Stolen Thunder | Украденный Шторм

Орис пробыл месяц без руки, когда ему сказали, что король сжег Винтерфелл.       В Старом замке, одной из самых южных крепостей на Севере, — если не считать Кремневый Палец и Сероводье, — Ориса содержали не так, как содержали бы большинство заключенных. Он никогда не видел камеры внутри. Ему предоставили роскошные покои; фактически, покои лорда, которые занимал лорд Уолтон Локк, пока Уолтон Локк не утонул в Перешейке, спасаясь от пламени Вхагар.       Его вдова, леди Локк, могла бы встретить Ориса с презрением, яростью и ненавистью. В конце концов, он присутствовал при смерти ее мужа, и он высокопоставленный член вторгшихся сил, терроризировавших ее королевство. Вместо этого леди Локк, хотя и не отличалась теплотой, относилась к нему со всей учтивостью. Она хрупкая женщина, выглядевшая старше мужа. У нее трое сыновей, все близкого возраста, которые были хорошими друзьями принцев Старков.       Орису разрешалось свободно бродить по замку, — при условии, что он оставался в пределах видимости охраны. Его кормили сытно и разрешали читать или писать всё, что пожелает, хотя ни одно из писем так и не было отправлено. Он никогда не обедал с леди Локк, но часто с ее стюардом и его семьей.       Жена стюарда черноволоса и голубоглаза, напоминая Орису Аргеллу, хотя волосы у нее прямые и тонкие, а сама она маленькая сутуловатая женщина. В голосе слышались грозные нотки, когда она сердилась, но она души не чаяла в маленькой дочери, которая иногда сидела на коленях у Ориса и снимала повязки с его культи.       Орис предпочел не признавать обрубок. Невидимые пальцы по ночам сводило фантомными болями, и он больше не мог даже резать себе мясо. Ему приходилось быть осторожным, поднимаясь и спускаясь по лестницам, опираясь только на одну руку, чтобы удержаться от падения, а верховая езда не то чтобы невозможна, но сесть на лошадь с одной рукой оказалось гораздо сложнее, чем ожидалось.       Орис знал, что мейстер Локк не виноват в том, что у него нет руки. Каждая кость в правой руке раздроблена, и вся она сгнила бы и убила его, если бы ее не отрезали. Но им пришлось запихнуть ему в горло маковое молоко и привязать к стулу, чтобы раздеть, и всякий раз, закрывая глаза, он видел блеск пилы для костей в свете камина.       Мейстер ни в чем не виноват, но Орис всё равно ненавидел его за это. И ненавидел Старков за то, что они не сдались, и ненавидел Висенью за попытку запугать их, и птиц за то, что они напали на Вхагар, и ненавидел Брандона Сноу, если это правда, что мальчик был колдовским оборотнем. И он ненавидел Эйгона за то, что тот не пришел за ним, за то, что он не разрушил Старый замок по кирпичику вместе с Балерионом.       И ненавидел себя, потому что без руки он всего лишь калека, никогда больше не будет размахивать мечом, никогда больше не сможет обнять жену обеими руками, он был бесполезен, мешок мертвого мяса, ожидающий, когда внутренности растекутся по полу, и иногда он подумывал о том, чтобы броситься с крепостного вала в серо-стальное море, которое билось о скалистые берега Старого замка.       Итак, когда ему рассказали, что сделал Эйгон, почти месяц спустя после случившегося, он не почувствовал ничего, кроме удовлетворения и гнева.       — Винтерфелл сожжен, — сказал стюард. — Вместе с Зимним городом. Город эвакуирован всего неделю назад, но те, кто находился внутри замка, считали, что там они в большей безопасности. Они пытались укрыться в криптах, но дым душил всех, кто спасался от пламени, а башни рушились на тех, кто пытался бежать через ворота.       Он знал, чего ждет Орис.       — Король Торрхен выжил; он был в Белой Гавани с тремя старшими детьми, снова поднимая знамена. Они думали, что король Эйгон нападет на город. Но королева Майена и двое его младших детей мертвы. Принц Джон и принцесса Серена.       «Джон и Серена Старк — дети четырнадцати и тринадцати лет», — подумал Орис. Он не должен праздновать их смерть или смерть их матери. Майена неприятная, мстительная женщина, но никогда не поднимала руку ни на кого из его родственников. Но он не чувствовал вины или горя из-за них, чувствовал только зияющую дыру внутри себя, чувствовал только фантомные боли в отсутствующей руке, и ему хотелось придушить стюарда за опечаленное выражение его лица.       Стюард глубоко вздохнул и добавил:       — Сыновья леди Локк остались в Винтерфелле, чтобы защищать королеву Майену и ее детей. Они тоже мертвы. Все они.       Теперь у леди Локк никого не осталось. Муж и сыновья умерли с разницей в несколько недель.       Орис должен молиться, чтобы Торрхен Старк сдался. Глупый человек уже пожертвовал женой и двумя детьми ради своей гордости; нужно ли ему видеть, как Белая Гавань тоже будет сожжена? Но он хотел увидеть, как убьют Торрхена Старка, хотел увидеть, как они все умрут, хотел вернуть руку, и жену, и сестру, и он знал, что к настоящему времени Висенья, должно быть, мертва, потому что иначе она была бы с Эйгоном, Вхагар пришла бы за ним, так что она, должно быть, мертва.       Орис пытался молиться, чтобы подавить ярость внутри себя; он всегда почитал Семерых, чтобы угодить матери, поэтому он пытался, у него получалось, но он ненавидел богов за то, что произошло, и ему почти хотелось умереть, чтобы лично поругаться на них. Когда он увидел себя в зеркале, то возненавидел человека, которым стал. Он так сильно похудел за короткое время, лицо осунулось и побледнело, темные глаза стали огромными, как у жука, волосы сальными и жидкими.       Когда он увидел себя обнаженным перед тем, как принять ванну, ему захотелось блевать. Он похож на недоразвитого мальчика, а не на мужчину, который много раз зарекомендовал себя как воин, и не на рыцаря. Он подумал о насмешке, которая могла бы отразиться на лице Аргеллы, когда она увидит его культю, представил, как она с отвращением отстраняется от его прикосновений, обнимает их сына, защищая его от калеки, бесполезного отца, и подумал о том, чтобы утопиться в ванне.       Орис задавался вопросом, что произойдет, если Эйгон сожжет Старый замок. Какой вообще смысл завоевывать Север после этого? Королевство всё равно погрузилось бы в голод и анархию. Хотел ли Эйгон править одичавшими, умирающими от голода людьми, убивающими друг друга ради выживания с приближением зимы? Хотел ли он потратить деньги на восстановление Белой Гавани или Зимнего города?       Или он просто сжег бы все поселения на Севере и превратил их в пепельную пустошь? Потерпел бы это остальной Вестерос? Балерион сделал Эйгона королем. Не корона, не Черное Пламя, и не трон. И если всадника на драконе можно было убить…       Балерион умен, но не человек. Балерион не смог бы продолжить войну, если бы Эйгон был убит. Балерион не мог ни за кого отомстить.       Орис лежал на кровати, разглядывая драпировки, когда к нему привели леди Локк, через пять дней после того, как стюард сообщил ему, что Винтерфелл сгорел. Она всё еще была хрупкой женщиной, но в глазах горели ненависть и отчаяние.       — Король Торрхен пригрозил казнить тебя и любых других заключенных, если Белая Гавань подвергнется нападению, — сообщила она.       Орис встал.       — И ты будешь выполнять его приказы? — Он не хотел говорить так громко, но навис над ней и почувствовал, что гнев и горе — единственное, что удерживает ее от того, чтобы выбежать из комнаты.       — Мои сыновья мертвы, — сказала она.       — Моя сестра мертва, — выговорил он. Он не должен называть Висенью так, но сейчас ему всё равно, и сестры больше нет.       — Я хочу, чтобы это закончилось, — выпалила она. — Ты должен поклясться мне своим мечом, своей честью, что это закончится.       — Что? — Он был сбит с толку.       — Я дам тебе парусную лодку, — продолжила она. — Сегодня тихая ночь, а завтра будет хороший ветер. Ты мог бы добраться отсюда до Сестер за полтора дня. Затем, оттуда, переправься на корабле через Укус в Речные земли. Или напиши своему королю, и пусть он придет спасти тебя. — Ее губы презрительно скривились.       — Зачем тебе освобождать меня? — Спросил он. — Торрхен заклеймит тебя как предательницу и казнит.       — Торрхен может умереть в течение нескольких дней, — скривилась она. — И ты думаешь, меня волнует, что он со мной сделает? У меня ничего нет. Он и Эйгон забрали всё. Мужа. Маленьких мальчиков. — Ее голос охрип от эмоций.       — Твой мейстер искалечил меня, — сказал он. — Ты думаешь, Эйгон прислушается к моим мольбам о мире? Он отправит меня к Стене в тот момент, когда я открою рот. Меня бы назвали жалким трусом, евнухом.       — Я думала, ты сын повелителя драконов Таргариенов, — фыркнула она. — И вот ты стоишь и скулишь, как побитая собака. Прекрасно. Оставайся здесь и сдавайся, Баратеон.       Долгое время никто не называл его этим именем.       — Нет, — сказал Орис. — Я пойду. Отдай мне меч. И Семиконечную звезду.       Он поклялся ей, что своей честью положит конец войне на Севере и спасет Белую Гавань от драконьего огня, что было невыполнимым обещанием, как и все рыцарские клятвы. Орису в тот момент было всё равно.       Однажды он поклялся защищать невинных, а затем помогал разграблять города в Эссосе. Когда-то он поклялся защищать женщин и детей, но он убил женщин и детей на поле боя. Все клятвы были грузом на шее мужчины, а этих всего две.       Его меч странно ощущался в левой руке. Он ненавидел это ощущение. Он вложил его в ножны.       Ему дали смену одежды, теплый плащ и новые ботинки. Парусная лодка не предназначалась для долгого путешесвтия, но в юности ему случалось и похуже с меньшими затратами, когда он плавал от Драконьего Камня до Дрифтмарка просто ради развлечения. Но это было в летнюю жару, когда перед ним расстилалось сверкающее синее море, а по волнам прыгали дельфины. Теперь на него налетал ветер, паруса натягивались, как мембраны, и ему приходилось всё делать одной рукой.       Возможно, леди Локк надеялась, что он утонет в море и заберет дело из ее рук. Она заявила бы, что в своем горе он ускользнул и сбежал. Возможно, Торрхен сжалился бы над ней. Эйгон бы этого не сделал.       Полтора дня растянулись в три, а он не видел никаких признаков Сестер. Когда он всё-таки заснул, ему приснилась Штормовая королева, левиафан. Белая рука размером с лодку, и она обхватила ее ладонью. Когда левиафан вынырнула из-под воды, последовавшая волна захлестнула его, сбив с ног. Ее глаза были лампами из расплавленного янтаря, из носа шел пар, как из ноздрей дракона, губы широко растягивались, обнажая зубы, похожие на копья из слоновой кости. Когда она заговорила, голос прогремел, как раскат грома.       — Маленький морячок имеет обыкновение тонуть, — сказала она. — Маленький морячок должен искать убежища у меня в зубах. — И ресница скользнула по ее щеке и упала к его ногам. Длинная, как ветка.       — Ты похожа на мою жену, — ответил он. — Только больше.       — Твоя жена? — И она запрокинула голову и рассмеялась, как ураганный вой, и молнии заплясали в мокрых черных локонах, как бриллианты. — Твоя жена уже забыла тебя, маленький морячок. Ты думаешь, она хочет половинку мужчины? Ползи у меня между зубов. Ты приятный маленький кусочек и, возможно, на вкус как дракон.       — Я должен вернуться домой, — сказал он.       Она схватила его за плащ двумя пальцами; он болтался там, дрыгая ногами.       — Ты ублюдок, маленький морячок, — шипела она. — Полукровка. У тебя нет дома. Всё, что ты делаешь, это крадешь, разоряешь и предаешь. Обустрой дом в моей глотке. Внутри меня целые армии. Они ждут команды.       И во рту у нее он увидел мечи, щиты и лица мертвых, горящих людей, наполовину превратившихся в воск и жир, пузырящиеся у нее на языке.       — Отпусти меня, — потребовал он.       — Очень хорошо, — промурлыкала она и отшвырнула его от лодки, затем снова рассмеялась и нырнула под волны.       Он очнулся, лежа на мелководье острова. Лодка разбилась о ближайший риф. Он едва помнит, как плыл здесь. Его культя обгорела. Что-то ползло по его ноге. Краб? Глаза покрыты коркой соли. Уши полны песка и воды.       Орис на мгновение заскучал по левиафану; она говорила как Аргелла, даже если собиралась его съесть. Или это сон? Во всех своих снах он тонул.       Он лежал на спине, глядя на молнии, мерцающие в небе над ним, а затем услышал хлопанье крыльев. Порыв горячего воздуха принес ему облегчение; потом безумно улыбнулся, когда дракон приземлился рядом с ним.