Часть 34
15 сентября 2024 г., 23:40
Когда наступила ночь, а Висенья и Орис всё еще не вернулись, Эйгон не запаниковал.
— Переговоры, возможно, затянулись, — предположил он, — особенно если ведутся переговоры о капитуляции Севера. Они вернутся к рассвету.
Когда наступил рассвет, а Висенья и Орис не вернулись, Эйгон казался обеспокоенным, но в нем по-прежнему не было и следа гнева или страха.
— Возможно, они отдыхают, — сказал он. — Идет дождь со снегом. Я бы не стал винить Висенью за то, что она пережидает непогоду.
Я могла бы упомянуть, что много раз видела, как Висенья с готовностью улетает в непогоду, но у Рейнис только что отошли воды, и это положило конец любым спорам.
Когда на второй день опустились сумерки, а Висенья и Орис не вернулись, Рейнис была в муках родов. Они продвигались далеко не так быстро, как у меня.
Повитухи осматривали ее каждый час, но каждый раз убеждали, что она не готова начать выталкивать ребенка. Эйгон расхаживал взад-вперед по коридору, как пойманный лев, крадущийся за прутьями клетки. Дождь снаружи утих, и дул свежий осенний вечер.
— Если они не вернутся к утру, я пойду на Север, — решил Эйгон.
Викон Грейджой прислал ворона с Орлиного мыса, требуя новостей о сыне. Я не знаю, чего он ожидал от нас; мы знали не больше, чем он. Он был в ярости, что Эйгон вмешался в последний момент и запретил ему присутствовать на переговорах. Рейнис думала, что присутствие Викона «напрасно обострит» ситуацию — возможно, боялась, что он будет злорадствовать перед Старками или, что еще хуже, впадет в истерику обезумевшего отца и будет умолять вернуть сына.
Однако к рассвету Рейнис разрешили начать тужиться после целого дня неподвижной работы. Она измучена, и глаза остекленели. Эйгон колебался; затем он не улетел с Балерионом. Вместо этого сидел у ее постели, держал за руки, подбадривая ее.
Я вспомнила, как запретила Орису входить в комнату, пока рожала Давоса; Я не сожалела об этом и не чувствовала вины за то, что лишила его шанса увидеть рождение сына — это казалось просто еще одной уступкой. Разве я не предоставила ему достаточно доступа к своему телу? Но Рейнис, казалось, успокаивало присутствие Эйгона; она рыдала у него на груди, как маленькая девочка, всхлипывая при каждой схватке.
Когда младенец выскользнул, пуповина была туго обмотана вокруг его горла. На несколько мгновений я перестала дышать, задаваясь вопросом, что бы мы делали, если бы родился мертвый. Но затем повитуха одним плавным движением распутала пуповину и начала массировать и шлепать младенца — целая головка тонких светлых волос, скользких от крови и слизи, в отличие от Давоса, который родился лысым. И казался таким маленьким — наверняка вдвое меньше моего при рождении.
После очередного напряженного момента ребенок издал слабый крик.
— Девочка, — объявила повитуха. — Ваша светлость, моя королева, у вас прекрасная дочь.
Рейнис застонала, уткнувшись лицом в подушку; я не уверена, от разочарования или просто усталости. Эйгон выглядел удрученным, закусил губу, глаза сузились, но он стер разочарование с лица, когда младенца положили на грудь Рейнис, чтобы покормить.
— Я схожу за кормилицей, — сказал он. — Вы не можете ожидать, что пойдет молоко, у нее всё еще кровь.
— Было несколько маленьких капелек, — начала повитуха, но он вышел из комнаты, как будто только что закончил смотреть представление ряженых.
Я уставилась на маленькую принцессу, пока она пыталась кормиться грудью. Рейнис выглядела совершенно отрешенной, уставившись в потолок, лицо осунулось от шока и истощения. Я подошла к ней и протянула чашку с водой, чтобы она напилась; она ничего не сказала, даже не взглянула на меня.
Кормилица прибыла несколькими минутами позже, но Эйгон не вернулся, что меня удивило. Взбешен рождением дочери и ушел куда-то дуться? Когда прошло полчаса, а он всё еще не вернулся, я сама выбежала из комнаты, стремясь скрыться от запахов и зрелища выхода плаценты.
Когда непосредственная опасность родов миновала, мой страх за Ориса нахлынул так, словно внутри меня прорвало плотину; грудь сдавило, и было трудно отдышаться, когда я торопливо поднималась по лестнице, придерживая юбки. Я пыталась сказать себе, что просто боюсь отсутствия его поддержки и защиты, что я не хочу быть здесь, при дворе, без него, но меня трясло, когда я наконец добралась до солярия Эйгона.
Я не потрудилась постучать; просто толкнула дверь обеими руками и обнаружила, что он сидит за столом, уставившись на письмо.
— Прилетал ворон? — Спросила я.
Он ничего не ответил.
Меня охватил настоящий ужас. Что, если они оба мертвы? Я не могла стать вдовой. Я бы не стала. Эйгон выдаст меня замуж за какого-нибудь лакея, и я захочу покончить с собой в течение недели. Я резко выдохнула и подошла к столу, схватив пергамент.
Он отреагировал не сразу, словно пораженный наглостью, но затем крепко схватил меня за запястье, пока я вчитывалась в слова. Но он не вырвал письмо у меня из рук.
— Я не посылал за тобой, — сказал он вместо этого. — Убирайся!
Но он также не отпустил запястье. Несмотря на гнев в голосе, он казался почти довольным, что есть с кем поделиться этим.
— Это не имеет никакого смысла, — пробормотала я хрипло. — Что… Они, должно быть, лгут. Зачем Вхагар… Вхагар стара, но не взбалмошна, она не стала бы просто взрываться на переговорах без причины… — По крайней мере, это то, что я сказала себе. Насколько хорошо я на самом деле знала кого-либо из драконов? Они разумны, но всё же оставались животными, ненадежно прирученными животными, способными на массовое уничтожение, даже случайно.
— Конечно, они лгут, — прошипел он. — Всё это было уловкой. Они хотели взять их обоих в плен, сбежала только Висенья.
— Но если она сбежала, почему не… — Я замолчала.
Где она, если сбежала? Почему не вернулась прямо в Королевскую Гавань? Единственным возможным ответом было то, что либо она ранена и не могла улететь очень далеко, либо Вхагар ранена и не могла улететь очень далеко, либо…
Эйгон внезапно поднял на меня глаза, и впервые я увидела в них неподдельный, неприкрытый страх. Это был не уверенный в себе, харизматичный молодой король, ухаживающий за простолюдинами, или мелкий тиран, рычащий на Ориса или на меня, когда у него не получалось добиться своего, но человек, стоящий перед лицом смерти.
Он отпустил мое запястье; он держал меня так крепко, что остались отпечатки пальцев. Я почти не почувствовала боли; я отложила письмо и пошатнулась. На мгновение мне пришлось опереться на стол, давясь словами.
— Если у них… Если у них Орис, то… Я не понимаю, как…
— Они хотят немедленного прекращения набегов и освобождения всех высокородных пленников, удерживаемых железнорожденными, — сообщил Эйгон.
Он провел рукой по письму, затем разорвал пополам и сунул в свечу, освещавшую его стол, бросив горящие клочки на каменный пол, где они засохли в темноте, искры тут же погасли. Затем поднес руку к свече. Я втянула воздух и смотрела, как маленькое пламя лизнуло кожу ладони; он даже не вздрогнул.
Я попыталась понять, оставило ли пламя след от ожога на руке, или легенды были правдой, и он действительно не мог обгореть — что абсурдно, потому что я уже видела Эйгона загорелым раньше, и он загорал, так что, несомненно…
Он встал, и я отскочила назад; я на несколько дюймов выше его, но, похоже, в тот момент это не имело значения.
— Я собираюсь найти сестру, — заявил он.
— Подожди, но ты даже не знаешь, где она, — зачастила я. — А как же Орис? Что ты…
— Я ухожу, — сказал он, произнося слова так четко, что практически выплюнул их мне в лицо. — В мое отсутствие регентом будет Рейнис.
— Рейнис только что родила!
Он сделал шаг ко мне, и я ударилась спиной об одну из пыльных книжных полок. Не думаю, что он пытался угрожать; казалось, он совершенно не осознавал — или ему наплевать — на ярость и отчаяние, исходящие от него подобно штормовым волнам.
— Я знаю, — кивнул он, — и поэтому информирую двор, что в случае каких-либо неприятностей леди Аргелла Дюррандон вынесет решение по всем делам.
— Что? — Недоверчиво переспросила я. — О чем, черт возьми, ты думаешь? Я тебе даже не нравлюсь!
Он рассмеялся, как будто это самая смешная вещь, которую он слышал за весь день.
— Дай мне слово, что будешь соблюдать мои законы и поддерживать здесь мир, пока меня не будет, — потребовал он.
— Что вы собираетесь делать? Вы собираетесь напасть на Север?
— Я собираюсь найти Висению и вернуть ее домой, — сказал он.
— Я ни на что не соглашусь, пока не дашь мне слово, что не позволишь убить Ориса! — Огрызнулась я.
У него отвисла челюсть; он действительно сделал шаг назад в шоке, оглянулся на меня, как будто ослышался, а затем сказал:
— Я с тобой не торгуюсь, я приказываю тебе, ты меня понимаешь?
— Да, а теперь дай слово, что не нападешь, пока мы не узнаем больше! Если Орис умрет, ты хочешь быть тем, кто виноват?
— АРГЕЛЛА! — взревел он.
Я на мгновение склонила голову, затем снова посмотрела на него, по лицу текли злые слезы.
— Я найду Висенью, и не более, — прохрипел он.
— Я поддержу ваш двор, — выдавила я. — Я никому не расскажу о письме, не волнуйтесь.
— Не говори Рейнис, — попросил он, проводя рукой по лицу. — Это слишком для нее.
— Она твоя королева, — сказала я с сомнением.
— Она нездорова. Ей нужно отдохнуть, а не волноваться из-за этого. — Он обвиняюще указал на меня. — Делай, как я говорю, ты, гребаная мегера. Боги милосердные, я не могу представить, как Орис… — Он покачал головой. — Ты раздражающая, неестественная, самодовольная сука! Ты знаешь это?
— Ну, ты… — Я передумала. — Да, — сказала я через мгновение. — Я знаю.
— Хорошо! — Рявкнул он. — Вот почему я оставляю жену и дочь на твое попечение! Убирайся, чтобы я мог переодеться! — И он практически вытолкал меня за дверь.
Я прошла по длинному коридору, прежде чем поняла, что только что вступила в перепалку с королем, несколько раз бросила ему вызов в лицо и каким-то образом избежала столкновения со всеми последствиями. Что-то истерическое заклокотало в горле, но я проглотила это обратно, желудок скрутило.
Я подумала об Орисе. Подумала о нем в цепях, как когда-то я. Я хотела почувствовать искру удовлетворения, какую-то крошечную толику мести, но я не почувствовала, я не могла. Я хотела, чтобы он был в безопасности и знал, что мне действительно не всё равно, выживет он или умрет.
Я пошла в детскую. Давос еще слишком мал, чтобы самостоятельно сидеть, но он бодрствовал в кроватке, несмотря на то, что пора послеобеденного сна, и он заворчал и улыбнулся, когда увидел меня. Я взяла его на руки, понюхала его голову, пытаясь уловить этот странный сладкий детский запах, и села с ним на подоконник с видом на гавань.
Я всё еще сидела там, наблюдая вместе с ним, прижав его маленькую ручку к стеклу, когда мы увидели, как Балерион взмыл в серое небо с ревом, который потряс весь Эйгонфорт до основания.
Я вздрогнула, но Давос никогда не представлял мира без драконов, и он хихикнул, решив, что всё это грандиозная шутка.
