Stolen Thunder | Украденный Шторм

Кошмары вернулись, начавшись снова после того, как король сжег Винтерфелл. Сны были темными и холодными. Воздух обжигал, и я съежилась под колючим шерстяным одеялом в углу палатки. Запястья болели, а волосы были спутаны в беспорядке.       Любопытно, что я не напугана; чувствовала небольшие вспышки страха и гнева, вспыхивавшие, как вспышки жара, в груди, а затем угасавшие обратно. У меня потекло из носа; я вытерла его одеялом. Я услышала голоса мужчин за пределами палатки; они были громкими и неистовыми, но не сердитыми. Послышалось пение и знакомые звуки пьяного спотыкания. Кого-то вырвало неподалеку.       Я отодвинулась от полога палатки; я была обнажена под одеялом. Я наблюдала за тенями, отбрасываемыми жаровней на стены палатки. Один из них подошел ближе, хотя в палатке больше никого не было. У меня горели глаза; от слабого дыма или от слез, не уверена. Я подоткнула одеяло под мышки, как полотенце после ванны, и приложила липкие руки к горящей жаровне. Я даже не почувствовала жара. С ворчанием я опрокинула его. Тлеющие угли и покрытое мелом дерево рассыпались по земляному полу и затем добрались до стены палатки. Языки пламени взметнулись к потолку.       Пьяный разгул снаружи сменился криками шока и страха. Я стояла посреди ада и не чувствовала ничего, кроме холода, даже когда огонь лизал пальцы ног.       Я проснулась, тяжело дыша; сбросила все одеяла и меха и сильно дрожала. Любые следы лета исчезли из Королевской Гавани. С деревьев опадали листья, и от свежей зеленой травы не осталось и следа. Хотя снега в ближайшее время не предвиделось, в отличие от Речных земель и Долины, за ночь на окнах начали появляться первые покалывания инея. Я оглядела кровать, которая без Ориса казалась огромной. Одиночество снова подступило к горлу, и я презирала себя за это.       Я встала, пошатываясь, нашла тапочки и халат, натянув их на себя. Нужно сходить в детскую и проверить, как там Давос. Я начинала жалеть, что не позволила ему спать со мной в комнате, хотя каждая няня настаивала, что это неестественно и абсурдно для дворянки. Выходя из комнаты, я услышала нечто странное. Я остановилась, прислонившись спиной к холодному дереву двери, внимательно прислушиваясь. Этажом ниже послышались бегущие шаги, слабый звук повышенных голосов.       Я напряженно ждала несколько мгновений, но никто из охранников не ворвался наверх, подняв тревогу. Но страх перед убийцами никуда не делся. Насколько сложно будет одному проникнуть в Эйгонфорт? Север вряд ли можно назвать богатым королевством, но, несомненно, даже Старки могли позволить себе нанять нож или два. И теперь, когда они знали, что всадники на драконах вряд ли непобедимы… Я раздумывала, не вернуться ли в комнату и не запереть ли дверь, но мысль о Давосе в детской придала решимости. Даже если поблизости таилась какая-то опасность, я не могла оставить сына с несколькими беспомощными служанками для защиты.       Я отогнала страх и тихо побрела по коридору в детскую. К моему облегчению, поблизости стоял охранник. Он выглядел удивленным, увидев, что я блуждаю в такой поздний час, но не протестовал, когда я толкнула дверь. В детской тихо, как в могиле. Я увидела двух служанок, спящих в кроватках между колыбелями. В одной лежал Давос, в другой Висейна. Осторожно я подошла кроватке и обнаружила, что Давос проснулся и смотрит на меня. Он был храбрым ребенком; выглядел скорее любопытным, чем испуганным, когда увидел, как я внезапно появляюсь, нависая над ним глубокой ночью.       Сыну сейчас шесть месяцев; на самом деле шесть с половиной. Его темные волосы быстро отрастали, они были действительно черными, как у меня, а не темно-каштановыми и вьющимися, как у Ориса. Он узнавал знакомых людей, постоянно смеялся и улыбался, мог издавать воркующие звуки и переворачиваться с живота на спину. И он был тяжелым; я застонала, поднимая его на руки. К девяти месяцам он будет мощным карпузом.       Похлопав его по спине, я прошлась с ним взад-вперед, затем выглянула в заиндевевшее окно. К моему шоку, во дворе внизу двигались взад-вперед огни. Что-то не так. Зачем такому количеству охранников быть на ногах посреди ночи?       Я задавалась вопросом, действительно ли Эйгон планировал ночную атаку на этот раз. Я знала, что он нанесет удар по Белой Гавани со дня на день. Я отказалась от попыток урезонить его; у меня не было желания снова подвергнуться удару. Синяк и стыд прошли, но я всё еще хранила осколок ненависти в сердце, и мне трудно даже смотреть на него, когда он заговаривал со мной, потому что его голос приводил меня в бешенство.       Я задернула шторы на окне и подпрыгнула от неожиданности, когда дверь детской со скрипом отворилась.       — Аргелла?       Это Рейнис. Я обернулась, стараясь не выглядеть провинившимся ребенком. Это мое право навещать сына, когда захочу, даже глубокой ночью. Но она не выглядела недовольной, увидев, что я проснулась, скорее смущенной. Рейнис любила Висейну, но ей не нравилось ухаживать за капризным младенцем. Она действительно проводила время с Висейной, обычно час утром и за час до ужина, но ее облегчение очевидно всякий раз, когда приходила служанка, чтобы забрать ребенка.       Я не держала зла на Рейнис; насколько я могу судить, беременность, по сути, навязана ей Эйгоном. Что я собиралась делать, осуждать ее за то, что она недостаточно любила продукт инцеста и принуждения? Мне жаль Висейну, покинутую родителями, но няньки, которые заботились о крошечной принцессе, обожали ее, и дело не в том, что о ней заботились физически, хотя она медленно прибавляла в весе и всё еще была такой крошечной по сравнению с другими младенцами.       — Я искала тебя, — сказала она, входя в детскую. — Ты должна прийти немедленно.       — Что происходит? — Прошептала я.       Но Рейнис только протянула бледную руку.       — Оставь Давоса и приходи.       Я взяла ее за руку, но не отдала сына. Рейнис проводила меня из детской; казалось, к ней вернулась часть прежней энергии спустя месяц после родов. Хотя ей по-прежнему советовали подождать еще две недели, прежде чем предпринимать какие-либо энергичные упражнения, по крайней мере, она больше не прикована к постели, и часть ее былой страсти и юмора, казалось, вернулась.       Но в другое время я заставала ее погруженной в свои мысли, с книгой, открытой у нее на коленях на странице, которую она, казалось, не могла прочесть, и уставившейся в окно. Или она разрыдалась бы посреди игры на одной из своих любимых лютен или арф.       Я не ожидала, что она или Эйгон смирятся с внезапной смертью сестры; но я не могла забыть, что возмездием за эту единственную смерть стали несколько сотен человек, убитых в Винтерфелле. Возможно, это показалось небольшим числом по сравнению с Харренхоллом или Пламенным полем, но не для меня. Я представила, как выглядели бы несколько сотен человек, запертых на каком-нибудь стадионе, сгорающих заживо или задыхающихся от дыма, их тела громоздятся, как выброшенные игрушки, загораживают окна и двери, медленно тают друг в друге, как восковые свечи.       Рейнис, возможно, и возмущена вспышкой гнева Эйгона в мой адрес. Но не протестовала против того, что он сделал в Винтерфелле, и хотя я еще не слышала, чтобы она ликовала по поводу смерти Майены Старк и двух ее младших детей, я знала, что она сочла это уместным. Я пыталась поставить себя на место Рейнис. Но мои братья умерли естественной смертью, и я не помнила ни их смерти, ни даже своего отца, которого убил Орис. И всё же, по крайней мере, у моего отца в руках был меч. Драконий огонь не застал его врасплох.       — Эйгон уходит? — Спросила я, когда мы шли по коридору. — Я не хочу с ним разговаривать, Рейнис. Мне нет необходимости вмешиваться…       Она проигнорировала меня; мы остановились перед солярием Эйгона. По какой-то причине мысль о встрече с королем с сыном на руках напугала меня. Я не думала, что Эйгон когда-либо причинит вред Давосу; он души не чаял в моем сыне, как в любимом племяннике, которым, я полагаю, он и был. Но я всё равно застыла, пока Рейнис не подтолкнула меня локтем в комнату. От света ламп и потрескивания огня у меня заболели глаза; я моргнула, и Давос начал скулить, уткнувшись лицом мне в шею.       Затем кто-то хрипло произнес:       — Аргелла?       Я подняла глаза и увидела Ориса, — изможденного, забинтованного, с сальными волосами, правая рука прижата к груди тугой перевязью. У него не хватало правой кисти.       Я чуть не уронила сына.       — Орис? — Мой голос дрогнул.       — Позволь мне, — напряженное выражение лица Рейнис сменилось искренней улыбкой, и она забрала Давоса у меня.       Я сделала неуверенный шаг к Орису, затем остановилась. Его рука — его лицо — он был незнакомцем. Он сидел, но встал и неловко потянулся ко мне левой рукой. Я вздрогнула, когда наши пальцы соприкоснулись; его рука была ледяной. Но затем я шагнула вперед, столкнулась с ним, и его левая рука крепко обхватила меня. Обрубок правого запястья был прямо у меня под подбородком. У меня скрутило живот; от него отвратительно пахло, хотя из раны не хлестали кровь или гной под свежими повязками.       Через мгновение он отпустил меня.       — Орис вернулся к нам, — сказал Эйгон, и я испуганно подняла глаза. Я даже не заметила его, сидящего за столом, наполовину в тени. Его тон, однако, был далеко не таким взволнованным, как я ожидала.       «Конечно», — подумала я. «Орис искалечен. Конечно, он в ярости».       — Как… Ты сбежал? Они освободили тебя? — Возможно, Старки сдавались. Я почувствовала волну облегчения.       — Нет, — сказал Орис. — Ну… Леди Локк освободила меня, но не по приказу Торрхена.       — Ты… Как ты сюда вернулся? — Спросила я, сбитая с толку. — Ты плыл?       — Сначала, — сказал он.       Рейнис откашлялась; она усадила Давоса в кресло. Давос уставился на Ориса, которого, казалось, не узнавал, неуверенный, хочет ли он плакать или нет.       — Он добрался до Сестер, — уточнила она. — Где его нашла Вхагар.       Наступило долгое молчание. Огонь зашипел сам по себе.       Орис не мог встретиться со мной взглядом.       — Я… Вхагар привела тебя сюда? — Спросила я, задыхаясь. Мое сердце учащенно забилось. Я почувствовала легкое головокружение.       — Орис захватил Вхагар, — вставил Эйгон. — Хотя и оказал нам услугу, дождавшись наступления ночи, чтобы вернуться в Королевскую Гавань, и посадил дракона моей сестры подальше от города. Остаток пути проделал пешком. Несколько членов городской стражи нашли его у ворот вместе с другими нищими. Они не верили, кто он такой, пока он не показал им кольцо с печатью Дома Таргариенов.       Ничто в тоне Эйгона не указывало на облегчение, радость или благодарность за то, что его брат вернулся. Он даже не смотрел на Ориса; он смотрел на меня и Рейнис.       — Какая разница, во сколько он вернулся? — Спросила я. — Я… Разве это не…       — Это замечательные новости, — сказала Рейнис, хотя голос был напряженным. — Вхагар всё еще ранена, Орис считает, что она ослепла на правый глаз, но может летать. Ей понадобится отдых и тренировки, прежде чем ей можно будет доверить летать на дальнейшие расстояния или использовать в войне, но…       — Я подумал, что лучше прийти как можно более скрытно, — добавил Орис. — Потому что, если люди увидят меня на драконе королевы Висеньи, они…       — Не доказано, что Вхагар приняла тебя, — коротко сказал Эйгон. — Возможно, сжалилась над калекой, в котором признала родственника всадника. Своего единственного всадника.       — Эйгон! — Рявкнула Рейнис. — Что с тобой не так? Орис здесь, жив и здоров!       Давос заплакал.       — У него нет меча, и он каким-то образом обманул дракона моей сестры! — Эйгон зарычал. — Один из наших драконов! Вхагар предназначалась Висейне!       — Висейне месяц от роду! Ты ведешь себя абсурдно! — Рейнис подошла к Орису, взяв уцелевшую руку в свою. — Орис… Брат, мы так рады, что ты дома. Прости Эйгона. Ему нездоровится после смерти Висеньи…       — Ты винишь меня, — сказал Орис Эйгону. — Просто скажи это.       — Она не должна была умереть! — Воскликнул Эйгон, качая головой. — Она была слишком сильной. Ей суждено было пережить всех нас.       Я подошла к Давосу, чтобы взять его.       — Забери отсюда ребенка, — рявкнул на меня Эйгон. — Я не могу ясно мыслить, когда он воет.       Мои губы шевельнулись в проклятии, но с них не сорвалось ни звука. Я поцеловала Давоса в лоб и попросила охранника у двери позвать горничную. Его плач затих.       — Я сожалею, ваша светлость, — сказал Орис невыразительным голосом. — Я не смог защитить королеву и меня взяли в плен. Я сожалею, что меня не было рядом с вами. В мои намерения никогда не входило захватывать Вхагар…       — Ты думаешь, я не знаю о твоих намерениях? — Эйгон требовательно встает. — Мы все видели твои шрамы, Орис. Я знаю, что ты сделал. Как отправился к Балериону мальчишкой.       Лицо Ориса исказилось от стыда, ярости и сожаления.       — Мне было шестнадцать, Эйгон. Я был глупым, безрассудным юношей, я был жадным…       — Ты слишком на многое отважился, — сказал Эйгон. — Ты всегда так делал. И я защищал тебя! И твою мать от нашего отца! Я всегда защищал! И чем ты мне отплатил? Вхагар тебе не принадлежит! Ты не законнорожденный сын повелителя драконов, у тебя нет прав на наших драконов!       Губы Ориса побелели.       — Вхагар с тобой не согласна, — пробормотал он.       Пришла горничная. Я передала ей Давоса, который снова начал всхлипывать. Эйгон вышел из-за стола, когда дверь за горничной захлопнулась.       — Что ты только что сказал? — Спросил он.       Я вспомнила выражение его лица перед тем, как он ударил меня, и, не раздумывая, подошла к Орису и взяла его за правый локоть. Он отпрянул от меня, как ужаленный. Рейнис посмотрела на нас обоих и сказала:       — Эйгон, хватит! Мы все устали. Мы можем обсудить это утром. Пожалуйста.       — Я твой король, — заявил Эйгон Орису. — Ты, кажется, забыл об этом. Я всегда был твоим королем, с момента рождения. Всё, что у тебя есть, я дал тебе. Всё. Твое имя, оружие, солдаты, слуги, жена, наследника. Я отдал королевство и все его богатства тебе, Орис. Я могу забрать это так же легко.       — Вхагар, — тихо сказал Орис, — не согласна с тобой.       Даже Рейнис выглядела испуганной.       — Ваша светлость, — влезла я, прежде чем Эйгон смог заговорить снова. — Мой муж болен и ранен. Он едва держится на ногах. Он не может ясно мыслить. Пожалуйста, простите его дерзость.       Орис ничего не сказал. Глаза Эйгона сверкали в темноте, как аметисты. Меня тошнило.       — Ваша светлость, — повторила я. — Мы благодарны вам за всё. Пожалуйста. Я приношу извинения. — И я опустилась перед ним на колени. Я никогда раньше не делала ничего подобного, и если бы вы спросили меня днем раньше, я бы с радостью сказала, что лучше буду поджарена на открытом огне, чем когда-либо унижусь перед таким человеком, как Эйгон.       Но это было неправдой. Не тогда, когда я могла потерять всё. И Эйгон мог это сделать. Какой бы ни была связь Ориса с Вхагар, сейчас Вхагар здесь нет. У Эйгона сотни солдат и слуг, которые выполняли его приказы в одно мгновение. Он мог запереть нас обоих в покоях. Мог отрубить Орису вторую руку. Мог объявить наш брак расторгнутым, а Ориса предателем и выдать меня замуж за другого мужчину утром. Он мог казнить нас обоих и сам растить Давоса.       Через мгновение Орис тоже опустился на колени. Я почувствовала исходящий от него гнев рядом со мной. На мгновение наши роли поменялись местами. Он всегда был тем, кто отчитывал, сдерживал меня, убеждал не поднимать шума, подыгрывать, не высовываться. Теперь я та, кто сдерживал его. Понимал ли он теперь, каково это? Или он учился презирать меня, думать обо мне как о лицемерной трусихе, как я иногда презирала его?       Эйгон вышел из солярия.       — Эйгон! — Рейнис бросилась за ним, оставив нас там, преклоняющими колени ни перед кем, кроме теней на стенах.       Я встала, дрожа. Орис остался на коленях. Казалось, он превратился в камень. Когда я коснулась его плеча, он сказал:       — Оставь меня.       — Что происходит? — Спросила я. — Что случилось на Сестрах? Как ты… Ты сказал, что только настоящий Таргариен мог…       — Оставь меня! — Крикнул он, а затем еще глубже опустился на пол, уже не на колени, а сидя, свернувшись калачиком, как ребенок, и заплакал.       Я стояла рядом с ним, застыв, прежде чем неловко сесть рядом, но он не позволил мне прикоснуться к нему, и даже когда слезы прекратились, его худое тело содрогалось от тихих, сухих рыданий, как будто у него спазмы, как будто им владело нечто, пытавшееся вырваться из горла.