В спектре

Чонгук

      После неудачной попытки брата сбить аутичного парня с намеченного пути, Тэхён и вовсе пропадает с радаров. Хосок изводится, названивая однокласснику. Злится и срывается на меня.       С одной стороны, мне хочется поставить его на место, но с другой, я понимаю его чувства.       Сам попробовав влюбленность на вкус, прекрасно понимаю, каково это – потерять объект обожания.       Откладывая телефон в сторону, слышу, как тяжелые шаги младшего приближаются к моей двери. Хосок входит без стука и бросает свой телефон рядом со мной на кровать.       — Позвони ему со своего. Он не отвечает на мои звонки. Что такого я сделал, что второй день он не ходит в школу? — грузно приземляется ко мне на кровать.       Мне ничего не остаётся, как только вздохнуть. Я понимаю и вижу, что Хоби старается принять странности Кима, но не справляется. Это сейчас их толком ничего не связывает. Потом станет только хуже.       — Ты уверен, что стоит названивать? Я имею в виду, что, может, стоит отступить.       Хосок пронзает меня бешеным взглядом.       — Я люблю его, — заявляет металлическим голосом.       Неожиданное откровение.       — Вот прям любишь? Ты уверен? Тэхён не просто красивый парень. Он человек. У него свой характер, мнение и восприятие. Его нельзя посадить в клетку, как хомяка, когда нужно будет уйти по делам.       — Хватит меня отговаривать. Я уже всё решил. Мне столько лет никто не нравился. Ким как луч света. Он особенный и мне глубоко наплевать, какие трудности меня ждут. Таких, как он больше нет и не будет.       — Хосок, ты ещё молод. Всё может измениться в одну секунду. Однажды ты можешь проснуться и понять, что хочешь чего-то большего, чем человек с узким кругом интересов. Его не вытащить в клуб. Он будет раскачиваться часами, уперев глаза в стену. Ты готов это терпеть?       — Прекрати! — взвизгивает брат. Я давно таким обезумевшем его не видел. — Я не хочу без него жить! Неужели ты не можешь это понять? Я столько месяцев засыпаю, целуя его фотографию. Смотрю на него, как дурак, не замечая никого вокруг. Я, кроме Тэхёна, не вижу никого. Это ты понимаешь? — вскакивает с кровати и начинает яростные хождения по комнате.       — Хосок, — сажусь на постели и слежу за резкими болезненными движениями, — это диагноз. Маниакальная зависимость другим человеком – расстройство привычек и влечений. Хосок, это психиатрия, — не стараюсь напугать, но сам боюсь того, что говорю.       — Не надо меня лечить! — резко реагирует брат. — Оставить эти штучки для своих психов. Я нормальный. Нет ничего странного, что я люблю человека и хочу, чтобы он был рядом со мной.       — А он-то этого хочет? — мне передаётся раздражение младшего.       — Захочет. Он ещё не понимает, что его ждёт. Я окружу его заботой. Он будет счастлив со мной, — с уверенностью заявляет, сильно жестикулируя на ходу. — Давай, звони, — тычет пальцем в брошенный мне телефон.       Я набираю номер, считывая его из вызовов Хосока. Сердце отчего-то ноет, когда длинные гудки пронзают мой слух обреченным одиночеством. Тэхён не спешит брать трубку. Я представляю, как он сидит где-то далеко и, раскачиваясь от напряжения, смотрит на мой номер, маячащий на дисплее его телефона.       — Он не отвечает, — сбрасываю вызов. Мне хочется думать, что Киму удастся соскочить с крючка и не попасть в лапы брату. Я интуитивно чувствую, что не закончится эта история добром.       — Я еду к нему, — Хосок хватает свой телефон и выходит из комнаты. Мне бы задержать его, но что это даст? Я же не могу приковать мелкого к ножке стола. Остаётся молча наблюдать со стороны.

Тэхён

      Уже три дня я не посещаю школу. Это для меня неслыханное бунтарство, но так складываются обстоятельства. Я увлечён новой идеей. Открыв в первую ночь дневник и написав в нём строки:       «Я подозреваю, что являюсь не таким, как окружающие, по причине здоровья. С этого момента я должен разобраться, что со мной не так и чем я болен».       Вот, собственно, и ответ на мой перфоманс по части учёбы.       Тэву хватается за голову, заходя ко мне в комнату время от времени. Каждый её визит подтверждает опасения, что я «подхватил» инсомнию и скоро умру от недосыпа.       Я не ощущаю проблем. Мной руководит великое рвение докопаться до истины. В такие моменты увлеченности человеческие потребности перестают для меня существовать. Я не нуждаюсь в еде, хотя и так не большой поклонник набитого желудка. Не хочу пройтись и размять ноги даже до туалета. Физиология отменяется на уровне возврата в детство. Один раз еле добежал, и то только после того, как почувствовал, что мокнут штаны.       Стыдно за такое. Я сестре ничего не рассказал. Тихо переоделся, благо все вещи однотипные и по цвету не отличаются. Она не заметила, а я спокойно продолжил изучать огромную тему под названием «РАС». Всё больше я находил в себе сходств с описанием. Всё сильнее меня затягивало любопытство.       Походы к столу случились всего семь раз за эти дни. Тэву начала ругаться после первых суток. Я решил не связываться и поел, не жуя. Её это устроило. Главное, что что-то упало в желудок. Для поддержания сил она несколько раз приносила мне большую миску сухих хлопьев. Я поглощаю их, не рассматривая и не задумываясь, это очень удобно.       Хосок не звонил и не писал. Я не вспомнил о нём ни разу за все семьдесят два часа добровольного заточения.       К сестре несколько раз кто-то приходил. Я слышал невыносимый звонок в дверь, но в квартиру так никто и не проходил. Мне не любопытно, я не вслушивался, но помню, что однажды Тэву подходила с каким-то вопросом. Она неясно выражалась, ломая пальцы, и я ничего не понял, но уточнить не пришло на ум. Потому она что-то пробубнила и оставила меня в покое.       Изучив тонну новой информации. Поглотив терабайты знаний, я выхожу из комнаты с чувством победы. Мне ещё никогда не было так комфортно. Я бодро шлепаю тапками по полу и трижды включаю и выключаю на кухне свет. Теперь мне ясно, что это значит. Я обладаю обсессивно–компульсивными признаками, но реально больным не являюсь. Слишком мало навязчивых мыслей, и ритуал со светом повторяется только дома.       Скорее всего, это относится к другому расстройству. Аутизм — страшное слово. Поначалу меня тревожило осознание, что я не просто странный, а именно аутист. Человек без надежд на выздоровление.       По прошествии третьих суток я смирился. Теперь мне всё больше хочется разобраться в своих способностях, сильных сторонах и провалах, что никак раньше не заполнялись.       Начитавшись разного: от научных статей и изысканий до блогов реальных людей и людей, живущих рядом с атипичными личностями, я начал осознавать себя большим дураком. Как я мог столько лет потратить на злость и агрессию, обжигаясь ненавистью к себе и другим? Я не больной и не ненормальный. Я другой и этим я уникален.       Многие люди могут быть индивидами и при этом использовать маскировку. Почему я раньше не додумался практиковать маскинг? Это могло решить столько проблем. У меня могли быть друзья, если бы я только проявил больше внимания к окружающим. Я не смотрел на лица, не считывал выражения. Я тупил из-за попыток понять юмор, а ведь мог смешить сам.       Наливая воду в любимый чайник и ставя его на подставку, я нажимаю терморегулятор, но не затыкаю уши. С сегодняшнего дня я буду копировать окружающих. Повадки, мимику, слова. Я же умею растягивать рот в улыбке, но никогда не делаю этого. Это не значит, что мне не смешно. Просто мне не смешно тогда, когда смеются другие. Этот недочёт будет исправлен сегодня же.       Стараясь принять шум закипающего чайника как должное, я не отрываю глаз от пузырьков. Вода постепенно нагревается, а за спиной слышны не девичьи шаги Тэву.       — Я тебя убью, понял? — звучит голос сестры. Она помятая, растрепанная. С плеча съехала ночная сорочка. Идёт ко мне, полная решимости, а я улыбаюсь. — Ты совсем свихнулся? — начинает притормаживать. Я замечаю, что происходят какие-то изменения. Лицо меняется. Оно хоть и не чёткое, потому что я смотрю в лоб, но брови точно изменили форму.       — Я люблю тебя, — вычитав, что эти слова спасают любую непонятную ситуацию, пробую на сестре.       Тэву давится слюной.       — Ты чего это? — отступает назад. — Ты время видел? Пять утра. Ты когда спал последний раз? — немного дрожа голосом, сестра не может меня ругать. Она и не злится, потому что улыбка растягивает губы.       — Я спал. Не помню, как и когда, но точно знаю, что это случалось, — не перестаю строить довольную рожу, и звук закипающего чайника хоть и скребет по нервам, но не заставляет меня страдать. Терпеть дискомфорт с улыбкой проще.       Уверовав в свою удачу и полное регулирование и контроль своего нового «Я» с большим удовольствием завтракаю.       Тэву, как заведенная, ходит вокруг меня и уже несколько раз спросила, как у меня дела?       Этот вопрос для меня поистине загадка. Я так и не понял, про какие дела идёт речь, но выучил вариант ответа на этот идиотский вопрос на одном из сайтов.       — Лучше всех, — отвечаю с улыбкой. Похоже, что лицо замерло с этим выражением. Мышцы безумно болят, но я стараюсь не скисать. Слова про мою внешность так и сидят в памяти.       — Может, послушаем что-нибудь из классики? Чтобы ты посоветовал? — крайне неожиданный вопрос.       — Ты хочешь послушать Моцарта? — переспрашиваю, чтобы не промахнуться.       — Я и не сомневалась, — фыркает сестра, но приносит свою колонку. У меня нет таких вещей, хотя любимую музыку я могу слушать на семидесяти–восьмидесяти децибелах. Замерял однажды давно.       Включая любимую арию «Non piu andrai». Громкий звук, разносящийся из динамика, сносит мне голову, а мне хочется танцевать. Я никогда в жизни не танцевал. Не помню ни единого случая за свои восемнадцать лет, чтобы мне вообще хотелось это делать. Сегодня поистине знаменательный день.       Хватая Тэву за руки, приобнимаю за талию и пускаюсь с ней по кухне не в самый умелый вальс. Тапки быстро покидают ноги, и мне ничто не мешает имитировать эн–пойнт, кружа партнёршу по полу и сшибая в сторону обеденный стол.       — Ты ненормальный, — громко смеётся Тэву и старается успевать за мной, семеня на пальчиках в такт.       Я наслаждаюсь её весельем. Чистый струящийся смех наполняет меня уверенностью: я справлюсь, я смогу вписаться в этот непонятный мир.       — Нормальный. Я нормальный, Тэву. Я такой же, как ты. Как все вокруг и плевать, что мы отличаемся.       Делая пятый круг по кухне, скорость снижается.       Музыка заканчивается, как и время. Пора собираться в школу. Мне, обновленному, стоит прийти туда пораньше, чтобы как можно лучше рассмотреть учеников. Их очень много, и эмоции у них разные. Мне предстоит большой труд. Я должен научиться копировать каждого. Должен набрать огромный багаж мимики, движений и вариантов для ответов на самые странные и чудные вопросы.       Незадолго до выхода из комнаты натыкаюсь на телефон. Он не реагирует на прикосновение. Бездушный, как и я в прошлом.       — Тэву, — захожу к сестре в комнату. Она смотрит на меня, приоткрыв рот. Я впервые переступил порог её владений и даже не заметил этого. — У меня разряжен телефон, — демонстрирую свою проблему.       Сестра быстро включается в дело, и уже через минуту в мобильный поступает питание из power bank. Оказывается, быть обновлённым – это так удобно.       Я прячу гаджет в карман ветровки, надеваю на голову наушники Хосока и с ноющим чувством в животе, покидаю квартиру. Как пройдёт этот день – неизвестно, но я буду строго следовать плану.

Тэву

      Завершив неудачное свидание, я возвращаюсь домой посреди ночи. Такого разочарования даже не ожидала. Парень, что казался таким приятным, оказался очередным дегенератом. Обидно, но не до слез. Такой облом у меня не впервые.       Крадясь по коридору в свою спальню, замечаю, что у Кима горит в комнате свет.       «Да какое мне дело?»       Злюсь на себя, но открываю дверь в его комнату.       — Ты почему не спишь? — прохожу вглубь. Тэхён сидит за столом и не реагирует на мой вопрос и моё приближение. — Ты слышишь меня? — с опаской дотрагиваюсь до худого плеча.       Тэхён словно оживает. Поднимает голову, но, продолжая смотреть мимо меня, тихо шепчет: «Почему вы меня не лечили?».       В шоке от такого вопроса, отступаю на несколько шагов и упираюсь в кровать. Присаживаюсь на край.       — В смысле, не лечили? — в ответ молчание. — Ты чем-то болеешь? Болит живот, голова? — пытаюсь вытянуть из младшего хоть что-то.       — Мне говорят, что я чем-то болен, — тихо отзывается.       — Кто тебе такое сказал? — меня пробирает бесящий смех. Мало Тэхён заморачивается постоянно, так какая-то дрянь надумала затупить мелкого ещё сильнее. — Нормальный ты. И ничем не болеешь.       — Хосок тоже мне сказал, что я нормальный. Но я не чувствую себя таковым.       Я поражаюсь услышанному. Тэхён впервые в жизни произнес чужое имя.       — Кто такой Хосок?       — Мой одноклассник. Это он подарил мне наушники. А вечером приходил ко мне во двор и сказал, что я ему нравлюсь.       Услышанное не укладывается в голове. Какой-то парень решил приударить за моим братцем? Да это полный бред.       Зная о патологической доверчивости Тэхёна, я просто уверена, что это развод. Над ним кто-то решил поглумиться. Только, боюсь, это будет посерьёзнее, чем снять на камеру бешеное состояние. А что, если Тэхёна…       Волоски на руках шевелятся от догадок.       — Не общайся с ним. Верни наушники и больше к нему не выходи. Послушай меня хоть раз. Он обманет тебя, — пытаюсь доказать брату, что ему угрожает опасность.       — Я и не собираюсь отвечать на его симпатию, но он единственный, кто хорошо ко мне относится. Он защищает меня в школе. Благодаря ему, я чувствую себя в безопасности. А ещё мне нужно узнать, почему я такой? Почему меня так легко обмануть?       — Ты просто наивен и слишком доверчив. Ложись спать и перестань общаться с этим парнем. Не пиши ему и не отвечай. Его доброта может обернуться трагедией. Не верь ему, — даю напутствие, а сама слезаю с кровати. Зевота донимает. Я собираюсь лечь спать.       Уснуть удаётся только ближе к утру. Я просыпаю пары и решаю вообще не учиться. Тэхён из комнаты не выходит, видимо, тоже спит.       То, что брат увлеченно что-то читает и записывает, меня особо не интересует. У него часто случаются подобные наплывы. Я силком тащу его перекусить и в принципе чувствую себя свободной. Я сделала для него всё, что смогла.       Когда вечером вторых суток в дверь внезапно звонят, я пугаюсь. Первое, что приходит на ум: так это тот недоумок со свидания. Я уже и забыла, как его зовут.       Открывая дверь, встречаю до боли знакомое лицо. Палец на руке ноет в знак подтверждения, что я не ошибаюсь. Этот ублюдок напал на моего друга две недели назад. Мы тогда отдыхали в клубе. Я так старалась отбить Джихана, что сломала ноготь об какого-то парня из агрессивной компании.       — Ты что здесь делаешь? — напрашивается вопрос.       — Я? Мы знакомы? — строит удивленную рожу.       — Ха! Ты ещё спрашиваешь? — показываю ему средний палец. — Это видел?       Наглец хватает меня за запястье и больно сдавливает.       — Ты что, офигела?       — Это ты офигел! Я ноготь об твоего дружка сломала, когда твоя шайка напала на моего приятеля в «Venue», — заявляю, собираясь захлопнуть дверь, но настырный парень хватает ручку двумя руками.       — Постой! Ладно, не помню я ни тебя, ни твоего друга. Я пришёл к Тэхёну. Впусти, — дёргает дверь.       — Так это ты Хосок? — прищуриваю глаза. — Не смей подходить к Тэхёну. Он глупый, не понимает ничего. Думаешь, я позволю тебе посмеяться над ним? Я полицию вызову! — угрожаю.       — Ты дура? Не собираюсь я над ним смеяться. Я хочу подружиться с ним, — слышу в ответ.       — Не смей к нему приближаться. Я заявлю на тебя, если ты не отстанешь.       Дверь захлопнуть мне удаётся, но легче от этого не становится. Брат по-прежнему находится в опасности. Мне стоит побольше ему рассказать об этом его дружке.

***

      Очередное утро начинается со странных шаркающих шагов. Я с трудом отрываю голову от подушки. Ищу вслепую на тумбочке телефон. Яркий свет подсветки режет глаза. Где-то за дверью щелкает свет, льётся вода из крана. Тэхён вышел из комнаты.       Мысли о брате насилуют мозг уже трое суток. Я даже звонила вчера вечером маме, чтобы обсудить подробности жизни Тэхёна. Почему он у нас такой?       На вопрос: почему мы не обращались к врачу, мама фыркнула и заявила: «Вот будут у тебя свои дети – поймёшь. С ребёнком–инвалидом в жизни ничего не светит. Ни работы приличной, ни личной жизни. Я ходила с ним по врачам, когда он был маленький. Знаешь, что мне сказали? — я отрицала варианты догадок. — Что ему нужен психиатр. Ты понимаешь, что это значит? Это конец. После психиатра только в морг».       Меня трясло после такого разговора. Я расплакалась от досады и обиды за брата. Оказывается, ему можно было помочь, просто мама не захотела получить клеймо «матери инвалида».       Забивая в гугл возможные варианты недуга Тэхёна, так и не смогла поставить ему диагноз. Оно и понятно, я же не врач.       Выходя из комнаты на звуки чужой жизнедеятельности, я чувствую себя раздраженной. Не выспалась, ничего не смогла найти. Так и не знаю, могу ли помочь брату и может ли психиатр сейчас всё исправить? Как Тэхёну это преподнести?       Замечая на лице младшего улыбку, теряюсь. Он никогда не улыбался. Сколько себя помню, у него всегда было пресное, безэмоциональное лицо. Его словно ничего не затрагивало в жизни. Иногда он плакал, что может и сейчас, но это всё, на что он способен.       — Я люблю тебя.       Совсем сбивает меня с толка.       Наигранная улыбка, как приклеенная на лице. Она режет глаза и кажется неуместной. Я сменяю настроение, не успевая это понять. Так странно смотреть на этот спектакль одного очень плохого актёра.       — У тебя точно всё хорошо? — в пятый раз обхожу брата по кругу.       — Лучше всех, — заявляет с улыбкой и меня осеняет. На его лице маска из эмоции. Это фальшивые чувства. Он притворяется. Что же Тэхён вычитал в интернете за эти дни, что пытается скрыть правду за столь грубой игрой?       — Может, послушаем классическую музыку? — брат продолжает улыбаться. Ни один мускул на лице не дёргается. Брови застыли на месте. Как Тэхён не умел проявлять себя, так и не умеет. Он напялил на лицо улыбку и не может её сменить.       — Ты хочешь послушать Моцарта? — я ожидала этот вопрос.       Терпеть не могу классику. Скорее всего, это из-за младшего. Я подсознательно не люблю всё то, что так нравится Киму.       Фыркаю, чтобы не быть подозрительной, но спешу принести колонку. Знаю, что любимую музыку Тэхён переносит легко. Может, хоть она заставит брата быть более настоящим.       Когда звуки первых нот разносятся по кухне, младший срывается с места. Я ни за что бы не подумала, что Ким умеет танцевать. Он скидывает тапки, смеша этим, и мы сбиваем с места кухонный стол.       Мне тысячу лет не было так хорошо. Это не просто веселье. В груди словно тепло растекается. Давно забытое чувство. Я люблю этого человека. Всегда любила, но злоба из-за ухода отца заставила меня об этом забыть.       — Ты ненормальный, — в порыве счастья.       — Нормальный. Я такой же, как и ты, — слышу в ответ.       Такой же, как я. Это чистая правда. Мне стыдно за своё поведение. За столько лет отрешенности от брата. Ему была нужна помощь, а я столько времени была слепа и глуха.       Музыка заканчивается. Я радуюсь, что можно спрятаться в комнате. Горло сдавливают сдерживаемые слезы. Я так виновата, что не могу подобрать нужных слов.       Когда Тэхён входит ко мне в комнату и трясёт разряженным телефоном, я готова отдать ему свой.       — Подожди секунду, я дам тебе power bank. Заряжай, сколько нужно.       Тэхён продолжает держать приклеенную улыбку. Выходит из моей комнаты, оставляя одну. Я падаю мимо кровати. Рыдая в одеяло, боюсь думать, что подвигло его на эту нелепую затею. Если он прячет себя настоящего, значит, ему теперь ещё хуже. Нам срочно нужно идти к врачу.

Тэхён

      Во дворе меня ждёт большой сюрприз. Окидывая взглядом давно знакомую территорию, сразу замечаю подозрительную машину.       Ноги немеют и прирастают к асфальту от осознания, что в салоне напротив должен сидеть тот самый незнакомец с таким памятным именем. Во рту пересыхает. Я с трудом смачиваю горло и не спеша иду в сторону автомобиля. Мне ещё не приходилось подходить к кому-либо первым, но я обновился и теперь готов рисковать.       Окно опускается, и на меня смотрят внимательные карие глаза. Я тайком стараюсь рассмотреть лицо и запомнить хоть одну его чёрточку, пока Чонгук осматривает мой внешний вид.       — Ты неуловим, — растягивает губы в улыбке.       — Что это значит? — тереблю лямку сумки, что пристроена на плечо.       — Я звонил тебе несколько раз. Хосок не может к тебе попасть. Твоя серьёзная сестра стояла на страже и не пускала его в квартиру. В школу не ходишь. Ты болел несколько прошлых дней?       Я молча слушаю чужую речь. Никак не могу понять, при чем здесь Хосок?       — Нет. Я разбирался в себе. Перечитал очень много информации про расстройства и принял для себя факт, что я в спектре. Ты же про это мне говорил прошлый раз? Я аутист? — жду ответа.       Шум улицы отвлекает меня, и я не сразу замечаю, что Чонгук очень пристально на меня смотрит.       — Ты правильно всё понял. Садись в машину. Я отвезу тебя в школу, — кивает мне головой, но я колеблюсь. У меня порядок: автобус и дурацкое место у выхода. Я уже привык к шуму и толкучке, а тут комфорт и спокойствие.       Чонгук вновь оценивает меня, пока я рассматриваю его часы на руке.       — У тебя ритуал? Ты не сядешь в машину? — словно читает меня. Я удивлён, что этот человек так хорошо понимает все мои заморочки.       — Я несколько месяцев езжу на автобусе семьдесят третьего маршрута и сижу у выхода. Каждое утро и вечер смотрю, как мелькает один и тот же экстерьер городских улиц. Да. У меня ритуал. Но сегодня я нарушаю правила, — удивляю сам себя и, улыбаясь Чонгуку, обхожу машину и сажусь на переднее.       Уперев руку локтем в руль и подперев голову, мой неожиданный знакомец не перестаёт откровенно пялиться. Я тоже так смотрю, когда о чём-то задумываюсь. Тэву говорит, что я пялюсь, значит, вот как это выглядит.       — Ты так смотришь, — начинаю нервничать.       — Я пытаюсь понять: это встреча с Хосоком тебя так изменила или твоё затворничество на несколько дней?       Бросаю взгляд на шею и замечаю, что две верхние пуговки на рубашке Чонгука расстёгнуты. Тонкие полоски на ткани рисуют ровные клеточки. Я люблю геометрические узоры, орнаменты и всё, где прослеживается чёткость и порядок.      — Я понял про себя очень важную вещь. Осмыслил её и принял к сведению. Теперь мне ясно, почему я не могу завести друзей и отношения. Я отличаюсь от основной массы. Как червивое яблоко в корзине с огурцами.       Чонгук смеётся. У него очень приятный тембр голоса и я улыбаюсь. Это происходит неосознанно. Мне не нужно притворяться и выдавливать эмоцию. Она настоящая.       — Почему ты выбрал такую ассоциацию?       — Потому что я не овощ. Я фрукт, хоть и испорченный.       Становится не по себе. В голове возникает мысль, что всё напрасно. Сколько бы я не выдумывал, не пытался убедить сестру и, возможно, кого-то ещё, что я огурец, я никогда не стану как все. Я – яблоко изъеденное Cydia pomonella.       Чонгук заводит мотор, и пристегнув ремень, начинает медленное движение. Двор плавно проплывает в моём окне, и через минуту пейзаж сильно меняется.       — Я дважды упомянул имя Хосока, но ты никак не реагируешь. Ты не заинтересован в нём? — нарушая воцарившееся молчание, Чонгук не отрывается от дороги. Это прекрасная возможность рассмотреть его ещё раз.       — Не знаю, — честно признаюсь. — Он очень хорошо ко мне относится, но это меня и пугает.       — Он любит тебя, — слышу эти пустые для себя слова и перевожу взгляд в окно. Понятно, что должно быть что-то: участиться сердцебиение, подняться давление или что там в кино показывают? Со мной ничего не происходит. Я словно мёртв. Гусеница сожрала меня изнутри. — Ты ничего не чувствуешь, — слышу подтверждающие слова Чонгука.       — Откуда ты всё знаешь? — не выдерживаю. — Ты словно видишь меня насквозь.       Улыбаясь, Чонгук бросает на меня взгляд, и мы встречаемся глазами. Я тут же отворачиваюсь.       — Я психиатр. Работаю в частной клинике своего дедушки. Пишу докторскую под его присмотром. Он у меня профессор. Уважаемый деятель науки. В свои восемьдесят семь до сих пор преподаёт в университете и руководит кафедрой клинической психиатрии. Я специализируюсь на людях с расстройством аутистического спектра. Докторскую пишу по узкому направлению, если так можно назвать: синдром Аспергера или высокофункциональный аутизм. За большее не берусь.       Я слушаю слова Чонгука, словно на меня снизошла божья благодать. Да быть не может, чтобы мне так повезло в моей никчёмной жизни.       — Ты вылечишь меня? — знаю сам, что мой вероятный диагноз не излечим, но вдруг…       Чонгук молча качает головой.       — Я могу только помочь. Могу поставить тебе диагноз, подсказать, как действовать, как разобраться в эмоциях. Могу научить понимать людей и приноравливаться к окружению, но это не сделает тебя счастливее.       — Да ты что? — я начинаю раскачиваться от волнения. Усидеть на месте сложно, когда чувствуешь тепло внутри. В груди мягко и комфорт. Значит, я счастлив. — Ты поможешь мне с маскингом? — надеюсь на согласие.       Чонгук хмыкает и качает головой. Я перестаю улыбаться и раскачиваться, ожидая отказ.       — Нейродивергентная маскировка не лучшее решение. Она, безусловно, облегчает жизнь среди нейротипичных, но она сжирает аспи. Ты реально станешь как червивое яблоко. Аутичное выгорание опасная штука. Оно может убить.       Этот громогласный довод проходит мимо. Я так устал быть не таким, как все, что мне уже нечего терять. Именно это я и собираюсь заявить.       — Неужели ты думаешь, что смерть пугает меня? Я почти мечтаю о ней временами. Мне такие возможности ещё не подворачивались. Я ни за что не откажусь от этой идеи. Даже если я выгорю, никто не расстроится по этому поводу. Меня сдадут в психушку.       — Хосок расстроится, — снова слышу это имя и не могу больше игнорировать.       — Зачем вставляешь это имя в нашу беседу? — снова начинаю покачиваться и ковырять пальцы. Руки некуда деть, а нервозность от общения давит на глаза.       — Он мой брат. Мне не безразлична его жизнь. Я знаю, что многое в ней зависит теперь от тебя.       — Что от меня зависит? — нахожу заусенец и, теряя интерес к разговору, переключаюсь на микротравму. Сейчас она начнёт увеличиваться.       — Перестань ковырять. Возьми в бардачке браслетик, поможет, — замечая моё занятие, Чонгук берёт меня за запястье, не прикасаясь к кисти.       Я молча пялюсь на его руку и, зависая в этом моменте, перестаю шевелиться.       — Ты хорошо сейчас себя чувствуешь? — тихий голос нарушает мой внутренний мирок, и я выныриваю на поверхность. Теряя захват на запястье, вспоминаю про браслетик. Он пришёлся бы мне как никогда кстати.       Открываю запор внутреннего отсека и нахожу обычный пластиковый антистресс, упакованный в прозрачный пакетик. Молния чёрно-белого цвета с замочком для закрепления на запястье. За дни самообразования я просмотрел варианты игрушек для стимминга. Оказывается, я многое упустил, пока ничего о себе не знал.       — Давай я помогу, — вновь слышу голос. Поднимаю глаза к окну и понимаю, что не узнаю эту местность. Чонгук остановился на какой-то улице, чтобы помочь мне с обновкой.       Дыхание учащается. Я стараюсь проглотить своё волнение, но ничего не могу с этим поделать. Для прозорливого психиатра я словно ребёнок, что только сейчас познает окружающий мир и себя самого.       — Потерпи немного, — тихо шепчет, а сам берёт и рвёт упаковку. Быстро защелкивая замок у меня на руке, трогается с места, и мы продолжаем приближение к школе. Смена маршрута становится большой проблемой. Я гоняю бегунок по молнии, а сам едва сдерживаю состояние – внутренности расползаются в животе.       — Мне не комфортно. Сердце бьётся слишком сильно. Я похоже обеспокоен, — жалуюсь Чонгуку, а он вновь берёт меня за запястье и сильно сжимает.       — Так легче дышать или ещё хуже ощущения? — бросает на меня взгляд. Я замечаю, что его брови нахмурены.       — Легче. Прости меня, — быстро считываю чужое выражение лица, как могу. Брови, отсутствие улыбки, значит, Чонгук злится.       — Не нужно извиняться, — не смотрит на меня.       Я начинаю дёргать ногами. Они сами подпрыгивают на месте, заставляя меня трястись. Чужая рука исчезает, и я хватаюсь за браслетик, продолжая согревать его теперь своим теплом.       — Ты злишься, — настаиваю.       — Это не злость. Я переживаю, — немного тягостной паузы. — Скоро приедем. Я позвоню Хосоку. Пусть он встретит тебя.       Чон ассоциируется с безопасностью, потому сейчас я больше всего хотел бы оказаться рядом с ним. В таком состоянии я очень уязвим и легко попаду под град насмешек. Щит Хосока спасёт меня от бичевания.       Замечая знакомую остановку, что дважды в день является моим отправным пунктом, я немного успокаиваюсь. Знакомое место внушает уверенность, а улыбка Хосока, бегущего к нам навстречу, заставляет перестать дёргать ногами. Я почти как дома. Мне ничего не угрожает рядом с этими братьями. Я не обладаю интуицией, у меня даже воображения развёрнутого нет, но где-то в мозге бегает импульс, что они для меня – «безопасное место».       — Тэхёни, — моя дверь открывается, и улыбающийся одноклассник лезет в салон. Я вжимаюсь в спинку сиденья, не желая соприкасаться. Не хочу повторить прошлый опыт. — Я столько раз писал тебе. Почему ты пропал? Это из-за меня? Из того, что я тебе сказал?       Я молча смотрю на серёжку в ухе Хосока. Небольшой камушек, прозрачный, как слеза, блестит в тусклом свете салона.       — Оставь расспросы, — говорит Чонгук, и я машинально реагирую на его голос. Отвернувшись от младшего, не моргая, смотрю на старшего. Его рубашка в квадратик определённо мне нравится. — Эй! Не надо, — вижу, как Чонгук дёргается, подаваясь ко мне, но в этот момент меня словно пронзает.       Хосок нежно целует меня в шею под подбородком. Слезы встают в глазах, а я задыхаюсь.       — Что ты… — последнее, что я слышу. Жадно хватая воздух, замираю, чувствуя, как внутри происходит химическая реакция. Это как детонация, только взрыв не наружу, а внутри. Никто не видит, как меня разносит на куски, разметая по округе. Моё истерзанное тело распадается на атомы, пока внешне я остаюсь слишком спокойным. Кульминация экзекуции – потеря сознания.

Чонгук

      Понимая, что Тэхён начинает сильно нервничать из-за смены маршрута и нарушение привычной рутины, набираю номер брата.       — Хосок, я подъезжаю. Встреть Тэхёна, — слышу счастливый выдох.       — Тебе удалось его привезти? — видимо, младшему не верится.       — Давай быстрее. Мы на парковке.       Я не вдаюсь в подробности. Моему пассажиру совсем необязательно знать, что и вчера я час простоял в его дворе, ожидая, что мальчишка соберётся в школу.       Хосок бегом несется в нашу сторону. Похоже, всё намного серьезнее, чем мне казалось на первый взгляд. Брат начинает тонуть в болоте своего чувства.       Окидывая Кима косым взглядом, я не вижу эмоций. Знаю, что парень обделён проявлением мимики, но даже взгляд не меняется. Тэхён холоден к Хосоку. Мне от этого больно.       Брат подбегает к двери и, распахивая её, пытается проникнуть в салон. Ким вжимается в сиденье. Это ещё один признак того, что он избегает соприкосновения.       Осуждать парня я не могу. Он не виноват в своём избирательном выборе допустимых мест контакта. Только я не успел предупредить Хосока о возможном гиперчувствительном участке.       Тэхён не любит осторожные прикосновения не только к плечам и кистям, но и к шее. Эта догадка возникла ещё в тот раз, когда младший позвонил и рассказал о приступе Кима во дворе. Триггером стал поцелуй в шею.       — Ну что ты наделал? — осуждаю брата за импульсивность. — С ним так нельзя.       Хосок стоит, наполовину размещая себя в салоне. Его большие испуганные глаза смотрят то на меня, то на часто дышащего парня, что вонзает пальцы в сиденье и пускает ручьи слез по щекам.       — Но я же ничего не сделал, — пятится назад.       — Не целуй его в шею. Для типичного человека этот участок зачастую является зоной повышенной чувствительности. Для Тэхёна эта зона гиперчувствительна. Она выводит его из состояния покоя в тактильную оборонительную реакцию.       Вижу, что до Хосока не доходят мои слова.       — Получается, что засос на нем поставить я не смогу.       — Ты меня совсем не слышишь? — неожиданно взрываюсь. — Не трогай его шею, — требую, — а то так будет всегда.       Мы оба смотрим, как парень на сиденье замирает и только побелевшие пальцы, сжимающие сиденье, доказывают, что внутри сознания происходит что-то не самое приятное.       — Ну так сделай что-нибудь, — брат полностью вылезает из салона и распрямляется. На его лице тревога и задумчивость. — Почему ты ему не помогаешь? Ты же врач, — упрекает меня.       — Здесь я бессилен. Я отвезу его в клинику. После уроков приедешь туда.       Мне жаль видеть Тэхёна в таком состоянии. Он полностью беспомощен и беззащитен в такие минуты. Увезти его от Хосока кажется наилучшим решением, хотя бы потому, что я сжимаю холодное запястье с браслетиком сразу же, как только выезжаю с парковки школы.       Не знаю, когда точно это случилось, но замечаю в пути, что парень уснул. Его больше не терзает перегрузка. Теперь он восстанавливается.