Stolen Thunder | Украденный Шторм

Я поняла, что Орис вернулся, когда в Королевской Гавани зазвонили колокола, и небо, казалось, потемнело, лишь на мгновение, как затмение, длившееся всего несколько секунд. Вхагар слишком велика, чтобы приземлиться в самом городе; даже богороща Эйгонфорта слишком мала. Но Ориса не беспокоила секретность, которой он воспользовался, чтобы сбежать.       К этому времени солнце опускалось в море; приближались сумерки. Я была в ужасе от того, что отправила его на верную смерть; что за человек подтолкнул мужа вернуться к людям, которые держали его в заложниках больше месяца? Но к тому времени, когда он ускользнул, уже слишком поздно было отступать. Он бы возненавидел меня, почувствовал бы, что я вижу в нем беспомощного калеку, достойного лишь жалости и нежных поглаживаний по голове.       Итак, я оставалась на месте и ждала. В последнее время я, казалось, делала так слишком часто.       Эйгон, конечно, узнал правду в течение нескольких часов; я не потрудилась солгать или упереться, когда столкнулась с ним лицом к лицу. Несмотря на мой стальной вид, я была в ужасе. Эйгон однажды ударил меня, и хотя я не хотела разыгрывать из себя раболепствующего ребенка, я испугалась, что он может причинить вред Давосу в приступе ярости, независимо от того, как он признавался в любви к моему сыну. Он ничего не сделал.       Когда я призналась, что Орис отправился в Белую Гавань, он приказал запереть меня и моего ребенка в нашей комнате до конца дня и ушел, не дав мне увидеть ничего, кроме шока в его глазах. Несмотря на вновь обретенное недоверие к Орису, он никогда не ожидал, что брат бросит ему вызов таким публичным образом.       Я надеялась, что из-за поднятого Орисом шума при возвращении, Эйгон поймет, что он не мог убить собственного брата, не выглядя при этом невменяемым тираном — и братоубийцей. Возможно, Эйгон и Рейнис были валирийцами, но даже они испугаются такого грязного ярлыка. Но тогда, если Орис на самом деле не убедил Север сдаться и возвращался домой с пустыми руками… Ну, тогда что?       Я долго стояла, прижавшись к холодному оконному стеклу, пытаясь разглядеть какие-либо признаки возвращения Ориса в форт, но с этой башни это невозможно, и в конце концов я сдалась. Давос тихо сидел, играя с какими-то игрушками на ковре. Он не обратил внимания на тот факт, что отец снова исчез из его жизни; шесть недель для ребенка — целая жизнь. Он даже не успел привыкнуть к возвращению Ориса, прежде чем тот снова ушел. Что мы за родители? Строим козни и игнорируем ребенка?       — Мы сделали это для тебя, — пояснила я ему, несколько защищаясь, как будто Давос собирался внезапно научиться говорить и осудить нас как коварных, жаждущих власти предателей. — Чтобы защитить тебя. — Защитить его от чего? От взросления в мире, полном войн, завоеваний и резни? Это неизбежно.       Эйгон не собирался мирно удаляться в солярий на следующие сорок лет и позволять Рейнис продолжать зрелища и благоустройство. Он никогда не успокоится, пока его завоевание не будет завершено. Даже если бы нам удалось спасти Белую Гавань, избавив Север от дальнейшего кровопролития, мы мало контролировали то, что Эйгон делал в Дорне. Орис не мог просто летать на шаг впереди брата, пытаясь бескровно завоевать места до прибытия Эйгона.       Давос в замешательстве взглянул на меня. Его темные волосы растрепались так быстро, что у него уже появился завиток. Он для пробы облизал руки, как будто надеялся найти на них следы своего обеда.       — Мы пытались, — сказала я ему. Несколько патетично. — Мы пытались. — По крайней мере, если бы он когда-нибудь спросил родителей, что они делали, пока Эйгон создавал одно Пламенное поле за другим, мы бы не устыдились, не сказали бы «ничего» и не сменили бы тему. Мы сделали то, что считали правильным, даже если это означало потерю всего. Это благородно, верно? Героично?       «Или, может быть», — сказал тихий голос, «всё это для того, чтобы выебать Эйгона, потому что он разрушил твою жизнь. Сейчас ты любишь Ориса, мужа, которого он тебе навязал, так что ты больше не можешь винить Ориса. Ты не хочешь губить отца ребенка. Он тебе нужен. Поэтому ты хочешь, чтобы Эйгон заплатил за это. И вот как это происходит. Эйгон забрал твою свободу, поэтому ты забираешь его брата».       Возможно, голос прав. Возможно, я и вполовину не такая доброжелательная, как пыталась убедить себя, и всё это только ради злобной мести. Может быть, мне наплевать на то, что происходило где угодно, только не здесь. Имело ли это значение? Если бы шестьдесят тысяч жизней были спасены?       Раздался громкий стук в дверь спальни. Я вздрогнула и присела на корточки, подхватывая Давоса на руки; он визжал от ярости, пинал и царапал меня, торопясь вернуться к кубиками. Я попятилась, не обращая внимания на его вопли, затем почувствовала, что вздохнула с облегчением, когда увидела Ориса, невредимого, стоящего в дверном проеме. То, что за его спиной стояла охрана, казалось, не имело значения, как и то, что дверь за ним захлопнулась, щелкнув замком. С ним всё в порядке. Грязный и оборванный, но в порядке.       Мы почти ничего не говорили после первых объятий и утешений Давоса, который теперь напуган чумазым незнакомцем в комнате. А потом мне пришлось уговаривать охранника прислать нам воды для ванны, потому что, хотя я вне себя от радости увидеть Ориса, я не могла вынести то, как пахнет человек, проведший десять часов на спине дракона.       — Ты отдал Эйгону корону? — Спросила я, пока он мылся одной рукой. Он отказался позволить мне помочь, хотя, по крайней мере, больше не чувствовал неловкости из-за того, что я смотрела, как он моется. Я всё равно отвернулась от него, устремив взгляд на звезды, появляющиеся в сумеречном небе снаружи.       — Перед двором?       — Да, — сказал Орис.       — И что он сделал?       Всплеск; он снова что-то уронил. Я начала оборачиваться.       — Я могу сделать это сам! — Орис зарычал.       Я остановилась и скрестила руки на груди.       — Извини, — сказал Орис, когда успокоился. — Он взял её. Поблагодарил меня. Улыбнулся толпе. Затем выгнал всех из комнаты, кроме меня и охраны, и приказал привести меня ближе на острие копья.       — Он не прикажет казнить тебя за то, что ты выиграл для него войну, — сказала я, пытаясь убедить нас обоих.       Орис ничего не ответил.       — Я имею в виду, что он не такой, — возразила я.       Орис ничего не ответил.       — Ты тонешь в шести дюймах воды? — Я огрызнулась и обернулась.       Орис сидел в ванне и плакал.       Я осторожно приблизилась к нему. Он не поднимал глаз; лицо прижато к левому предплечью. Его спина была такой узкой, что казалась почти иссохшей. Руки как у мальчика-подростка. Ноги ободраны и окровавлены от езды без седла, а руки рассечены и потрескались от холода.       — Орис, — сказала я, присаживаясь на медный бортик ванны. Мои руки бесполезно обвились вокруг его плеч, прежде чем я убрала мокрые волосы с его лица. Теперь они были такими длинными, что доставали ему далеко до плеч. — Орис, — повторила я и притянула его голову к своему животу. — Всё в порядке.       Он обхватил меня левой рукой за талию и прижал к себе так крепко, что я начала с трудом делать глубокие вдохи.       — Я чувствую такую сильную вину, — выдохнул он.       — К кому? — Спросила я, поглаживая его по руке.       — К брату, — пояснил он дрожащим голосом. — Я никогда… Я не могу… Он мой брат, — его голос надломился, и он, наконец, отпустил меня. Я чуть не упала в ванну прямо на него, прежде чем удержалась на ногах и встала, массируя грудную клетку. — Я знаю, ты считаешь это жалким, но он мой брат. Я всегда делал то, что он хотел. Я никогда… Он был моим… Моим долгом было повиноваться ему. Во всем. Двадцать девять лет. Ты не понимаешь. За двадцать девять лет я ни разу его не ослушался. Никогда. Я всегда говорил себе — я не такой, как другие ублюдки, я не вероломный или ревнивый, я не хотел его жен, я не хотел его дракона — но я хотел, — выдохнул он.       — Я так хотел. Я ревновал. Не хотел жениться на своих сестрах, но хотел, чтобы кто-нибудь смотрел на меня так, как они смотрели на него, хотел, чтобы маленькие лордики смотрели на меня так, и я хотел Балериона, хотел дракона, хотел, чтобы люди боялись меня, я сделал…       — Ревность — это нормально, — заметила я, беря его за руку. — Все это чувствуют. Конечно, ты хотел того, что было у него. Любой бы хотел. Ты не сверхчеловек.       — Тебе не нужен дракон, — прошипел он.       — Я не хочу никого убивать, — сказала я. — Но когда мой брат… Когда Кварл Шторм приставил ко мне нож, когда он… Когда я снова лежала там, беспомощная… Ты думаешь, я не хочу, чтобы меня боялись? Ты думаешь, если бы дракон склонил передо мной голову, я бы не стала рисковать? Если бы это означало защитить Давоса? Защитить тебя? Я не какая-то… Я тоже не идеальна, Орис.       — Я знаю это, — кивнул он, и это было так мучительно честно и бездумно, так очевидно, что он знал, что я несовершенна, что я чуть не рассмеялась вслух. Он встал, и я обняла его, не обращая внимания на то, что мое платье теперь было насквозь мокрым.       — Я горжусь тобой, — заявила я.       — Всё бывает в первый раз, — пробормотал он.       Я подумала, что если он всё еще может находить в себе страсть к ехидству, мы не обречены.       Эйгон навестил нас только на следующее утро. Я была удивлена, что он не отправил нас в солярий, где чувствовал себя наиболее комфортно, окруженный своими картами и книгами. Вместо этого он пришел в наши покои. Он был одет проще, чем я когда-либо видела, — в шелковую серебристую тунику, которая поблескивала в ярких лучах осеннего солнца, проникающих сквозь пыльные окна. Волосы аккуратно причесаны, и хотя он выглядел немного изможденным, как будто не спал несколько дней, он также не выглядел обезумевшим от ярости.       Его сопровождала Рейнис. На этот раз выражение ее лица было непроницаемым; я не могла сказать, сердилась ли она на него, на нас, на всех или на что-то совершенно другое. На ней королевский пурпур, такой темный, что казался почти черным. Черный не цвет траура в валирийской культуре; это фиолетовый. Она аккуратно сложила руки перед животом, который, к моему изумлению, снова казался почти плоским. Словно Рейнис вообще никогда не беременела.       — Я получил ворона от лорда Старка, — сообщил Эйгон. Орис и я стояли спиной к очагу, как будто со всех сторон окруженные огнем. Давос дремал в соседней комнате. — Он согласился освободить Горена Грейджоя, как только последний корабль железнорожденных покинет его территорию. Он любезно принял щедрые предложения денег и материалов как для Винтерфелла, так и для Ночного Дозора, как вы и обещали, лорд Дюррандон.       Не «Орис». Возможно, никогда больше не «Орис».       — Это хорошо, ваша светлость, — тихо сказал Орис.       — Да, — кивнул Эйгон. Его голос звучал не совсем безжизненно, как это часто бывало, когда он замолкал перед тем, как происходило что-то отвратительное. Его голос звучал… Почти опечаленно. Не похоже, что он мог плакать, совсем нет, и его глаза тверды как кремень, но… Как разочарованный отец, противостоящий непослушному сыну и понимающий, что он никогда не изменится.       — Завтра Новый год, — заметил Эйгон.       Это удивило и Ориса, и меня; я полностью потеряла счет датам и была уверена, что он тоже.       — Я намерен устроить здесь пир, — продолжил Эйгон. — Пиршества, ряженые, фейерверки и тому подобное. Но я уверен, что вам не терпится вернуться домой.       Орис бросил на меня почти незаметный, недоверчивый взгляд. Он… Собирался просто позволить нам уйти? Вежливо сопроводить нас со своей территории? Я ожидала, что в лучшем случае мы будем заперты здесь в качестве неких пленников на несколько месяцев подряд, пока Эйгон не восстановит достаточно «доверия», чтобы неохотно отпустить меня, по крайней мере, домой с Давосом, в то время как Орис останется десницей короля.       — Я хотел бы вернуться домой со своей семьей, — отметил Орис.       Рейнис на мгновение чуть не вздрогнула при этих словах.       — Конечно, — кивнул Эйгон. — Теперь я понимаю, что вы не в том состоянии, чтобы быть моим десницей.       Я испытующе посмотрела на него.       — Не потому, что вы плохи, — продолжал Эйгон, на мгновение переведя взгляд на культю. Сморщенная, обесцвеченная кожа. — Потому что вы предали меня.       — Я исполнил вашу волю, — сказал Орис.       — Вы отменили приказ короля, — тихо вставила Рейнис. — Вы знаете, что за это должны быть последствия, Орис.       — Ты предпочла бы сжечь Белую гавань? — Я спросила ее. Не сердито; в голосе звучала обида, и я знала это. — Рейнис…       — Я рада, что смерть и разрушение предотвращены, — сказала Рейнис. — Но вы сознательно пренебрегли приказами Эйгона. Вы могли бы прийти к нам. Вы могли бы сказать мне, и я посоветовалась бы с мужем. — Она положила руку на плечо Эйгона. Он стерпел это.       — Мы практически умоляли вас, — напомнила я в отчаянии. — Мы пытались…       — Я уверен, что вы сыграли свою роль в этом, миледи, — перебил Эйгон. — Однако у меня нет привычки возлагать на женщин ответственность за действия их мужей.       Орис встал передо мной, совсем чуть-чуть.       — Аргелла не виновата. — Заявил он. — Я действовал по собственному желанию.       — Хотела бы я, чтобы мы могли в это верить, — сказала Рейнис. — Я действительно хочу.       Я почувствовала, как что-то нависло над нами. Топор, готовый упасть.       — Вы уйдете сегодня на закате, — объявил Эйгон. — Я считаю, вам следует встретить новый год среди собственных вассалов. Заверьте их, что будете защищать границы от вторжений дорнийских бандитов. Готовьтесь вместе с ними к зиме. Мейстеры утверждают, что она наступит всего через несколько месяцев.       — Есть кое-что еще, — Орис казался отвратительным. — Просто скажи это.       — Давос останется здесь, — заявил Эйгон.       — Нет, — я могла бы шагнуть вперед, но Орис преградил мне путь. — Нет.       — Он будет нашим подопечным, — добавила Рейнис. — Я буду любить его и лелеять, как родного сына. Но он останется здесь.       — Если тебе нужен заложник, я останусь, — сказал Орис.       — Человек с драконом редко остается заложником надолго, — заметил Эйгон. — Как ты уже доказал, брат.       — Я отошлю Вхагар, — быстро сказал Орис. — Я отошлю ее, я отдам вам свой меч. Позвольте мне остаться здесь и служить вам, ваша светлость. Аргелла и мой сын могут вернуться домой. Пожалуйста.       Он опустился на колени.       — Пожалуйста, брат, — умолял он по-валирийски, и в его глазах что-то светилось, но было ли это горем или ненавистью, я не уверена. Возможно, и то, и другое.       — Нет, — сказал Эйгон. — Я формально собираю свой совет. Лорд Талли будет выполнять обязанности лорда-десницы. Я хочу показать вассалам, что они не забыты при моем правлении. Ты отправишься домой и будешь лордом Дюррандоном. Я бы не отдал тебе дочь Аргилака, если бы не думал, что из тебя получится прекрасный правитель. Мое мнение не изменилось. По крайней мере, об этом.       Он был таким спокойным. Может быть, разочарованным, огорченным, но спокойным. Я бы предпочла увидеть, как он расхаживает по комнате, изрыгает угрозы, рычит на нас. Он принял решение.       — Ты не можешь забрать моего сына, — выплюнула я. — Ты не можешь забрать моего сына и растить его как своего. Он тебе не принадлежит.       — Я король, — напомнил Эйгон. — Всё принадлежат мне. Я люблю Давоса. Когда-нибудь он женится на Висейне. Я сделаю его королем. — Он посмотрел на Ориса сверху вниз. — Вставай.       Орис встал.       — Нет, — настаивала я. — Нет, мы не хотим, чтобы он был королем, он наш ребенок…       — Он ваш ребенок, — кивнул Эйгон. — И ты любишь его, как все женщины любят своих сыновей. И теперь твой первенец однажды сядет на Железный трон.       — Конечно, ты хочешь наследника своего тела, — хрипло заметил Орис. — Давос — не твое семя.       Эйгон посмотрел на Рейнис. Рейнис посмотрела на меня.       — Я больше не рожу королю детей, — заявила она.       — Это не значит, что ты можешь забрать моего, — прошипела я.       — Вы можете посещать Давоса, — сказал Эйгон. — И я намерен отправить его пажом в ваш дом, когда ему исполнится семь. Важно, чтобы он любил и почитал вас как своих родителей, точно так же, как он будет почитать Рейнис и меня как своих короля и королеву, а Висейну как свою будущую королеву. Они будут править вместе.       — На равных, — твердо добавила Рейнис. — Она будет не просто его супругой.       — Он мой наследник, — сказал Орис. — Я… Ты бы не оставил Штормовые земли в такой неопределенности, Эйгон, это иррационально.       — Вы с Аргеллой явно очень любите друг друга, — отметил Эйгон. — Я уверен, что у вас будут еще дети.       — Я не хочу больше детей, я хочу Давоса, — отрезала я.       — Он не покинет этот замок, — сказал Эйгон. — Или я буду вынужден быть суровым с вами. С вами обоими.       Орис на мгновение замолчал, а затем заявил:       — Я всадник на драконе. Вы не можете отнять у меня моего сына.       — Верно, — кивнул Эйгон. — Ты можешь сжечь эту крепость дотла и всех, кто в ней находится, включая сына, в тот момент, когда я тебя отпущу. Но я не думаю, что ты бы так поступил, Орис.       Мы оба ничего не сказали, подавленные, разъяренные, парализованные.       — Возможно, ты сожжешь другие мои владения, — сказал Эйгон. — Начни войну против меня во имя сына. Попроси Ланнистера, Тирелла и Грейджоя восстать вместе. Посмотрим, как далеко вы зайдете, когда изложите им свои доводы. Что ты хочешь уничтожить человека, который намеревается сделать твоего ребенка королем. Который когда-нибудь подарит твоему ребенку дракона.       — Или, — продолжил Эйгон, — возможно, ты последуешь совету, который дал мне и лорду Старку. И согласишься на вынужденный мир, а не начнешь обреченную войну, в которой погибнет еще больше невинных.       Я попятилась к двери, ведущей туда, где спит Давос.       — Тебе придется вырвать его у меня из рук, — прошипела я. — Я убью тебя. Не смей, блядь, прикасаться к моему ребенку.       — Аргелла, — вздохнула Рейнис.       — Нет! — Я закричала. — Нет! Он не твой! Ты больна! Вы оба больны на голову!       Орис помолчал, а затем поинтересовался:       — Эйгон. Что бы ты сделал, если бы кто-то пригрозил забрать у тебя Висейну?       Эйгон на мгновение задумался, а затем ответил.       — Я бы скормил его Балериону. И если думаешь, что Вхагар, одноглазая Вхагар, сможет противостоять Черному Ужасу, если готов убить меня, чтобы избавить сына от ужасной судьбы власти и славы и его имени в книгах по истории, тогда… — Он пожал плечами. — Но, Орис, я думаю, ты умнее.       — Не дай им забрать нашего сына! — Я накричала на Ориса.       Стражники так и не забрали меч Ориса. Он взял его с собой. Теперь он лежал на столе неподалеку.       Я посмотрела на его левую руку, которая сильно дрожала. Культя подергивалась; Я могла видеть, как сокращенные мышцы прыгают под кожей.       — Торрхен Старк говорит, что ты сказал ему принять предложение его короля или умереть в бою, — сказал Эйгон. — Я предоставляю тебе тот же выбор, Орис. Но я не хочу причинять боль тебе, брат. Или твоей жене, потому что она делает тебя счастливым, и ты заслуживаешь этого, по крайней мере. Ты заслуживаешь счастья. Но не всего. Вы не можете получить всё, чего желает ваше сердце. Иначе они могут забыть, кто из нас король.