Stolen Thunder | Украденный Шторм

Мое пребывание на посту регентши было милосердно коротким, по крайней мере, я так думала. Эйгон отсутствовал шесть дней. Рейнис отказалась назвать дочь, пока он не вернется, и малышка большую часть времени проводила в детской с Давосом. «Двое детей без отца», — подумала я и пожалела их и себя, когда меня не вызывали на краткие собрания, чтобы обсудить, как реагировать на угрозы Севера.       Викон Грейджой не хотел отзывать железнорожденных, но приказал им покинуть Барроутон в надежде, что это может привести к освобождению Горена. Я подумала, что, скорее всего, Викон бросил Барроутон, потому что понял, что никогда не сможет удержать его. Рисвеллы окружили город и угрожали сжечь его сами, невзирая на находящихся внутри пленников, если железнорожденные не уйдут. Многие северные лорды дали понять, что предпочли бы видеть свои семьи мертвыми, чем оставить пленников железнорожденных.       Лорд Селтигар и лорд Веларион пришли в ярость, что Эйгон назначил регентом меня, а не кого-либо из них. На самом деле я не винила их; я просто молодая мать, а они оба — испытанные воины. Но я поняла, почему Эйгон не предпочел одного другому; они проводили всё свое время во вражде. Эйтан Веларион высмеял Криспиана Селтигара как землеройку, считающую гроши, а Эйтан Веларион, по словам Криспиана Селтигара, был похотливым шутом. В тот момент их объединяло только презрение ко мне.       — Король был не в своем уме, когда уходил, — заявил Криспиан Селтигар, продолжая приглаживать песочно-светлые волосы, оставшиеся на почти лысой голове. — Он не хотел обременять вас такими обязанностями, миледи. Вы больше подходите для ухода за королевой Рейнис и маленькой принцессой.       Эйтан Веларион даже не пытался изобразить учтивость.       — Следи за собой, женщина, — сказал он, перегибаясь через стол между нами. — Ты думаешь, мы все настолько слепы к твоей жадности? Сначала обвела Ориса вокруг своего мизинца, теперь короля? Хорошо известно, что ты бросилась на…       — Продолжи, — перебила я его, немного иронично. — Закончи эту мысль. Сделай это. Я немедленно расторгну помолвку твоей дочери с лордом Коннингтоном.       Он покраснел.       — У вас нет полномочий делать такие вещи. Это устроил лорд Дюррандон, а не его жена.       — Лорд Дюррандон, возможно, мертв, — злобно напомнила я. — Лучше молись, чтобы это было не так. Руперт Коннингтон отчитался перед моим отцом, а теперь он будет отчитываться передо мной. Покиньте нас, милорд. Или король услышит об этом, когда вернется.       Он умчался, Селтигар поспешил за ним, хлопнув дверью у них за спиной. К счастью, за время отсутствия Эйгона не возникло серьезных проблем, за исключением обычной язвительности со стороны жалких придворных, которые постоянно осуждали грубые условия жизни в Эйгонфорте. И это действительно довольно уродливый маленький замок, — сплошь голое дерево, грязные полы и крысы, снующие по пиршественному залу. Это казалось почти смехотворным по сравнению с величием, с которым обычно вели себя Таргариены. В какой-то момент им пришлось бы реконструировать его или просто снести и построить новый замок, но я молилась, чтобы к тому моменту меня уже давно не было.       Иногда я ходила посмотреть на Железный трон. Я видела Эйгона сидящим там всего несколько раз; я не могла представить, что буду проводить на нем время, кроме как ради приличия. Он выглядело неудобно, и более того, гротескно велико, почти комично, и асимметрично, странно наклоняясь, как будто может в любой момент распасться на отдельные лезвия. Я никогда не осмеливалась на большее, чем подняться по нескольким холодным железным ступенькам, ведущим к трону; всё это похоже на стальную пасть, готовую раскрыться вокруг того, кто достаточно глуп, чтобы взгромоздиться наверх.       Но в основном я была там, чтобы улаживать обычные домашние споры или опасения по поводу еды, припасов и денег. Иногда из Королевской Гавани приходили люди в лохмотьях, чтобы расспросить меня об ужасных преступлениях — убийствах, изнасилованиях, грабежах — и что делать с обвиняемыми. Я не заинтересовна в чьей-либо казни, а в Эйгонфорте не было подходящих темниц, поэтому их пришлось держать в одном из зданий портового управления на берегу гавани.       Однажды ко мне пришла группа женщин — не с какими-то особыми жалобами, а как бы для подтверждения того, что я действительно существую. Я поняла, что для них я более доступна, чем Рейнис или Висенья. Не в том смысле, что я дружелюбнее, а в том, что не выглядела нечеловечески великолепной.       Я выглядела как обычная женщина, хотя и дворянка, и со мной не связано никаких грандиозных мифов, и каким-то странным образом мысль о том, что я пострадала — что меня взяли в плен, что унизили, заставили выйти замуж за человека, который в глазах многих из них немногим больше обычного военачальника, — сделала меня близкой к ним. Жизнь обошла меня стороной, и это сделало меня более нормальной.       — Мы молимся за лорда Ориса, — сказала мне одна из них, рыбачка, хотя выражение лица говорило о том, что она может отменить эти молитвы в любой момент. — Нехорошо отнимать у ребенка отца, а у этих северян нет чести.       — Они смогли убить королеву, — влезла ее дочь. Мать дала ей подзатыльник.       — Она очень сожалеет, миледи, — сказала мне рыбачка. — Она не это имела в виду. Не говорите королю, что она сказала такую глупость.       — Молитесь за моего мужа и королеву Висенью, — ответила я. — И за короля, чтобы он правил мудро и милосердно. — Я добавила это как запоздалую мысль.       Они попросили показать Давоса, поэтому я велела его вывести, и они ворковали над темным пушком, появившимся на ранее лысой голове. Когда он тянул крошечные ладошки к моим пальцам и крутился у меня на коленях, все восхищались тем, каким сильным и свирепым он был, настоящий Штормовой король. А потом они, конечно, вспомнили, покраснели и ушли, перешептываясь.       Шестой день был ясным, и Эйгон вернулся. Рейнис вышла ему навстречу, впервые после родов встав с постели. Но ей пришлось опереться на меня, и когда мы увидели его с женщиной на руках — Висенья ниже брата и сестры, но никогда раньше не казалась такой маленькой — Рейнис закричала во весь голос и чуть не упала на колени.       Единственными ранами Висеньи были несколько царапин и ушибов, возможное сотрясение мозга и загноившаяся стрела в плече. Сама рана от стрелы могла бы быть в порядке, если бы мейстер увидел ее сразу после этого, но нам так не повезло.       Вместо этого она поднялась в небо с полуослепшим драконом, несколько раз чуть не разбилась насмерть, и когда Вхагар приземлилась на одиноком острове Длинная Сестра в Укусе — возможно, ошибочно полагая, что вернулась на Драконий Камень со своим всадником, — Висенья осталась там, с гниением, замерзая от холодных ветров и дождей в изодранной одежде, пытаясь предотвратить смерть, не имея возможности послать за помощью.       Я видела инфицированные раны у солдат, переживших вторжение Ориса в Штормовые земли. У нее сильная лихорадка, глаза слезились, и красное раздражение от инфекции распространилось по всей шее.       — Она никогда раньше не болела, — сказал Эйгон. — Она наступила на гвоздь в одиннадцать, и с ней всё было в порядке. Рана даже не загноилась. С ней всё будет в порядке. — Я не уверена, утешал ли он Рейнис или себя.       Висенья не моя сестра и уж точно не друг. На самом деле она никогда не была добра ни ко мне, ни даже к Орису. Она много раз ругала меня, не выражала никакой вины за невинную гибель людей, которой потворствовала и способствовала, обладала отвратительным, жестоким чувством юмора и вообще была неприятным человеком.       Но она имела значение для Ориса, и в некотором смысле имела значение для меня, хотя я не чувствовала к ней любви или привязанности. Я не чувствовала ни триумфа, ни злобы из-за того, что она бредила, страдала, окруженная братом и сестрой, призывавшими ее бороться, не сдаваться.       «И если она умрет», — подумала я, «если она умрет, не будет никакой надежды предотвратить новую войну».       Через двенадцать часов после возвращения, глубокой холодной, тихой осенней ночью, дыхание Висеньи участилось, а затем прекратилось. Рейнис, лежавшая рядом с ней, подняла голову, фиалковые глаза были огромными и стеклянными на лице в форме сердца. Она провела рукой по виску Висеньи, затем застонала и поцеловала сестру в щеки и нос, рыдая в распущенные волосы.       Эйгон, сидевший на стуле рядом с кроватью, проснулся. Я посмотрела на него через всю комнату. Он напряженно встал и навис над сестрами — одна мертвая, другая живая — а затем взял безвольную руку Висеньи. Под ногтями у нее оставалась грязь. Он сложил ее руки на груди, затем достал меч Темная Сестра из ножен и вложил ей в руки. Сиреневые глаза Висеньи открылись после смерти, и она невидящим, почти любопытным взглядом смотрела на брата, когда он натягивал простыню ей на лицо.       Эйгон ничего не сказал ни Рейнис, ни мне. Он повернулся и вышел за дверь спальни.       Я взглянула на Рейнис, которая что-то шептала трупу сестры, и бросилась за ним.       — Ваша светлость! Ваша светлость, подождите! — Он игнорировал меня всю дорогу вверх по винтовой лестнице; направлялся в оружейную. — Эйгон, просто подумай, — взмолилась я, — пожалуйста, если ты нападешь на них, что они сделают с Орисом…       Он повернулся ко мне, и мы чуть не врезались друг в друга.       — Моя сестра, твоя королева, мертва, а ты разглагольствуешь и умоляешь об Орисе? — Прошипел он.       — Орис — твой брат, — выдохнула я. — Ты хочешь потерять еще одного брата или сестру?       Он ударил меня так сильно, что я увидела звезды и пошатнулась, держась за стену. Я заикающе ахнула, пытаясь дышать, лицо горело от боли. Я осторожно пощупала языком зубы. Когда мне удалось выпрямиться, я увидела мальчишеский стыд в темных глазах, но тон его остался холодным и бесстрастным.       — Орис мне не брат, — высказал он. — Это грязный слух, и если вы повторите его снова, то будете сурово наказаны. Он в плену у врагов. Они уже убили мою сестру, мою жену. Ты хочешь, чтобы я сидел здесь и ждал? Чего? Чтобы они исцелили твоего мужа и прислали нам его член? Чтобы они злорадствовали и пили за смерть Висеньи в своих холодных залах? Я собираюсь показать им, что значит бросить вызов Дому Таргариенов, убить их законную королеву. И Орис не пожелал бы ничего меньшего, потому что он мой верный вассал.       Я хотела что-нибудь возразить, но мой рот наполнился кровью; я прикусила язык, когда он ударил меня. Я попыталась незаметно выплюнуть это в руки, но он увидел, что мой подбородок покрыт кровью и я кашляю. Он позвал охранника, чтобы тот отвел меня обратно вниз, к Рейнис.       Сначала Рейнис не подняла глаз, когда меня проводили обратно в комнату, но когда она это сделала, то взвизгнула и рявкнула: «Кто ее ударил?» охраннику.       Охранник что-то пробормотал и ушел.       — Король? — Недоверчиво переспросила Рейнис, а затем посмотрела на меня, ожидая, что я буду это отрицать. Я занялась полосканием рта кувшином с водой, оставленным у кровати.       Рейнис вышла из комнаты, и я некоторое время слышала яростные крики, отражающиеся от стен. Позже, когда она вернулась, то с Эйгоном, который облачен в черные чешуйчатые доспехи, шлем под мышкой и Черное Пламя на поясе.       — Я приношу извинения за то, что ударил тебя, — сказал Эйгон. — Я позволил своему темпераменту взять верх надо мной. Это было неуместно. — Его голос был тонким и вкрадчивым, как будто это всего лишь очередная формальность.       Рейнис посмотрела на него с яростью и отвращением, но ничего не сказала о его планах, только попросила:       — Возвращайся скорее. Не оставляй меня здесь снова в неведении. Мы с Висейной ждем тебя.       Висейна? Я понятия не имела, кто бы это мог быть. Какая-то кузина Веларион? И тогда я поняла, что Рейнис имела в виду их дочь. Они назвали ее. В честь Висеньи и их матери Валейны.       Я прижимала к щеке кусок льда, завернутый в ткань. Я ничего не сказала, потому что сказать нечего. Но посмотрела на него с ненавистью.       — Я знаю, ты поможешь Рейнис править в мое отсутствие, — заявил Эйгон, как будто это могло оказаться каким-то продуманным подарком мне в качестве компенсации за то, что он сделал.       Я провела языком по распухшим губам и ничего не сказала.       — Я верну Ориса домой, — добавил Эйгон.       «Сделай это», — подумала я. «Верни его домой. Я надеюсь, что ты это сделаешь. Верни его домой, чтобы он увидел, кем ты стал, чтобы он мог сказать мне, что я была права, чтобы он мог убить тебя». Но это детские, мстительные мысли человека, которого треснули по лицу, как непослушного ребенка. На самом деле, по правде говоря, я боялась кое-чего похуже, чем смерти Ориса.       Я боялась, что Эйгон приведет его ко мне, а Орис вздохнет и будет выглядеть огорченным, но скажет мне, что не может ослушаться короля, и что мне нужно постараться быть более верной подданной и женой. Потому что я больше не хотела ненавидеть его, и поэтому мысль о том, чтобы снова испытывать к нему такие чувства, пугала меня больше всего на свете.