Stolen Thunder | Украденный Шторм

Новый год выдался холодным и ясным. Это привело меня в ярость. Я хотела штормов. Но хотя Штормовой Предел ночью слегка припорошило снегом, небо в то утро было идеально бледно-голубым, без единого облачка в поле зрения. Когда мы прибыли прошлой ночью, простолюдины города-замка и слуги цитадели праздновали начало нового года.       Руперт Коннингтон, который служил кастеляном в наше отсутствие, и мои придворные дамы были гораздо более сдержанными, без сомнения, готовясь к тому, что Орис и я признаны предателями.       Но они расплылись в широких улыбках, когда Орис сообщил, что Давос в этот самый момент провозглашается наследником Эйгона. Руперт Коннингтон произнес тост; мои дамы визжали от радости.       Даже ехидная Рея Сванн схватила меня за руки и сказала: «Ты будешь матерью короля!» и поцеловала в щеки. У нее тон человека, который только что стал свидетелем чуда; ошеломленное возбуждение. В их глазах — как я поняла, в глазах многих людей — идея выразить какую-либо тревогу, гнев или скорбь по этому поводу абсурдна.       Даже если бы Орис и я объяснили, что Эйгон сделал это формой наказания нас, что это жестоко задумано, как форма публичного страдания, это не вызвало бы сочувствия, они бы не поняли или им было бы всё равно.       Наш сын не заперт в какой-нибудь клетке, умирая от голода. Его не кастрировали и не отправили в Ночной Дозор или какую-нибудь септорию. Его растили в наилучшей заботе и восхищении как наследника самого короля. Однажды он будет править всем Вестеросом с собственным драконом. Он женится на принцессе.       Этого достаточно, чтобы привести в восторг любого благородного лорда, и если бы мы по-прежнему настаивали, что это оскорбление, они бы закатили глаза, рассмеялись и сказали: «Тогда считайте, что вам повезло, что вы получили такой щедрый выговор».       Ну и что, что Орис не десница короля? Служба королевским советником в любом случае была неблагодарной и часто опасной работой, и теперь мы пожинали все преимущества придворной жизни, фактически не посвящая свои жизни Эйгонфорту, который, по общему мнению, был ужасной маленькой лачугой со сквозняками.       Однако на следующее утро, когда все отсыпались после празднования, я не могла забыть об этом.       — Что, если бы ты поговорил с Лорном Ланнистером или Виконом Грейджоем? — Спросила я, скручивая простыню в руках. — Конечно, Викон в ярости из-за того, что Эйгон пообещал ему владения на Севере, а теперь отнимает их. Он мог бы…       — Что он может? — Огрызнулся Орис. Он сидел лицом к стене, слегка ссутулив плечи. — Восстание? Это то, чего ты хочешь? Еще больше войны и кровопролития? Если мы сделали всё это, чтобы спасти Белую Гавань, а затем пытаемся спровоцировать новый конфликт, кем это делает нас, Аргелла? Какой, блядь, в этом смысл?       — Здорово слышать от кровавого наемника! — Сказала я, не веря своим ушам. — Теперь ты занимаешь моральную позицию?       — Я думаю, что занял довольно четкую моральную позицию, когда отправил Вхагар на вражескую территорию, чтобы договориться со Старками после того, как они отрезали мне руку! — Прорычал он, оборачиваясь.       Мы так не кричали друг на друга с самых первых дней брака. Как только я забеременела, даже когда мы кипели, я всегда могла сказать, что он обращался со мной в лайковых перчатках. Из чувства вины, я предположила. Что ж, вины больше нет. Ни у кого из нас не было сил ни на какие эмоции, кроме горя и ярости.       — Я не могу просто сидеть здесь, пока другая женщина растит моего сына! Ты заставил меня уйти! — Меня, брыкающуюся и кричащую, никто точно не тащил на Вхагар, но я ничего не могла поделать, если Орис не поддержит меня в тот момент. Что, напасть на Рейнис и Эйгона с ножом? Потерять руку, чтобы у нас с Орисом были одинаковые культи?       — Что бы ты хотела, чтобы я сделал? Напугал сына? Выставил нас сумасшедшими перед всем двором? Дал Эйгону больше причин быть жестоким?       — Будь гребаным мужчиной, как на счет этого? — Я закричала в ответ. — Ты трус! Я тебя ненавижу! — Он схватил меня, и я пихнула его прямо в грудь. Он попятился.       — Ты грязная лицемерка, — выдохнул он через мгновение, — все эти разговоры о равенстве, Аргелла, а теперь ты хочешь, чтобы я разыграл зверя…       — Ты уже проделал с этим чертовски хорошую работу! — Я была в ярости. — Равенство? Прости, кто сказал мне, что мы никогда не будем равны в этом браке? Ты сказал! Ты сделал это, ублюдок!       Его лицо исказилось, и на мгновение я подумала, что он ударит меня. Вместо этого он сказал:       — Я обещал больше не лгать тебе! Это всё, чего ты когда-либо хотела, избалованная сука! Кто-то, кто вводит тебя в заблуждение! Я отказался от всего ради тебя! Мое имя, моя семья…       — Твоя семья никогда не видела в тебе ничего, кроме умения владеть мечом! — Я закричала. — Посмотри, как быстро они отбросили тебя в сторону, как только ты сорвался!       — Это неправда! — Закричал он.       — Ты обещал мне! У нас был уговор! Я повиновалась тебе! Я была тебе хорошей женой! Я подарила тебе ребенка! Думаешь, я этого хотела?       — Я знаю, что ты не хотела, поскольку тебе так хотелось напомнить мне, насколько я тебе отвратителен! — Прорычал он.       — Ты не возмутился, когда со мной обращались так, как с племенной кобылой! Я подарила тебе сына, а ты даже не смог защитить его!       — Это ты настаивала на представлении сына ко двору! — Теперь он плакал, но тихо, в такой ярости, что я сомневаюсь, что он даже заметил, насколько мокрым было его лицо. — Ты любишь Давоса больше, чем меня! Он единственный мужчина, которого ты когда-либо встречала, и которого ты не винишь в своих обстоятельствах!       — Он мой ребенок! Он единственный невинный человек в моей жизни! — Я помолчала, тяжело дыша, как малыш, а затем дрожащим голосом спросила: — Разве ты не любишь его больше, чем меня?       — Конечно, нет!       На мгновение мы оба застыли, уставившись друг на друга. Я вытерла сопли с носа. Орис опустил глаза, парализованный стыдом.       — Как ты можешь так говорить? — Наконец прохрипела я. — Он твой наследник!       — Я люблю его, я бы пожертвовал своей жизнью ради него, но он — не ты, — ответил он через мгновение. — Я люблю тебя больше. Ты, ненавистная, несчастная… — Он замолчал и, закрыв лицо руками, отвернулся. — Я…       Я проглотила комок в горле, обошла кровать и потянулась к нему.       — Орис, я…       Он стряхнул меня.       — Не надо.       Я смутилась.       — Я хочу своего сына, — громко всхлипнула я. Мне показалось, что кто-то пробил дыру в груди. Это мучительное чувство. Я чувствовала, что Давос мертв. Даже знание того, что я увижу его снова, не помогло. Что значили несколько визитов в год по сравнению с целой жизнью, полной любви к своему ребенку? Он забудет, кто я такая. Он назовет Рейнис «мама». Она впервые увидит, как он ходит, впервые разговаривает. — Ты должен вернуть его. Откажись от Вхагар, я хочу, чтобы он вернулся.       — Ты знаешь, что это невозможно, — сказал Орис немного спокойнее. К нему вернулась часть его достоинства.       — Меня не волнует, что это невозможно, я хочу его вернуть! Они не могут забрать его, он мой! — Я говорила как маленькая девочка, закатившая истерику из-за игрушки. Мне было всё равно.       — Мы ничего не можем поделать, — сказал он. Он повернулся ко мне лицом. Он пытался напустить на себя тот стальной вид, который был у него, когда мы только поженились. Лицо лорда, голос лорда, суровый и неумолимый, нетерпимый к моим эмоциям. — Мы должны принять это.       — Мы не обязаны это принимать, мы можем…       — Бросим ли мы Эйгону прямой вызов войной или будем шептаться и строить козни за его спиной, есть только один способ, которым это закончится, — перебил он. — Новыми убийствами и разрушениями. Подумай о хаосе, который учинили бы Вхагар, Балерион и Мераксес. Хочешь увидеть, как сгорят Штормовые земли? Королевская Гавань? Сотни тысяч невинных людей погибнут от огня, дыма или плохой воды? Болезни и голод?       — Мы могли бы… — Я замолчала. Мы могли бы сделать многое, но ни одно из них не гарантировало, что Давос будет в безопасности, что умрут «только» виновные.       — Ты говоришь так, будто я здесь злодей, но я единственный, кто ведет себя разумно, — сказал он.       — Потому что ты не любишь Давоса так сильно, как я, — процедила я сквозь зубы.       — Потому что я люблю тебя достаточно, чтобы знать, что ты пожалеешь об этом!       Я издала приглушенный звук и ударила его. Если быть более точной, я ударила его кулаками в грудь. Я не стремилась к чему-то конкретному, не наносила ударов, у меня был припадок. Он позволил мне. Затем, наконец, оттолкнул меня, вернулся к кровати, лег, уставился в потолок и закричал.       — Быть единственным чертовски утомительно, — оборвал он себя. — Ты можешь плакать, причитать и вести себя как ребенок…       — Вы с Эйгоном относитесь к женщинам как к детям!       — Сейчас ты вряд ли превзойдешь эту низкую планку!       — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что любишь нашего ребенка!       — Я действительно люблю его! — Он сел и посмотрел на меня дикими глазами. — Как ты можешь говорить, что не люблю? Как ты можешь думать… Конечно, я люблю тебя больше! Ты моя жена! Дети умирают, Аргелла! Прости, но они умирают! Я люблю Давоса. Если бы с ним что-нибудь случилось, я бы… — Его тон дрогнул, — но он хрупкий! Сколько младенцев умирает в колыбели? Сколько умирает до того, как им исполнится два? До того, как им исполнится три? Я люблю его, но люблю немного — с некоторой осторожностью. Это не то же самое, что я чувствую к тебе. Так и должно быть!       — Женщины умирают, рожая детей, — заметила я. — Детей, которых вложил в них муж.       — И если ты не хочешь снова рисковать, я не буду тебя принуждать, — сказал он. — К черту Эйгона. К черту эту крепость! Ты хочешь, чтобы я забыл о наших обязанностях, нашей ответственности, тогда, да, ты знаешь — честно говоря, Аргелла, я перестал заботиться о своем наследии, когда ты забеременела.       — О чем ты говоришь? — Спросила я, затаив дыхание.       — Потому что мне пришло в голову, что если ты умрешь, вынашивая моего сына, тогда я действительно не смогу стоять там и позволить им похоронить тебя и ждать, пока Эйгон найдет мне какую-нибудь другую послушную девушку, на которой я женюсь, — сказал он. — Думаю, я бы просто повесился. — Он сказал это сердито, не надломленно, но я поняла, что это было честно.       — Это разумно? Нет, — выплюнул он. — Это размышления о высшем благе? Нет. Но где-то на этом пути… Я действительно не хочу ничего из этого без тебя. Каким бы глупым и упрямым ты ни была! Это поражает! Перспектива проходить через всё это без тебя наводит на меня скуку до слез.       — И я знаю, что я не тот муж, которого ты хотела, и я знаю, что сейчас я бесполезный калека, который даже не смог спасти нашего сына. И если ты хочешь ненавидеть меня, ненавидь! Меня это устраивает. Я мог бы это вынести. Я люблю Давоса. Я хочу дать ему всё, чего у меня никогда не было. Но мой наследник — это не то, что поддерживает меня, когда я смотрю на это, — он поднял обрубок, — и думаю о том, чтобы вонзить кинжал себе под ребра в ванне, просто чтобы унять боль от чего-то, чего я больше не могу чувствовать, или боль от того, как люди смотрят на меня, как ты смотришь на меня…       Я подошла к кровати и села рядом с ним.       — Как я смотрю на тебя прямо сейчас? — Спросила я сквозь слезы.       — Я не знаю, — сказал он. — Ты скажи мне.       Мы долго молча сидели рядом, внимательно изучая лицо друг друга. Я накрыла его ладонь своей.       — Ты не трус, — сказала я, наконец. — Трус сказал бы мне то, что я хотела услышать. И я не ненавижу тебя. Я злобная сука, поэтому я сказала это, чтобы причинить тебе боль. Прости. — Я поцеловала его в щеку. — Прости. Я люблю тебя. Я так скучаю по нашему мальчику. Я вижу в нем тебя. И я люблю тебя.       Он обнял меня. Мы оставались так долгое время.       Зима началась даже раньше, чем предсказывали мейстеры. Она наступила в первую неделю второго года после завоевания Эйгона. Однако она была мягкой. Штормовые земли замерзли, но никогда не видели глубоких снегов, и даже Черноводная замерзала всего на несколько месяцев кряду. Цитадель начала говорить, что это не продлится даже целый год, и это было не так. Зима длилась чуть больше десяти месяцев. Некоторые шутили, что пришествие драконов на материковый Вестерос согрело землю настолько, что теперь все зимы станут короче, но никто по-настоящему в это не верил.       Мы с Орисом не могли прожить всю зиму, не повидавшись с сыном. За это время мы дважды посетили Королевскую Гавань, хотя и всего на несколько дней за раз. Во время нашего визита Рейнис отлучилась, развлекая Веларионов на Дрифтмарке.       Эйгон не спрашивал совета Ориса, когда сражался с новым Малым советом по поводу того или иного эдикта. Грейджои кипели от злости, пока Рейнис не добилась брака между Гореном Грейджоем и Лейлой Тирелл. Пара отпраздновала свадьбу в Хайгардене и оставалась там в течение нескольких месяцев после этого; казалось, мореплавание не было страстью Горена.       Иногда я летала с Орисом на Вхагар. Мы забирались так далеко на юг, как дорнийское море, и так далеко на север, как Чаячий Город. Я не любила Вхагар и не доверяла ей, и мне показалось, что я видела Висенью в кошачьих глазах, когда она казалась особенно самодовольной по какому-то поводу. Эйгон и Рейнис подарили Давосу и Висейне драконьи яйца.       Весна наступила в самом конце второго года. Первые именины сына пришли и прошли; сейчас ему полтора года. Сначала горе было таким невыносимым, что я ничего не могла поделать, кроме как заниматься повседневными делами.       Иногда я лежала в постели и плакала. Тогда я ненавидела себя и заставляла себя подняться, потому что Орис не мог лежать в постели и плакать. Когда я впервые улыбнулась в отсутствие Давоса, я почувствовала себя предателем. Когда я впервые засмеялась, меня чуть не вырвало.       Весной мы с Орисом снова переспали друг с другом. Он спросил, хочу ли я еще одного ребенка. Я пожала плечами. Сказала, что, возможно, дочь.       Мы ходили купаться в океан, когда было не слишком холодно.       В следующий раз, когда мы посетили Давоса, он говорил вполне связно. Он не называл Рейнис «мамой», но и меня тоже не называл. Он всё еще боялся культи Ориса.       Мы пошли домой. Я поговорила с кузнецом. Несколько недель спустя, когда я показала Орису металлическую руку, он швырнул ее в стену и не разговаривал со мной три дня. Я извинилась. Дина Эстермонт вышла замуж за Велариона. Орис говорил с кузнецом на Дрифтмарке.       Месяц спустя ему изготовили крюк. Сначала я пыталась помочь ему с кожаными ремнями, но он сказал, что никогда не простит меня, если продолжу с ним нянчиться. Я наблюдала, как он неделями безуспешно пытался вставить его сам.       Когда у него это получилось, он показал мне, как может цепляться за двери, чтобы открывать и закрывать их. Он ничего не мог поднять с помощью этого, но мог слабо удерживать щит. Мышцы правой руки были настолько слабыми, что потребовались годы, чтобы восстановить силу в этой руке.       Весна была еще короче зимы, самая короткая весна за последние десятилетия; она длилась полгода, затем наступило лето. Лето было таким же скоротечным, но мейстеры предупреждали о гораздо более продолжительных осени и зиме.       Эйгон отложил планы вторжения в Дорн.       На Севере произошло восстание. Торрхен Старк прислал письмо в резких выражениях, в котором говорилось, что он справится с этим без драконьего огня. Почти сотня северных дворян отбыла в Эссос, включая Брандона Сноу.       Прошел третий год после завоевания Эйгона. Моему сыну сейчас два с половиной. Я снова беременна.       Осенью родился мой второй сын. Это была долгая, великолепная осень. Деревья были самыми красивыми, когда появился Реймонт. Черноволосый и голубоглазый. Глаза Давоса были черными, как у отца. Реймонт был меньше Давоса, но он красивый ребенок.       Он всё кричал и кричал; казалось, у него колики годами. Я волновалась, что мы будем любить его больше, чем Давоса. Король и королева прибыли вместе с Давосом, когда младшему исполнился месяц. Я чуть не оскалила зубы.       В Королевской Гавани вылупилось яйцо Давоса. Король назвал детеныша Вермитором в честь валирийского бога справедливости и законов. Когда я наконец увидела детеныша, он был размером с маленькую кошку, коренастое бронзовое существо с огромной головой. Орису он понравился; я подумала, что это выглядит гротескно.       Давосу к тому времени исполнилось три; он часто играл с Висеной, но слишком грубо, и она причитала, пока кто-нибудь не вмешивался. Ее яйцо еще не вылупилось. У нее глаза Висеньи, хотя они странно смотрелись на пухлом детском личике. Сиреневые и водянистые. Казалось, у нее всегда насморк. Давос бросался на пол и кричал, когда не добивался своего; Висена вцеплялась себе в волосы.       Эйгон отвел Ориса в сторону и сказал, что Реймонту не разрешат яйцо дракона. Орис сказал: «это кажется мудрым решением с вашей стороны, ваша светлость». На этом они остановились.       Ходили слухи о диком драконе на Драконьем Камне; о потерянном яйце, о драконе, который спрятался от хранителей, прежде чем вырваться на свободу. Говорили, что маленький детеныш, не больше козла. Серый и скользкий, как угорь.       Снова наступила зима. Мы с Орисом женаты пять лет. Иногда он позволял мне помогать ему надевать крюк. Иногда он погружался в серое, смертельно опасное место в своем сознании, и я была той, кто восседал на троне лорда и вершила правосудие, и ходила смотреть, как казнят людей.       Иногда я держала Реймонта привязанным к груди. Иногда, закрыв глаза, я могла представить, что Реймонт — это сын, которого я потеряла; ему примерно столько же лет, сколько Давосу, когда его забрали у меня.