Волны со вкусом розовой ваты

Чимин ворочается с боку на бок, утопая в мягких подушках и позволяя нежным рассветным лучам пробираться сквозь занавески. Близится утро, и тепло первых солнечных лучей мягко касается его лица, убаюкивая в сладком сне, который кажется бесконечным. Однако, как только он задремывает, неожиданно раздается резкий крик, который врывается в его уютный мир, словно гром среди ясного неба. Прямо за окном, где расположено поле, разделяющее два участка, по которому он вчера еле дотащил свой чемодан. Чимин резко открывает глаза, не веря своим ушам, осознавая, что реальность вновь выдергивает его в свои удушающие объятия. И вот сейчас, с утра пораньше, он слышит бодрый, звенящий звук, в котором отчетливо улавливает отца. Хосок, явно перепутавший мирный утренний пейзаж с шумным спортивным полем, стоит на лужайке. С кряхтением сползя с кровати, Чимин с недоумением наблюдает, как его взъерошенный отец дует в свисток, вызывая целую череду необычных, порой даже богомерзких звуков, которые раздаются по всей округе. А вокруг него трусцой бегают трое альф. Этот утренний хаос представляет собой аналогию к его жизни — что-то абсолютно непредусмотренное, несоответствующее изначальному замыслу, и, тем не менее, доводящее его мысли до греха. — Сука, — Чимин чувствует, как зло раздуваются его ноздри, когда проносится по особняку Кимов, и, громко топая, слетает по ступеням вниз, тут же устремившись к задним дверям. Судя по тому, что его отец до сих пор не получил штраф от Намджуна или сотрясение от сковородки Сокджина, родителей Тэхена попросту нет дома. — Отец! — он гневно орет на все поле, мчась к Хосоку прямо так, как спал — с непочищенными зубами, растрепанными розовыми волосами и в тонкой пижамке от Виктории Сикрет. — Доброе утро, золотце, как спалось? — Хосок, кажется, совершенно не чувствует за собой вины, от чего Чимин заводится еще больше. А три пары устремленных на него любопытных глаз совсем не помогают успокоить разыгравшиеся нервы. — Ты издеваешься? — он орет, что есть мочи, когда наконец тормозит возле пышущего счастьем отца и пытается отдышаться. — Ты что здесь устроил? — Чимин срывает злосчастный свисток с чужой шеи и кидает его на траву, собираясь раздавить, но вместо этого громко вскрикивает, когда босая нога сталкивается с пластмассой. — Да твою мать! — он чуть не рыдает, отпинывая свисток куда подальше и прыгает на одной ноге, совершенно не стесняясь в выражениях. — Солнышко, больно? — Хосок тут же хватает его за локоть, но все, что слышит Чимин — это смешки альф. — Нет! — он зло рявкает, отталкивая отца от себя и смотрит на остановившуюся неподалеку троицу. Юнги Чимин хорошо запомнил, а двух других не знает, и, честно говоря, плевать хотел и на имена, и на внешность, на что угодно. Все, что он от них хочет — это чтобы они свалили из его дома. — Какого фига ты орешь на всю округу и мешаешь мне спать? — тут же поправляя себя, Чимин спешно добавляет. — И Кимам тоже. — Котик, кому я мешаю спать? — Хоби счастливо улыбается, зеркаля солнце, высоко светящее над их головами. — Джун и Джин улетели на два дня в Огайо, а окна Тэхена выходят на другую сторону. — Ты мешаешь мне! — Чимин недовольно топчет ногой, старательно игнорируя чужие уши. Его голос дрожит от обиды, а на губах играет недовольная усмешка. Он чувствует, как внутри накапливается раздражение, но старается держать себя в руках, не позволяя эмоциям вылиться наружу. — У меня каникулы, между прочим! — Солнышко, вредно так долго спать, нужно следить за режимом, — говорит отец, с улыбкой наклоняясь к Чимину. Его тон полон заботы, хотя в глазах проскальзывает легкая насмешка. Он считает, что заботится о сыне, не понимая, насколько тот уже устал от его пустых нотаций. — Ты, что ли, будешь давать мне советы по режиму?! — Чимин не может сдержать сарказм, окидывая отца презрительным взглядом. Его фраза звучит как обвинение и протест, смешанные с жалобой на отсутствие чужого понимания. — Чимин, — голос отца резко падает на два тона, а в его глазах появляется так редкая для него серьезность. Это мгновение зреет в воздухе, делая атмосферу напряженной и настойчивой. Хосок пытается установить границы, и его слова звучат как предупреждение. Вот только он опоздал лет на пятнадцать. — Иначе что? — Чимин продолжает идти по тонкому льду провокаций, в его голосе слышится вызов, но на губах уже трепещет дрожь эмоций. Он знает, что отец может быть строгим, но ему абсолютно все равно. — Лишишься карманных, — говорит Хосок, его лицо становится еще более серьезным, и голос звучит как удар молота. В его словах слышится строгость, о которой Чимин всегда мог только мечтать. — Это мамины деньги! — восклицает он, чувствуя, как собственные глаза расширяются от возмущения. Он понимает, что эта фраза может вызвать бурю, но уже не может остановиться. Это его способ защититься от инфантильной иллюзорности чужой власти. — Не смеши меня, они закончились давным-давно, — отец складывает руки на груди, поднимая бровь с легкой издевкой. Он не намерен сдавать позиций, и в его голосе звучит уверенность, перекрывающая легкую досаду. — Потому что ты их растратил! — Чимин кидает обвинение, и в его глазах вспыхивает гнев, перемешанный с безнадежностью. Он не может сдержаться и указывает на очевидные факты, ощущая, как разум и сердце борются между собой. — Чимин, успокойся! — произносит Хосок, голос его вновь становится мягче, но в нем все еще остается доля строгости. Он явно пытается вернуть контроль над ситуацией, но чувствует, как в атмосфере растет напряжение. — Не собираюсь я успокаиваться, когда ты и твои очередные игрушки портите мне каникулы! — крики Чимина, переполненные яростью, накрывают поле, как разрывная волна. Ему не хватает понимания, и он хочет быть услышанным, хотя осознает, что возможности объясниться, может быть, уже нет. — Чимин, я… — Доброе утро, чего шумим? — Тэхен, вопреки своей обычной манере, появляется крайне вовремя, чтобы предотвратить зарождающуюся ссору, которая может отдалить Чимина от отца еще сильнее. — Ничего! — гневно пыхтя, он разворачивается на пятках и несется обратно в дом Кимов, лишь бы не видеть ни отца, ни его тупорылых альф. Тэхен, ожидаемо, успокаивать его не бежит. Более того, когда Чимин добирается до спальни и отдергивает занавеску, отчетливо чувствует, как веко дергается при виде того, как его лучший друг трогает бицепсы сразу обоих альф и явно совершенно бесстыдно флиртует, пока его отец разговаривает с Мин Юнги. — Сука, — шипя себе под нос, он зло задергивает занавеску, а следом и шторы. Плюхаясь обратно в кровать, Чимин засовывает в уши беруши, на глаза напяливает маску и проваливается в сон, в котором вопреки всем ожиданиям ему снятся темные серьезные глаза, хриплый голос и венистые ладони.

***

Ничто не дарит настолько глубокий сон, как потребность сбежать от утомительного мира, что Чимин и делает, провалявшись в кровати до самого вечера. Когда он наконец сладко потягивается и вынимает из ушей беруши, попутно стягивая повязку, за окнами уже темно, а в доме какого-то черта на всю катушку играет музыка. — Я-ясно… — не сложно догадаться, что это значит. Отсутствие родителей может означать только одно. У Тэхена вечеринка, а Чимин, к слову, их ненавидит. Буквально выросший в окружении пьяных тел, алкоголя и громкой музыки, все, чего он хочет все недолгие годы своей жизни — это покой. Желательно вечный, но, как говорится, что имеем, то имеем. И Тэхен об этом отлично знает. Чимин бы вылетел на поиски друга прямо сейчас, но не может позволить себе появиться среди толпы в таком виде. Там точно могут быть те, кто не прочь будет подпортить его репутацию, понаделав фото, пока он, так сказать, не в форме. Поэтому, гневно пыхтя, ему приходится потратить время на душ и минимальные сборы. Не праздничные, но достаточно приличные, чтобы не упасть в грязь лицом. Стоит покинуть комнату, и музыка тут же становится ощутимее громче, а его настроение стремительно несется вниз. Туда же, куда он надеется скатить Тэхена, когда тот попадется ему на глаза. Вот только, кажется, удача игнорирует его второй день подряд, потому что друга нигде нет. Зато есть толпа пьяных альф, свистящих вслед и оставляющих противно-пошлые комментарии. Как же сильно Чимин это все ненавидит. Так сильно, что спустя полчаса он вновь залетает в спальню, хватает пару успевших оказаться за пределами чемодана вещей, сует их внутрь, и, забыв о гордости, повторяет маршрут суточной давности. Только уже в обратном направлении. Стоит свежему воздуху коснуться легких, а раздражающему звуку значительно стихнуть, и Чимину становится легче. Ненамного и ненадолго, но путь до собственного дома он преодолевает в чуть лучшем расположении духа, чем был до этого. Его радуют маячившие впереди тишина и покой. Слава богу, отец никаких вечеринок закатывать не стал и хотя бы сегодня Чимин получит спокойный вечер, даже если провести его придется в пределах собственной спальни. Но мнимое спокойствие рассеивается, стоит маленькой стопе перешагнуть собственный задний двор, а чуткому носику уловить легкий налет табака. Чимин тут же подбирается, идя на запах, и, завернув за ближайшую колонну, нос к носу сталкивается с облокотившимся на уличный стол альфой. Тот курит, держа в одной руке сигарету, а во второй стакан с чем-то темным и явно не безалкогольным. — Здесь не курят, — Чимин молниеносно подлетает к Юнги и, нагло вырвав сигарету из красивых пальцев, тушит ее прямо в стакане. Судя по запаху, виски. Дорогой. Скорее всего из их бара. — Ты что, совсем офигел?! — вопреки его ожиданиям, альфа остается спокоен. Он молча наблюдает за резким выпадом и так же молча ставит стакан с плавающей в виски сигаретой на стол. Чимина это неожиданно бесит еще больше. — Чего молчишь, язык проглотил? — Альфа молчит. — Я с тобой разговариваю, блять! — не в силах справиться с очередным яростным выплеском, Чимин хватает стакан, чтобы выплеснуть содержимое прямо в самодовольную рожу, но тут Юнги оживает. Миг и его хватают за запястья, стакан летит вниз, разлетаясь на тысячу маленьких осколков, а Чимин оказывается прижат к столу. — Разве игрушки умеют разговаривать? — Юнги все так же спокоен, но уличная подсветка справляется с тем, чтобы Чимин смог разглядеть ярость в его глазах. — Неужели богатенькой принцессе больше некого подоставать, м? — Отпусти! — с возмущением кричит Чимин, отчаянно пытаясь вырваться из захвата. Его протесты раздаются на весь двор, но крепкие руки, словно стальные наручники, удерживают с такой силой, что все, что ему остается, — это недовольно пыхтеть и проявлять остатки сопротивления. Он изо всех сил пытается лягнуть наглого альфу хотя бы ногой, однако тот быстро прижимает его бедра к столу собственными, лишая его единственного варианта. В конечном итоге, на языке появляется крик, который он не может сдержать, и он громко кричит, на что получает лишь дерзко вздернутую вверх бровь Юнги. — Дома никого нет, а соседям явно не до тебя, — с нахальной ухмылкой произносит Юнги, нависая сверху и сжимая Чимина так, что тот ощущает всю тяжесть своего положения. Его тело буквально втискивается в поверхность стола, и в этот момент он отчетливо осознает, что его крики не имеют никакого смысла. — Так что можешь орать сколько влезет, всем плевать, — добавляет альфа с пренебрежением, не оставляя места для надежды на помощь. — Да как ты смеешь! — Чимин краснеет, ерзает и из последних сил пытается вырваться, но нет. Нет. Не получается. Конечно же не получается, где он — хрупкая лощеная омега и где Мин Юнги — восходящая звезда мирового серфинга. Тьфу. — Смею, — Юнги хрипло смеется, поддевая его подбородок пальцами и заставляя посмотреть себе прямо в глаза. — Глупая богатенькая куколка, которая только и может, что орать, да верещать. Самому-то от себя не противно? — его слова звучат, как ледяные волны. Чимин ощущает, как его гордость бьется в груди и требует ответа. — Хам! — восклицает Чимин, в попытках укусить держащие его челюсть пальцы, но вместо этого лишь глухо мычит, когда его челюсть сжимают с силой, а нижнюю губу провокационно оттягивают. Он не может поверить, что попал в такую ситуацию, его сердцебиение учащается, а мысли путаются от ярости и унижения. — Знаешь, с закрытым ротиком ты намного красивее, — провокационно произносит Юнги, его голос обретает новый оттенок, который заставляет Чимина в очередной раз осознать свою беспомощность перед чужой силой. Чимин бы обязательно нашел, что крикнуть в ответ, но вместо этого у него получается лишь глухо мычать, да зло смотреть на удерживающего его парня. Быдло гавайское! Он ему покажет! Однако пока что показывает только Юнги. Он демонстрирует свою власть, контроль, силу, которую ему довелось получить даром от рождения. Это его ебаная привилегия. Чимин чувствует, как он погружается в бездну чувств: обида, ненависть, чувство беспомощности, превращающиеся в настоящий убойный коктейль. Альфья морда, чтоб его! Он держит его крепко, внимательно вглядываясь в лицо и дерзко ухмыляясь. Чимин не знает, сколько проходит времени, и когда осознает, что собственное дыхание стало тяжелее, а внутренняя омега заинтересованно подняла морду, понимает, что и этот момент пропустил. Он тонет в черных глазах так же, как тонул в своем сне и пропускает момент, когда перестает вырываться. — Что, киса, уже не такой дерзкий? — альфа хмыкает, гладя его нижнюю губу, а Чимину кажется, что он задыхается от чужого дыхания. Он не знает, какой у Юнги природный запах, но, кажется, впервые в жизни хочет почувствовать другого человека. Ему становится жаль, что они живут в стране, где прием блокаторов — обязателен. И понюхать другого по-настоящему можно только во время цикла. Грустно. Очень грустно. Так сильно, что Чимин в миг чувствует себя глупым школьником, впервые коснувшимся самого крутого парня в школе. Он никогда с такими не связывался, но уверен, что Юнги именно таким и был. Наглым. Дерзким. Чертовски сексуальным. Ладно, с блокаторами Чимин что-то загнул. Было бы неловко, если бы альфа смог почувствовать, что он начал мокнуть. Так стыдно и неправильно, но совершенно неподвластно ему самому. Чимин видит, как взгляд Юнги меняется. Становится глубже, и, кажется, зеркалит то же самое, что он чувствует. Полные губы приоткрываются и оттуда виднеется кончик языка, очерчивающий нижнюю. Чимин как завороженный смотрит за чужим движением, порываясь податься вперед и коснуться собственным, но, к счастью, альфа держит крепко, а когда наконец отстраняется, к напряжению в воздухе примешивается неловкость. Чимин в шоке смотрит на альфу, понимая, что вместо злости почувствовал что-то диаметрально противоположное, и, не желая с этим справляться, отталкивает альфу в грудь и мчится в дом, за секунду взлетая по лестнице и запираясь в собственной спальне. Он тяжело дышит, спиной прижимаясь к двери и сползая, как герой какой-то тупой мелодрамы. Маленькая ладошка сама нащупывает бьющееся в груди сердце, пока Чимин осознает произошедшее и обрушивается на себя с мысленной руганью. Глупый, глупый омега.