Часть 38
19 сентября 2024 г., 23:40
Я ожидала, что Орис захочет провести со мной время после двух месяцев разлуки. Но после возвращения с Севера он избегал меня так же, как в самые первые недели нашего брака. Он снова занял отдельную спальню, не навещал Давоса в детской, и хотя раньше я могла бы отмахнуться от этого, сославшись на то, что его задерживают встречи с Эйгоном, теперь они враждовали, так что я знала, что это не так.
Холодный дождь с мокрым снегом барабанил по крышам и окнам Эйгонфорта. Каждый двор был грязной ямой, а богороща напоминала болото. Те немногие листья, что остались на деревьях, полностью смыты. Это последняя неделя первого года от Завоевания. Я сама с трудом понимала новый календарь. Как это могло быть концом первого года от Завоевания, если завоевание не завершено? Эйгон не удерживал Север или Дорн.
Слухи с юга утверждали, что Мартеллы ликуют в своем роскошном дворце, в восторге от того, что у них есть всё время в мире, чтобы подготовиться к любым вторжениям, а Эйгон так увлечен укрощением дикого Севера. Мои собственные вассалы писали о мелких стычках с разбойниками, которые приходили с Красных гор, но дорнийцы не настолько глупы, чтобы пытаться развязать какую-либо войну со Штормовыми землями или Простором, рискуя навлечь на себя гнев Эйгона. Не сейчас, когда всё королевство знало, что он в глубоком отчаянии из-за Висеньи.
Через четыре дня с меня было достаточно. Я проснулась на час раньше обычного, заставила себя надеть изумрудно-зеленое платье, заплести косу и отправилась на поиски мужа. Орис был в постели, но не спал. Он смотрел на дождь, барабанящий по окнам, лицо пустое и опустошенное. То, что он мог быть глубоко подавлен потерей руки, не было для меня шоком. Вестерос поносил «калек» и жалел их. Орис мог бы научиться полагаться на левую руку в бою, но он никогда больше не смог бы пользоваться щитом, и хотя всё еще мог командовать людьми, он всегда искал насмешку или презрение в их глазах, когда отдавал им приказ идти на войну.
— Говорят, ты не ешь, — сказала я, присаживаясь на край кровати. Орис всегда был физически крепким человеком. Скорее худощавый, чем мускулистый, да, но высокий и сильный, молодой человек в расцвете сил. Но он, должно быть, похудел на добрых тридцать фунтов, если не больше, за несколько недель плена. Его грудь и живот впалые, ноги кривые. На вид ему ближе к сорока, чем к тридцати. По крайней мере, он вымыл волосы, но они прилипли к коже головы и шее, и впервые я заметила, что щетина у него седая, а не темная. Я всего на четыре года младше его, но если бы вы посмотрели на нас рядом, то подумали бы, что он вдвое старше.
— Я не хочу, чтобы меня кормили, как малыша, — сказал он. — Смотреть, как нянька режет мне мясо.
— Если не будешь есть, станешь инвалидом, — резко высказала я. — Ты этого хочешь? Ты нужен мне. Ты нужен сыну. Ты не можешь просто сдаться. У тебя есть дракон!
— И тебе это нравится, не так ли? — Он сел, его глаза сузились. — У тебя был такой вид, будто тебя тошнило.
— Потому что это ужасно слышать! Тебя могла убить Вхагар, ты мог разбиться насмерть…
— Дело не в этом, — перебил он. — Ты ненавидишь драконов, ты ненавидишь Таргариенов, и теперь считаешь меня одним из них.
— В первый год нашего брака ты стремился напомнить мне, что это так, — парировала я.
Его ноздри раздулись.
— В первый год нашего брака ты поносила меня, потому что была моей пленницей. Теперь поносишь меня, потому что я больше не пленник Старков.
У меня защипало в глазах.
— Это неправда, — сказала я дрожащим голосом. — Не вымещай на мне гнев на Эйгона. Я скучала по тебе. Ты моя семья. Моя единственная семья, если не считать Давоса. Ты бросил меня. Я умоляла тебя не уезжать, а ты оставил меня здесь одну. — Я почувствовала, как лицо сморщилось, и ожидала, что он потянется ко мне, утешит, но он выдохнул и отвел взгляд.
Во мне снова поднялся гнев.
— Это несправедливо по отношению ко мне.
— Когда я был ребенком, всё, чего я когда-либо хотел, это быть законнорожденным сыном, как брат, — сказал он. — Всё, чего я когда-либо хотел, это чтобы отец заботился обо мне, хвалил меня. И дракон. Я хотел дракона. Я хотел полетать с братом и сестрами, хотел почувствовать то, что чувствовали они, увидеть то, что видели они. И теперь у меня есть Вхагар, и мне каждый день, пока я не умру, будут напоминать, что Вхагар — незаслуженный дар, что я вор, узурпатор, что я летаю на драконе только потому, что моя сестра мертва.
— Ты не мог спасти Висенью…
— Висенья не могла спасти Висенью! — Прорычал он. — Она была дурой! Она подстрекала их! Считала себя валирийской богиней! Я любил ее, и всё еще люблю, но она ослеплена тем же, что ослепляет Эйгона и Рейнис, что ослепляет всех всадников на драконах!
— Кроме тебя? — Спросила я.
— Нет, — сказал он сдавленным голосом. — Теперь я тоже ослеп. Я должен чувствовать больше вины, чем есть. Я никогда больше не захочу ездить верхом на Вхагар. Но мечтаю о ней. Я скучаю по ней. Думаю о ней постоянно.
Я почувствовала абсурдный укол ревности. Его новой любовницей будет драконий огонь? Полет? Своего рода грубая сила, которую не могла дать ему ни одна смертная женщина?
— Тогда используй это, — указала я. — Иди к Эйгону. Попроси у него прощения. Умиротвори его. И положи конец войне.
— Ты говоришь, как леди Локк, — фыркнул он.
— Леди Локк, должно быть, освободила тебя по уважительной причине, — сказала я ледяным тоном. — Перестань дуться и поговори с братом.
— Я не дуюсь! — Он закричал, и его оставшаяся рука дернулась, и я яростно отпрянула, пригнув голову.
Орис уставился на меня. У нас и раньше бывали жестокие драки, — мы кричали друг на друга и даже швырялись вещами, но я никогда раньше так не вырывалась, никогда не вела себя так, будто боялась, что он может меня ударить.
— Аргелла, — прошептал он и медленно потянулся ко мне.
Я поймала его руку и прижала костяшки его пальцев к своей щеке, словно напоминая себе, что он твердый, теплый, из человеческой плоти. Не броня, скрывающая избалованного ребенка, как Эйгон.
— На даже не можешь взглянуть на обрубок, — сказал он.
Я заставила себя посмотреть на культю.
— Пахнешь лучше, — заметила я.
Он напрягся, как будто собирался рассмеяться, затем спросил:
— Я пугаю тебя вот так? Получеловек?
— Ты не получеловек, — процедила я сквозь зубы. — Так что не веди себя так.
Рейнис предложила поужинать всем вместе. Мне почти жаль ее; добром это не могло закончиться, но она отчаянно пыталась вернуть хоть какое-то теплое чувство близости.
Эйгон больше не кипел и не краснел от ярости; он спокойно поприветствовал Ориса и меня, спросил о Давосе и занял место. Я была встревожена, увидев, что, в отличие от Ориса, у него разыгрался аппетит; он ел так же жадно, как и тогда, когда впервые решил использовать железнорожденных для набега на Север.
— Послезавтра я отправляюсь в Белую Гавань, — сообщил он. — Я не пойду на войну зимой. Так что всё должно быть закончено до этого. До нового года. Я хочу отпраздновать начало года, когда шесть из моих семи королевств объединятся в мире.
— Я пойду с тобой, — немедленно вызвалась Рейнис. — Один только вид двух драконов может побудить их немедленно сдаться. Мераксес прекрасна. Внушает благоговейный трепет. И я снова готова летать.
— Нет, — отрезал Эйгон. — Я не буду так рисковать тобой. Ты должна остаться здесь и править вместо меня.
Рейнис взглянула на меня.
— Я уверена, леди Аргелла бы…
— Леди Аргелла вернется в Штормовой Предел, когда начнется год, — сказал Эйгон. — Она нам больше не нужна, и я уверен, что она жаждет вернуться к своему народу.
Я молчала, поднеся вилку к губам.
— Но Давос такой милый ребенок, — сказала Рейнис. — Я хочу, чтобы он и Висейна были друзьями.
— Давос не умеет говорить, — отметил Орис, уставившись на тарелку, полную нетронутой еды.
— Давос может остаться здесь, — задумался Эйгон.
— Нет, — сказала я. — Я… Нет. Я не оставлю своего сына.
Эйгон пристально посмотрел на меня и кивнул:
— Хорошо. Забирай его. Верни ко двору на его первые именины. Я устрою грандиозный пир.
Рейнис покачала головой.
— Эйгон, Аргелла — одна из моих дорогих подруг.
Я подумала, что это чересчур. Я уже не так холодна с ней, как до того, как она родила, но мы даже не обсуждали смерть Висеньи. И у Рейнис здесь своя стайка фрейлин, хотя большинство из них были совсем юными, едва расцветшими и глупыми.
— Ты заведешь новых друзей, — сказал Эйгон, как будто разговаривал с пятилетним ребенком.
Красивое лицо Рейнис исказилось от ярости.
— Я твоя королева, — напомнила она. — Не принцесса. Если не хочешь взять меня, возьми Ориса.
— Зачем? — Скучающе спросил Эйгон. — Вхагар всё еще поправляется. Как и он. Полет на Север, в плохую погоду.… Это может еще больше подорвать его здоровье. — Он бросил взгляд на культю Ориса, и на мгновение вынужденная отстраненность поколебалась, и я увидела неподдельную боль в его глазах.
— Они никогда не сдадутся, если уничтожишь Белую Гавань, — сказал Орис. — Заключите мир на зимний год. Дай им время собраться с силами, обсудить это до смерти — они дрогнут, зимой, в осаде, без торговли, умирая от голода — они сломаются, но нужно позволить им сдаться. Ты не можешь требовать этого через трупы десятков тысяч человек в сгоревшем городе.
— Так ты думаешь, медленная смерть от голод милосерднее? — Эйгон моргнул. — Вместо этого я должен позволить сотням тысяч умереть от голода? Возможно, мне следует снести их Стену, раз уж мы выдвигаем безумные идеи.
— Эйгон, — сказал Орис. — Целый город… Ты уничтожил флот Волантиса шесть лет назад, но это были солдаты, матросы…
— Значит, их жизни значили меньше? — Поинтересовался Эйгон. — У меня нет армии, которая держит всех этих людей в Белой Гавани на острие меча. Они предпочитают прятаться там. Они могли бы убежать в холмы. Могли бы отправиться на юг и принять мир своего короля. Если хотят превратить Белую Гавань в могилы… Торрхен Старк — жестокий, глупый человек. Я убил его жену и двух младших детей, а он всё еще не склоняется передо мной. Нужно ли, чтобы его люди тоже страдали? Если это то, что им нужно, чтобы увидеть, что он не заботится о них…
— И они подумают, что они вам небезразличны, после того как вы их убьете, ваша светлость? — Спросила я. — Назовут вас добрым, щедрым и милосердным?
— Леди Аргелла, вы нашли свой язык, — Эйгон слабо улыбнулся мне. — Я думал, вы его проглотили.
— Нет, ваша светлость, — сказала я. — Но, видя, что ваши советники могут высказывать свое мнение, не опасаясь удара…
Неприятно поднимать этот вопрос, но мне всё равно, и я была так зла, что широкий обеденный стол между нами казался щитом.
Орис пристально посмотрел на меня, губы беззвучно шевелились. Затем он снова перевел взгляд на Эйгона и сказал странным тоном, которого я никогда раньше не слышала.
— Ты должен делать то, что считаешь мудрым. — Он допил то, что осталось от его медовухи, и добавил: — Теперь я хотел бы отдохнуть. В последнее время мне трудно заснуть.
— Иди, — кивнул Эйгон, но глаза были опущены, пристыженные, как у наказанного маленького мальчика.
— Я должна позаботиться о своем муже, — сказала я Рейнис.
— Конечно, — она заставила себя улыбнуться. — Вы двое заслуживаете каждого мгновения, проведенного вместе.
Пока мы стояли, она наклонилась к Эйгону и начала яростно шептать с каменным лицом.
Я последовала за Орисом из комнаты по тускло освещенному коридору, прежде чем он остановил меня на лестнице.
— Он угрожал ударить тебя?
В его голосе была какая-то мелодичность, которая напугала меня, как будто он пьян, хотя я так не думала. Это скорее почти недоверчивый тон.
— Он… Я противостояла ему, когда мы услышали о Висенье, и…
— Но он угрожал ударить тебя? — Он повторил тем же тоном.
— Он вроде как… — Я замерла.
— Он ударил тебя? — Спросил он почти пронзительно.
— Однажды ты сказал мне, — сказала я, — что он может отрезать мне руку, если я нанесу ответный удар, так что…
Орис кивнул, открыв рот, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Когда мы добрались до верха лестницы, он как бы наклонился ко мне, словно собирался упасть в обморок, и я обхватила его руками за торс, а затем его рот врезался мне в нос, прежде чем он нашел мои губы, и мы попятились к холодной жаровне и с грохотом опрокинули ее, а затем ударились о гобелены на стене.
— Какого хрена ты делаешь? — Прошептала я, хотя не была зла или напугана.
Он прижал оставшуюся руку к моей голове и, тяжело дыша, уткнулся в гобелен, на котором изображены руины Валирии.
— Я не знаю, — сказал он, отдышавшись. — Подумал, что должен поцеловать тебя, чтобы не спуститься вниз и не сделать что-нибудь опрометчивое.
— Ну, это поцелуй, а не гребаная драка, — холодно напомнила я, но сжала пальцы так, что смогла пересчитать его ребра, и жадно поцеловала в ответ.
Позже, в спальне, я сказала:
— Ты просто выглядишь по-другому, вот и всё. Это не отвратительно.
Он положил культю мне на бедро.
— Я чувствую пальцы, — поделился он. — Словно могу ими пошевелить, но потом становится больно, и я вспоминаю, что их там нет. Но я могу… Я могу чувствовать тебя. Только сейчас.
— Это жутко, — сказала я. Но взяла обрубок в руки и вежливо пожала, как руку. — У тебя красивые предплечья. Это хорошо.
Он кивнул и натянул простыню на лицо.
— У меня красивые предплечья, — повторил он в простыню. — Спасибо тебе, Аргелла. Это всё меняет.
— Что ты собираешься делать? — Я оттолкнула обрубок и легла рядом с ним. — Насчет Эйгона?
— Как ты думаешь, что я должен делать? — Поинтересовался он. — И не говори «убей его, пожалуйста».
— Ты мог бы сделать мне ожерелье из его зубов, — задумчиво сказала я, а затем рассмеялась, потому что вся ситуация была чертовски ужасной. — Ты должен отправиться на Север.
— Да? — Он откинул простыню. — Чтобы посмотреть, как он его уничтожит?
— Ты должен отправиться на Север раньше, чем это сделает он, — дополнила я и зашептала яд ему на ухо.
