Несвершившийся аутодафе
10 октября 2024 г., 16:34
Тэхён
Просыпаюсь я в очередном незнакомом месте. С трудом фантазирую на тему: «где я». Предполагаю, что меня определили в больницу. Последний раз в таком месте я был года четыре назад, и то не помню основную часть визита. Мне было настолько некомфортно, что концентрировался я только на собственных чувствах и их усмирении. Будучи младше, мне удавалось лучше держать себя в руках, тогда что со мной происходит сейчас? Поднимаясь из горизонтального положения, я убеждаюсь, что это не больничная палата. Светлые стены и часы на стене. Стрелки отсчитывают два:пятьдесят семь. Большое окно, прикрытое струящейся тканью, на взгляд похожей на блестящий шёлк, впускает много дневного света. Я долго сижу один на светло-сером диване, покрытом мягким пледом в клеточку. Вожу пальцем по рисунку и теряюсь в несмелых догадках, где же я нахожусь. Письменный стол и ряд стеллажей со стеклянными дверками, на одной из которых приклеен маленький желтый смайлик, придают помещению лёгкости и свободы. Среди ненавязчивой обстановки большие кадки с раскидистыми зелёными ветками растений, похожих на папоротники, украшают интерьер и привносят в него уют. Я мог бы сказать, что мне нравится это место. Мог бы... Но не скажу. Мне некомфортно. Стены начинают давить. Всё вокруг чужое и незнакомое. Я не люблю новые пространства, в которых не чувствую себя защищённым. В такие моменты меня спасает только присутствие знакомых людей, но здесь никого нет. — Проснулся? — слышу чужой голос. Я узнаю Хосока по торопливым шагам. Звук его подошвы мягко шуршит по полу. Не отвечаю, не оборачиваюсь. Меня начинает качать вперёд и назад при приближении этого человека. Я рад, что хоть кто-то пришёл, но Чон внушает не меньшие опасения, чем незнакомая комната. Последние его действия сильно на меня влияют. Я теряю контроль и оттого чувствуя себя ущемленным, потому что беспомощный. — Как самочувствие… сейчас? Ты проспал много часов. Я уже начал беспокоиться. Чонгук сказал, что это приступ паники так выражается. Как он назвал это?.. — Шатдаун, — с трудом ворочаю языком. Изучив свою предполагаемую болезнь, я поднатаскал себя по терминологии. — Точно, — улыбается Чон, а мне вот совсем не хочется. Чувствую себя разбитым и опустошенным. Словно старый мусорный пакет, что используется не первый раз. Утро было слишком замечательным, чтобы продлиться долго. Мне ещё не приходилось так часто страдать подобными отключениями. С чем это связано? Моя болезнь прогрессирует? Я становлюсь ещё более аутичным? — Где сейчас Чонгук? Что это за комната? — обнимая себя руками, продолжаю раскачиваться. Как по волшебству включается одиннадцатая соната Моцарта. Она звучит где-то за стеной. Лёгкий ля мажор растекается по пространству в исполнении фортепиано. В груди теплеет – я радуюсь. — Моцарт. Это произведение одиннадцатая соната написана на французский манер в тысяча семьсот восемьдесят третьем году. Предположительно, композитор отдыхал в Зальцбурге в это время. Мне нравится необычность и лёгкость построения. Здесь нет драмы, — перестаю качаться и, замирая, выпрямляю спину, прислушиваясь. — Ты слышишь этот мотив? — покачиваю рукой в воздухе, на которой болтается новый браслетик. — Вокальные темы эмоционально близки к некоторым лирическим оперным темам Моцарта. Я люблю «La ci darem la mano». Ты знаешь этот напев? La ci darem la mano, La mi dirai di sì… Это из оперы «Дон Жуан». Дуэт Дона Джованни и красавицы Церлины. Я много раз смотрел запись этого спектакля. Хотел бы сходить в оперный театр на выступление западных солистов. Но мне не справиться, наверное. Я стал последнее время очень спонтанным и нетерпимым, — опускаю голову и, замечая молнию на запястье, начинаю гонять бегунок, расцепляя и сцепляя зубчики, наблюдая за этим. — Откуда у тебя эта штука? — спустя вечность молчания Хосок подаёт голос и тычет пальцем в мою игрушку. — Чонгук подарил. Она мне нравится. Он сказал, что может помочь мне освоить маскинг. Я так хочу попробовать быть как все. Меня перебивает открывающаяся дверь. Я осматриваю входящего и немного нервничаю, замечая, что вошедший в белом халате. — Тэхён, это я, Чонгук. Не пугайся так. Человек расстёгивает халат, и я признаю на нём рубашку в квадрат. Осматриваю причёску и фигуру в целом. Точно, Чонгук. Можно расслабиться. Все знакомые, никого чужого. Я не сразу замечаю за собой, что на лице держу улыбку. Странно это осознавать. Я ещё не привык улыбаться и не знаю, а делал ли это когда-то раньше. — Как твоё самочувствие после пробуждения? Ты хорошо сейчас отдохнул? — присаживаясь ко мне на диван, полностью забирает моё внимание. Мне очень хочется, чтобы Чонгук определил мой диагноз и помог. Если я не излечим, то готов учиться быть нейротипичным. Чонгук смотрит поверх меня. Я едва взглянул ему в лицо и отвернулся. Он слишком близко, хочется отодвинуться, но сзади ко мне кто-то прижимается. Я оборачиваюсь. За спиной сидит Хосок. Я узнаю его кисти, сжатые в кулаки. Они всегда с повреждённой кожей. Чон часто дерётся. Его нельзя назвать Робин Гудом. Он не вступается за слабых, не защищает обиженных. Ему наплевать, кто его соперник, если приспичит почесать кулаки. Я исключение из правил. Наверное, вселенная дарит мне такого опекуна в замен отнятому. Лучше бы вернула мне социальный навык, а дальше я как-нибудь сам. Чувствую, как на мой бок ложится чужая ладонь. Мне так некомфортно, что я не могу поднять голову. И скинуть руку с себя не могу, не хочу, чтобы Чонгук заметил. — Хоби, мне нужно провести с Тэхёном сеанс и пройти несколько тестов. Мы должны наладить контакт для доверительного общения и более полного сбора анамнеза. Ты можешь выйти? Меня забавляет это сокращение имени. В школе Хосока так никто не зовёт. Вот они, маленькие семейные тайны. — Надо поговорить. Давай выйдем вместе, — чувствую, как диван за моей спиной выпрямляется, а с бока исчезает рука. — Хорошо. Только быстро. Мне нужно до шести успеть определиться с диагнозом. Я остаюсь один. Братья выходят в соседнее помещение, тихо прикрывая за собой дверь. Какие они непохожие. Я провожаю глазами их спины и поражаюсь разнице. Старший – светило науки, врач, пишет докторскую. Дедушка, наверное, им очень гордится. Младший – полная противоположность. Первый олень школы. Если бы не случайность, какая-то нелепая влюблённость, я бы ни за что не заговорил с Чоном. Я видел, как он себя ведёт в школе. Такие отшибленные издевались надо мной в своё время, только я этого не осознавал. — Нет! Это ты послушай! — внезапно доносится из-за закрытой двери. Я оборачиваюсь на звук и, раскидав в стороны все мыслишки, направляюсь на голоса. — Хоби, он аутист. Ему нужна помощь психиатра, — слышу голос Чонгука. — Тогда какого чёрта ты даришь ему побрякушки? Собрался лечить – лечи, а не заглядывайся. — Я и не смотрю на него. Ты же знаешь, что мне это не интересно. К тому же у меня теперь есть девушка. Я, может, женюсь на ней. — Да? Тогда ладно. Только больше ничего не дари. Скажи мне, я сам подарю. — Не вопрос, Хоби. Этот браслетик – пустяковая вещица. А ты соберись с мыслями. Если в серьёз желаешь построить с ним отношения, то лучше посиди в интернете с пользой. Я стою недалеко от двери и пялюсь в стеклянную дверку шкафчика. Там моё глупое лицо выражает странную эмоцию. Точнее, оно ничего не выражает, оно пресное и немое, а эмоция скребется внутри. Глотать мешает спазм в горле. Этот пресловутый ком делает меня слабым, слезы собираются в глазах. — Тэхён? Оборачиваюсь на голос. Чонгук в белом халате выглядит непривычно и чужеродно. Мне не хочется возвращать Хосока, но и со старшим оставаться мне больше не хочется. — Я слышал ваш разговор. Ты собираешься жениться? — смотрю на кисти доктора. Он дёргает рукав и почему-то прячет руки за спину. — Можешь отвезти меня домой? Нет желания ждать ответ. Я никогда не вникал в смысл чужих разговоров, но в этот раз чувствую себя странно. Мне больше не хочется общаться на тему своих проблем. Необходимые вопросы, на которые мне нужно пояснение «нормального» человека, я могу спросить у Тэву. Может быть, что-то позже пояснит Хосок. — Ты уверен, что не хочешь поговорить о своих трудностях? Ты больше не хочешь установить диагноз? Это стало для тебя малозначимым? Я качаю головой. Вслед за этим процессом импульс непроизвольного действия стреляет в ноги, и я начинаю расхаживать назад и вперёд, желая успокоить беспокойство. — Я в спектре. Это ты подтверждаешь? — Да. Это точно так, — Чонгук кивает в ответ. — В таком случае я справлюсь сам. Я достаточно умный.Хосок
Весь учебный день я как на иголках. Не могу собраться с мыслями, не слышу, что мне говорят. Чимин осторожно шепчет мне на ухо: «Отсталость заразная?». И это приводит меня в ярость. Хватая лучшего друга за школьную форму, встряхиваю на глазах у всех. В классе воцаряется тишина. Джин и Джун бегут разнять нас, но я сам опускаю руки. — Ты совсем рехнулся? — тихо шепчет Пак, поправляя сбитый воротничок. — Прости. Я сегодня не в том расположении духа, — встаю и собираюсь покинуть класс. — Постой, — Чимин увязывается за мной. Под тихое роптание мы выходим из кабинета. Преподаватель сторонится, пропуская нас в дверь. Звонок уже прозвенел, но останавливать нас никто не стремится. — Что ты задумал? — яростно шипит Пак, толкая меня в сторону туалета. Это не по намеченному мной пути, потому я злюсь ещё сильнее. — Чимин, отвали. Мне нужно уйти. Не до тебя сейчас, — стараюсь сдерживать злость. — А до кого? До этого полудурка? Ты совсем голову потерял? — с силой заталкивает меня в уборную. Руки чешутся дать Чимину понять, что не на того он напал, желая проявить характер. — Я тебе в морду дам. Лучше не зли меня, — предупреждаю. — Вот, значит, как ты заговорил. Я думал, что наша дружба крепче. А ты променял меня на эту тупую немую крысу? Блеск в глазах Пака срывает мне башню. Я, не раздумывая, бью друга в лицо. Чимин отшатывается, склоняется. С меня словно пелена спадает. Смотрю на сотворенное. Друг медленно выпрямляется, а в его глазах блестит боль. Губы стремительно окрашиваются кровью. — Вот так вот ты со мной? Да? После семи лет дружбы? — шипит голос Чимина, и он сплевывает красную слюну в раковину. Становится трудно дышать. Я в жизни не испытывал большего сожаления, чем сейчас. — Чимин, прости, — кладу ему ладонь на плечо, а оно не дёргается. Друг разворачивается ко мне и, сверкая окровавленными зубами, тихо шепчет: «Теперь заслужи». Рассматривая кровь в складках губ, решаясь сделать отчаянный шаг. Приближаюсь вплотную и, прихватывая волосы на затылке в кулак, резко прижимаюсь. Губы Чимина солёные и мягкие. Он хватает меня за шею и властно, как он любит делать, толкает мне свой язык в рот. Слюна пахнет кровью. Её металлический вкус попадает мне на язык и щиплет рецепторы. Мы оба забываемся в этот момент. Я ещё не пробовал ничего слаще этого поцелуя. Много лет я упорно стараюсь не замечать, как Чимин преданно смотрит мне в глаза, когда я говорю. Мы друзья. Так всегда было и так останется. Разрывая поцелуй, я растираю рукой испачканные губы. Чимин смотрит в глаза, не спешит расслабить впивающиеся мне в шею пальцы. — Опусти, — срываю его руку. — Я заслужил прощение? Пак криво усмехается. Его разбитая губа сильно распухает и становится ещё более соблазнительной. У меня две недели не было секса, и желания возникают сами собой. Словно чувствуя мои эмоции, гадёныш начинает толкать меня к стенке. — Я люблю Кима, — резко напоминаю сам себе и заодно озвучиваю реальность для друга. Вырываюсь из его рук и, закинув рюкзак на плечо, покидаю туалет.***
Муть скручивает желудок. Я уже не раз прополоскал рот, но привкус крови не даёт мне покоя. Добираясь до клиники дедушки, сам себе повторяю: «Мне нужен только Тэхён. Это было всего лишь моё извинение». К Чонгуку долго не пропускают. Приходится прождать полтора часа и выпить три стакана кофе из автомата. Когда дверь кабинета открывается, оттуда выходит потрепанный мужчина, спешно растирающий слезы. Я встаю с места. Провожаю растроганного пациента глазами. — Что ты с ним сделал? — хочу посмеяться, но старший стоит с каменным лицом. — У него начинает проявляться шизофрения, — сухо отзывается Чонгук и кивает мне войти. В кабинете чисто до блеска и уныло до тошноты. Неудивительно, что люди не выдерживают давления стен и взгляда прожженного психиатра. — Где Тэхён? — осматриваюсь. — В соседней комнате. Он спит. Не буди. — До сих пор? Это нормально? — поражаюсь. — У него случился шатдаун. Это энергетически очень затратное явление. Я согласно киваю, но как только брат уходит в туалет, тут же кидаюсь открыть дверь в смежную комнату. Мой растерянный галчонок сидит один и смотрит в стену, покачиваясь. Сильнейший прилив нежности толкает меня вперёд, и я прохожу. — Проснулся? Как самочувствие? — стремлюсь подойти быстрее и вспоминаю, что нужно уточнить срок: «Сейчас. Ты много часов проспал. Я уже начал беспокоиться. Чонгук сказал, что это приступ паники так выражается. Как он назвал это?..» Тэхён начинает раскачиваться сильнее. Такое впечатление, что он боится меня. Это раздражает, но желание сжать худое тело в руках только возрастает. Я мысленно заламываю Тэхёну руки и страстно целую его податливые губы. Я был бы так нежен с ним. Зубы сводит от своих желаний. Я старательно прячу мысли под улыбкой. Тэхён в ответ смотрит хмуро и отстранённо. — Где сейчас Чонгук? — вопрос заставляет мои уши закровоточить. Какая разница, где Чонгук, когда я совсем рядом? Эти мысли поглощают меня, и я совсем не разбираю, что так увлеченно тараторит Ким. На его руке болтается странный браслетик. Кто додумался из молнии сделать такое украшение. Смешное. — Откуда у тебя эта штука? — не могу проигнорировать. — Чонгук подарил. Она мне нравится, — уши закладывает от этих слов. Что это значит? Внезапное появление брата в халате сначала пугает Тэхёна, я чувствую, как он напрягается, а потом на его лице появляется улыбка. Мой мальчик смотрит на Чонгука, как на божество. Я теряюсь на фоне старшего, и это так бесит. Подсаживаюсь плотнее. Кладу руку на бок Киму, чтобы обозначить свою территорию. — Надо поговорить, — киваю головой брату на выход. Меня нестерпимо коробит от этих любезностей. Почему это я должен уйти. Выходя в кабинет для приёма психов, я хватаю брата за белый халат. — Ты совсем берега попутал? Тэхён мой, — с трудом сдерживаю желание размазать улыбку по лицу старшего. — Послушай меня, — ровным невозмутимым голосом Чонгук обжигает сильнее. — Нет! Это ты послушай! — пытаюсь встряхнуть брата, но он сдирает мои руки с халата. — Хоби, он аутист. Ему нужна помощь психиатра, — уравновешенно произносит. Кажется, что Чонгука не возможно вывести из себя. — Тогда какого чёрта ты даришь ему побрякушки? Собрался лечить – лечи, а не заглядывайся, — меня распирает. Я не пытаюсь быть сдержанным. Мне плевать, если нас услышат. — Я и не смотрю на него. Ты же знаешь, что мне это не интересно. К тому же у меня теперь есть девушка. Я, может, женюсь на ней. Я не припомню, чтобы раньше брат упоминал об отношениях. Он помешан на работе и своей диссертации. Когда он нашёл девушку не ясно, но это не имеет значения. — Да? Тогда ладно, — почему-то меня это успокаивает. Я поправляю воротник на халате старшего, а сам предупредительно посматриваю. — Только больше ничего не дари. Скажи мне, я сам подарю. — Не вопрос, Хоби. Этот браслетик – пустяковая вещица. А ты соберись с мыслями. Если в серьёз желаешь построить с ним отношения, то лучше посиди в интернете с пользой, — в сотый раз слышу это дурацкое напутствие. Я и сам разберусь. Мне не нужно тыкать пальцем в каждый мог шаг. — Ладно. Я поеду домой. Постарайся привезти Тэхёна к нам. Я хочу, чтобы он поскорее к нам перебрался, — эти слова я почти шепчу. Не нужно, чтобы кто-то знал о моих планах.Тэхён
Оказаться дома хорошо. Мне действительно не хватает тишины и одиночества после целого дня блужданий в гуще жизни. Тэву ещё нет в квартире. Я с облегчением вдыхаю знакомый запах. Мне не придётся наигрывать перед ней «нормального». Казаться нейротипиком очень сложно. Я был так воодушевлен утром, что сейчас не могу поверить, что танцевал. Это было помешательство, не иначе. Проходя в свою комнату, падаю на кровать и расслабляюсь. Я даже не попробовал. Сегодня весь день я был самим собой, но и от этого чертовски болит голова. Закрываю глаза и проваливаюсь в пучину тьмы и непонимания. Всё глубже моё маленькое сознание падает спиной вниз в море, кишащее ядовитыми змеями. Они сожрут меня, если я не разберу, что со мной происходит. «Я женюсь», голос Чонгука на повторе издевательски шепчет у меня в голове, а мне грудь разорвать хочется. Вонзать в свою плоть голые пальцы и рвать из себя всё, что так сильно зудит. Что со мной? Всю дорогу до дома я молчал в машине. Чонгук пытался несколько раз начать разговор, но так ничего и не вышло. Ущемленный услышанным, я не смог разговориться. Меня сковала немота, и, теребя «пустяковую вещицу» на запястье, я считал её самой дорогой. Я и сейчас так считаю. Открываю глаза и, рассматривая молнию на руке, глажу по бегунку и звеньям кончиками пальцев. «Нужно поговорить. Я должен ему рассказать, а то он женится». Крутится у меня в голове, и я резко сажусь на кровати. Чонгук сказал, что звонил мне прошлые дни. Значит, у меня должен быть его номер. Хлопая по карманам брюк, ищу гаджет. Осматриваю кровать, комнату. В голове возникают мысли, что я оставил его в кабинете Чонгука. Последняя попытка найти пропажу доводит меня до отчаяния. Сидя на полу, я полностью вытряхиваю сумку. В куче учебников и тетрадей телефона тоже нет, один power bank. «Ну почему мир так несправедлив ко мне?». Готовлюсь распустить слезы от состояния сжатого до боли сердца. Кулаки сжимаются и, вонзая ногти в ладони, я сжимаю зубы до боли в деснах. Звонок в дверь раздражает только сильнее. Я просил Тэву отключить его насовсем, пусть стучат, но она, упёртая, не согласилась. Сейчас, полный порывистого стремления накричать на непрошенного гостя, я пытаюсь идти на зов. От напряжения меня изрядно покачивает и, собрав все косяки, я теряю по дороге тапки. Игнорируя осторожность, рывком отрываю дверь, ударяя визитера. По ногам и одежде не узнаю пришедшего и поднимаю глаза до лица. Хосок прикрывает лоб ладонью и смотрит на меня так, словно мы не знакомы. — Ты зачем пришёл? — спрашиваю как есть. — Ты забыл телефон у Чонгука в кабинете. Я привёз, чтобы ты не нервничал, что потерял. — Спасибо. Я как раз ищу его, — протягиваю руку. Чон не торопится отдать мне находку и мы молча ждём чего-то. — Ты не пригласишь меня войти? — Хосок первым нарушает молчание. — Зачем? Ты привёз телефон. Давай и иди, — трясу протянутой рукой. Хосок гримасничает. — Твоя прямолинейность бесподобна. Но я всё же хочу войти. — Зачем? — продолжаю держать дверь, и напористый гость прорывает мою оборону нахрапом. Он обхватывает мою талию в кольцо и, оторвав от пола, переступает порог. Я бью его по плечам, пытаясь показать, как мне не приятно. Чон ставит меня на пол, но отпускать не спешит. — Я хочу побыть рядом с тобой. Я не буду мешать. Просто посижу в твоей комнате и посмотрю, как ты делаешь уроки. Чуть склонив голову, я смотрю на стык плинтусов в углу. — Я уже сделал уроки. На две недели вперёд. По всем предметам. — Вау. Да ты вундеркинд, — запускает руку в мои волосы, и я напрягаюсь. Мне легко перенести это прикосновение. У Чона большие ладони и прикасается он грубо. От таких достаточно резких движений не появляются крупные пятна ожогов. От них не мутит. Отстраняя меня назад прижимает спиной к стене. — Давай попробуем сблизиться. Ты же можешь терпеть мои прикосновения. Ты же не страдаешь, когда я рядом. Я старательно считаю от тридцати до нуля. Это иногда помогает успокоиться. В детстве меня это не раз выручало. Завершив счёт, я пытаюсь посмотреть на Хосока, но выше губ глаза не поднимаются. Чувствую, как его тело прилипает ко мне и искры летят из глаз. Меня коротит. Я впадаю в ступор и молча наблюдаю, как Чон приближает своё лицо. Это как мяч или недавняя сумка. Я ничего не могу поделать. Мне не убежать. Губы Хосока мягкие и сухие. Изо рта пахнет мятной жвачкой, и его осторожное касание не вызывает отвращения. Я стою, зажмурившись и сжавшись, пока со мной творят что-то невообразимое. Люди в кино целуются иначе. Они обмениваются слюной, лезут друг к другу в рот языками, могут намочить пол-лица и всё это выглядит омерзительно. Я думал, что так делают все. Оказывается, это не так и страшно. Чувствуя, что Хосок отстраняется, я с облегчением начинаю дышать. — Ну что, живой? Я ещё не открыл глаза, но слышу смех в голосе. — Тебе смешно? — искренне не понимаю. Чон склоняется к моему уху и шепчет горячим воздухом. — Мне очень приятно. Но я хочу ещё. — Нет, нет, нет, — оживаю на полную и, срывая с себя чужие руки, быстро иду к себе в комнату. — Тэхёни, до чего же ты невинный, — преследует меня. Я думал, что Чон уйдёт, а он без приглашения проходит в комнату и заваливается на мою кровать. — Немедленно слезь! — тащу за руку. Хосок смеётся на мои трепыхания, а я улавливаю хлопок входной двери. — Тэву пришла, — сердце срывается в галоп. Чон вскакивает с кровати и пересаживается на стул. Хватая тетрадь, что единственная лежит на столе, открывает её и делает вид, что читает. — Тэхён! Ты дома? — слышу привычный вопрос, и дверь тут же открывается. Я замираю, опустив голову, ожидаю реакции. Сестра долго не подаёт голоса. Кажется, она молчит целую вечность, и я не могу посмотреть, что происходит. Пытаясь вывернуть глаза, рассматриваю исподлобья Хосока, что не отрывается от моего дневника. Дневник. Уши багровеют, когда до меня доходит, что так внимательно изучает мой непрошенный гость. — Отдай! — срываюсь с места и пытаюсь вырвать тетрадь из рук. Хосок быстро встаёт ногами на стул и поднимает руку к потолку, улыбаясь мне вниз. — Отдай! Как ты можешь брать чужое без спроса? — пытаюсь допрыгнуть, хоть и понимаю, что это бессмысленно. — Быстро отдал ему тетрадь! —высокий голос Тэву закладывает мне уши. Я зажимаю их руками, а Хосок спускается со стула и кладёт дневник на стол. — Раз он лежит на виду, значит, не спрятан. Что орать-то? — Не смей трогать вещи моего брата. Тэхён ещё не понимает, что ты за чудовище, но я вижу тебя насквозь. Я впервые слышу такую интонацию. Косясь на сестру, пытаюсь рассмотреть и понять её лицо. — Почему это я чудовище? Я берегу Тэхёна в школе и вообще мы вместе. Я не понимаю, что происходит. Вокруг много шума, я вижу, что эти двое разговаривают, и вдруг замолкают. Что происходит? — Тэхён, — слышу голос сестры. — Объясни мне, что он сказал? — тычет пальцем в Хосока. Я молчу, не зная, что ответить. Мне не известно, что он сказал. Весь этот хаос давно слился для меня в одно большое шумовое облако и лишил меня слуха. Читать по губам с такой скоростью я не умею, потому знаю меньше всех остальных. — Тэхён, — поторапливает. А я шарю растерянно глазами по стене и замечаю в углу паутину. Когда она здесь появилась? Я же регулярно делаю уборку. Когда я смахивал паутину в последний раз? Месяц, два назад? Уходя в свои размышления, забываю о вопросе и переключаюсь на волнующую проблему. — Тэву, ты не помнишь, когда я убирался в последний раз? — не свожу глаз с замеченного угла. Хосок разряжается смехом и хлопает меня по плечу. Я стараюсь стерпеть и не потерять из виду полупрозрачную пелену. — Принеси мне метёлку, Хосок, — прошу, не раздумывая. Снова углубляясь в размышления, я не замечаю присутствия сестры. Она мягко кладёт мне ладонь на плечо, и меня передёргивает. — Это что за дела, Тэхён? — слышу шершавый шёпот. — Что? — не свожу взгляда. — Его руку ты терпишь, а мою скидываешь? Я не успеваю переключиться и понять, в чём дело. Голос Чона врывается между мной и сестрой. — Я же сказал тебе, мы вместе. Его неторопливая речь позволяет и мне включиться в разговор. Не замечая в его реплике ничего подозрительного, спокойно лезу на стол с метелкой в руке. — О, ужас. Поверить не могу, — слышу бубнение Тэву, но больше не пытаюсь понять, о чем она говорит. Какой смысл тратить энергию на чужой разговор. Со мной изначально никто не считался. Хотя все знают, что я плохо понимаю с первого раза. Смахивая паутину и пыль заодно, чихаю два раза. — Слезай. Навёл порядок, чистюля моя, — руки Чона обхватывают мой таз и сжимают кости, спрятанные под кожу и одежду. — Какой ты худой. У меня загорается лицо, и я снова чихаю, после чего меня снимают со стола силой. Оказываясь на полу, я рассматриваю паутину на мягком ворсе метелки и трогаю её. Она предсказуемо не вызывает во мне эмоций. — Хосок, когда ты планируешь уйти? — задумываюсь о планах на вечер, в которые намерен включить уборку. — Как тактично с твоей стороны. Я не планирую уходить. Останусь у тебя ночевать. — Как это? — делаю шаг назад и натыкаюсь на кресло. Оно чуть пятится назад, и я едва не сажусь мимо сиденья. Дверь в комнату открывается с ударом о стену. Я морщусь от грохота. Сестра заходит большими шагами и хватает Чона за ворот кофты. Тянет её в кулаке. Шум от криков поднимается такой, что я закрываю уши руками и начинаю раскачиваться, зажмурившись. Чтобы перебить гул в голове, мычу, стараясь быть ещё громче. В какой момент в комнате воцаряется тишина, я не замечаю. Меня поглощает мой тёмный мир, в котором я вновь падаю спиной вниз. Теперь меня растерзают не змеи, а шипы, на которые я упаду и превращусь в плохо перемолотый фарш. По возвращении в реальность осматриваюсь. В комнате полумрак. Кругом тишина. Вставая на ноги, спотыкаюсь обо что-то и, опустив глаза, рассматриваю силуэт тапок, выставленных прямо у меня на пути. Засунув стопы в недружественную обувь, выбираюсь из комнаты. Кругом царит таинственная тишина и темнота. — Тэву, — пробую позвать сестру. Мне никто не откликается. Добираясь до кухни, трижды щелкаю выключателем и вхожу. Сразу же цепляю взглядом листок бумаги на столе. «Тэхён, ты вновь ушёл из реальности. Мне некогда было ждать твоего возвращения, потому читай всё, что я о тебе и этом паршивце думаю. Это аморально! Ты не можешь так себя вести. Подумай о своём будущем. Что скажут родители? Если ты решился на этот отчаянный поступок только из-за моих слов, что я, не подумав, тебе как-то сказала, то брось. Ты отличный парень, Тэхён. Я была не права. Ты бываешь странным, но после этого утра я поняла, чего хочу в жизни. Я буду искать мужчину, похожего на тебя. Спонтанного и сумасбродного. Чтобы каждое моё утро с ним было таким же незабываемым, как с тобой. Ты обязательно найдешь себе девушку. Стоит только захотеть. Связь с этим парнем сломает тебя и не приведёт ни к чему хорошему. Ты и так у меня особенный. Подумай, пожалуйста, хорошенько, что ты творишь. И знай, я люблю тебя». В глазах встают слезы. Я с трудом дочитываю рукопись, а после признания опускаюсь на стул и реву в голос. Сестра не говорила мне этих слов с детства. Она столько лет держала в сердце занозу, что из-за меня разрушилась наша семья. Даже появление нового папы, спустя два года, не смягчило её сердце. Тэву всю жизнь твердила мне, что я больной и придурок. Я верил ей и покрывался коркой отчуждения. «Я люблю тебя». Как же мне тепло от этих слов.Тэву
Выставив Хосока из квартиры, я расхаживаю по комнате из угла в угол. Поверить не могу, что Тэхён спутался с этим парнем. Дикость какая-то. Мне невыносимо даже думать об этом. Хосок, как «истинный джентльмен», наплел столько противных подробностей, что я не могу смотреть на собственного брата. Они целовались! Какой кошмар! Вылетаю на кухню, чтобы сделать себе успокаивающий чай, и попутно заглядываю в соседнюю комнату. Тэхён сидит как пришибленный. Он смотрит в одну точку, мычит и качается. Жутковатое зрелище, но мне не привыкать. Чайник закипает у меня за спиной, но мне уже и не надо. Я тоже пялюсь в одну точку, вспоминая слова: «Если б не я, Тэхёна бы в нашей школе забили. Он же аутист. Единственный, кто настолько отличается ото всех. Он же не понимает эмоций, юмора. Да и сам похоже ничего не чувствует. Я защищаю Тэхёна, за это он целует меня. Вполне приемлемая взаимовыгода. Ты должна быть мне благодарна». «Пфф! Благодарна за что? Что совращаешь мне брата?». Меня рвёт на части от этих мыслей. Тэхён так наивен, что соглашается на условия Хосока. Или он так одинок, что с радостью принимает хотя бы такие отношения. В голове всё перемешивается. Пить чай я уже не хочу. Он мне сейчас не поможет. Быстро созваниваясь с подругой и договариваясь о встрече, пишу Тэхёну записку. Хочется ненавязчиво насторожить брата, всколыхнуть его совесть, но не обидеть. Делюсь с ним своими мыслями по поводу пережитого утра. Я действительно целый день в тонусе от изменений во младшем. Они радовали меня и огорчали. Сейчас я только огорчена. «Я люблю тебя», так и вертится на языке. Мне физически необходимо сказать это Тэхёну. Эти слова ничего не изменят, но может, хоть каплю сгладят мою вину. «Я люблю тебя». Вывожу на бумаге, не долго раздумывая. Очень буду надеяться, что моё признание не пролетит мимо ушей. Пусть Тэхён знает, что больше не одинок.Тэхён
Так и не найдя в квартире телефон, ложусь спать с тяжестью в груди. Мне отчего-то совсем не спокойно. Это не из-за сестры, что до сих пор не вернулась, а из-за Хосока, что исчез вместе с моим мобильным. Там нет ничего провокационного, но лишиться вещи мне неприятно. Уже выключив свет, стараюсь закрыть глаза, но мысль о дневнике не даёт покоя. В памяти маячит воспоминание: «Раз он лежит на виду, значит, не спрятан». Почему мне раньше не приходили в голову мысли, что вещи надо прятать. Я всегда считал, что чужое никто не возьмёт. Раз тетрадь закрыта, её не откроют. Злясь на самого себя, встаю с кровати и, игнорируя тапки, в темноте ищу дневник. Я не умею быть таинственным. Ничего лучше в голову не приходит, как просто положить важную вещь в ящик стола. Всё, спрятал. Теперь, довольный собой, я вновь забираюсь под одеяло и, укладываясь поудобнее, закрываю глаза. Ночью мне является прошлое. Как старый заезженный сериал, я пересматриваю эпизоды прожитых лет. Мне четырнадцать. Я нахожусь в художественном классе. Это моё любимое место. Запах краски очень яркий, насыщенный. В носу щиплет от растворителя, но это всё не имеет значения. Мне снится учитель. Мистер Ян – студент художественной академии, почти выпускник. Он пришёл к нам на место предыдущего практика и сразу заметил меня. Его внимательное отношение очаровывало. Сëнгу был первым, кто относился ко мне с уважением и старался уделить нужное внимание. Спустя годы и множество прочитанных книг я могу предположить, что любил его. Скорее всего, это было именно это чувство. Даже во сне я испытывал учащённое сердцебиение, когда учитель склонялся над моим натюрмортом. От него пахло масляными красками и кофе. Странное сочетание запахов вызывали в животе чувство голода. Я не мог надышаться им. Старший улыбался, поворачивая ко мне лицо. Я опускал каждый раз глаза и теребил свои испачканные в краске пальцы. Сам засматривался на Яна, стоило ему отвернуться. Это была игра. Мы дразнили друг друга молчанием и кроткими косыми взглядами. — Ты очень талантливый ученик, — однажды мне довелось услышать. Сëнгу дождался завершения занятия и проследил за мной, когда я пошёл мыть кисти и руки. Не имея понимания в коллективе, я приводил себя в порядок последним. Это сказалось мне на руку. Учитель приблизился со спины, положил подбородок мне на плечо и мыл мои пальцы под струёй тёплой воды. Я дрожал от его прикосновений. — Ты очень хороший, Тэхён. Мне правда очень жаль, но я больше не буду у вас вести рисование. Заканчивается учебный год. Мне нужно сдавать экзамены. Я ухожу. — Куда? — вслушиваясь в каждое слово, я так и не понял главного. Меня подводили силы. Ноги подкашивались. Ян ничего не ответил. Он подарил мне поцелуй в щеку и ушёл. Больше я никогда его не видел. Слезы душат меня и во сне, и наяву. Я просыпаюсь от боли в сердце. Вокруг темнота, а я хватаю воздух ртом и понимаю, что до сих пор разбит его уходом. Мы так и не поговорили. Я так и не сказал ему то, что хранил в себе долгий учебный год. Это опустошает. Больше уснуть не получается. Пролежав до рассвета, старательно пытаюсь вспомнить лицо Ян Сëнгу, но это невыполнимо. Отчаявшись и обозлившись на самого себя, выбираюсь из-под одеяла и, шаркая тапками по полу, бреду на кухню. Три щелчка и свет не включён. Наливаю в чайник воду. Ставлю его кипятиться, а сам сажусь за стол и, смотря в одну точку на стене, закрываю ладонями уши. Пока я один, мне не за чем мучить себя лишними звуками. Болящие от недосыпа глаза не желают смотреть на кипящую синюю воду. Дверь тихо открывается. Я слышу, что кто-то крадётся в квартиру, но не нахожу в себе силы пошевелиться. Успокаивая себя, что это Тэву, не оборачиваюсь, когда слышу её тихий голос: «Как дела?». Я молчу. Заученный ответ вылетает из головы, а больше у меня нет вариантов. Нет у меня никаких дел. Приближаясь, сестра садится за стол и рассматривает меня в полумраке. Я с трудом моргаю в знак жизни в теле и продолжаю сидеть. — Ты плохо спал этой ночью? Или вообще не ложился? — пытается оживить меня разговором. — Спал, но давно проснулся, — лениво отзываюсь и слышу щелчок чайника, падаю головой на стол, подложив руку. — Тэхён, это правда, что мне рассказал Хосок? — задаёт непонятный вопрос. Мне безразлично, что там наплел этот парень. Я ничего не чувствую. — Откуда мне знать, что он тебе сказал, — не хочется разговаривать. Тэву ерзает на стуле. Осматривается по сторонам и почему-то шепчет. — Он сказал, что у тебя аутизм. Что ты не испытываешь эмоции? — Испытываю. Я живой, как и ты, — едва отрываю голову, но тут же бросаю её обратно, прилепляя к голой руке ухо. — Тогда он мне наврал? — Не знаю. Я не вижу чужих эмоций. Не понимаю, когда ты нервничаешь, боишься или хочешь спать. Для меня ты либо смеешься, либо злишься. Но и то и другое – показатель негативного отношения. — Почему это? — тянет ко мне руку, но не доносит её, опускает. — Что почему? — не понимаю, что она хочет. Видимо, Хосок хорошо её просветил, потому что впервые Тэву не орёт на меня за «глупый» вопрос, а перефразирует свой. — Почему мой смех – негативная эмоция? — Потому что ты смеешься надо мной. Я для тебя шут, клоун, неудачник. Я неудачник, Тэву. Я так смешен. Меня накрывает апатия. Сил на сопротивление нахлынувшей жалости к себе не хватает, и от бессилия я плачу. Слеза ползёт через переносицу и мочит руку, щиплет кожу. Мне совсем скверно, я не хочу выходить из дома сегодня. — Тэхён, мне очень жаль, — гладит меня по голове. — Я же не знала. Я думала, что ты просто тупенький. — Я знаю периодическую систему химических элементов наизусть. Я знаю, как происходит полимеризация, сополимеризация и поликонденсация, а ты даже не знаешь значения этих слов. Я знаю всё, что касается творчества Моцарта, и могу назвать любое произведение после прослушивания первых пяти нот. Ты даже не знаешь, как зовут композитора. Я знаю два иностранных языка… — Хватит. Перестань, прошу. Ты растоптал мою самооценку. Я действительно не знаю и половины из того, что ты назвал. Давай лучше выпьем кофе. — Да не хочу я ничего. Меня кидает в жар. Сильное желание скрыться от чужих глаз подвигает меня встать из-за стола и, снова сворачивая его с места, уйти в свою комнату. Я раздавлен воспоминанием, признанием Тэву. Я раздавлен этим миром. Мне очень нужен покой. Спустя короткое время слышу тихие шаги за своей дверью. Мне отчего-то неспокойно одному и я зову сестру не раздумывать и войти. — Тэхён, ты не спишь? — открывая дверь, тихо проходит к кровати. Я лежу под одеялом и на мне подушка. От волнения иногда спасает тяжесть на теле. Я не помню, как до этого додумался, но так бывает комфортно. — Ты замёрз? Может, измерить температуру? — присаживается на край кровати. — Зачем? Здесь тепло. Мой ответ заставляет сестру улыбнуться, и я вновь чувствую себя странно. Словно постоянно говорю на исковерканном языке или голосом, севшим от гелия. — Может, мне полежать рядом с тобой? — обдумав что-то, Тэву делает необычное предложение. Она с детства не была так внимательна ко мне. — Не надо. Ляг на меня. Подушка придавливает и даёт некое чувство защищённости, но порой мне кажется, что этого недостаточно. Я хочу попробовать вес тяжести на всём теле и не станет ли это для меня перебором тактильного контакта. — На тебя? — Да. Ложись мне на живот, — скидываю подушку и тяну сестру за руку. Хрупкое тело приятно давит и сковывает движения. Я чувствую, как пахнет голова Тэву. Этот запах кажется отдалённо знакомым, и в то же время он мне не нравится. Скорее не нравится ни сам запах, а то, что волосы пахнут именно так. — Тебе нужно помыть голову, — решаю, что стоит сказать об этом. — Что? Считаешь, что у меня грязные волосы? — отрывает голову от моей груди и смотрит в лицо, пока я рассматриваю потолок. — Меня раздражает, как пахнут твои волосы. Иди вымой, — лишаю себя удобного положения, но спихиваю сестру. Она не отвечает мне отказом и выходит из комнаты. Я с удовольствием засыпаю.***
Мне ничего не снится. Я блуждаю в пустынном пространстве своего отключенного сознания и не понимаю, что давно проспал время сборов в школу. Одеяло создаёт для меня надёжный кокон, и выбираться в злобный задымленный мир нет желания. — Тэхён, Тэхён, просыпайся, — зовёт меня тихий голос. Чужая рука ложится на плечо, и я протяжно мычу в ответ. Глаза не открываются. Во рту пересохло, и вялый язык не в силах ворочаться. Я тоже не желаю движений, потому игнорирую прикосновения. — Уже два часа дня. Я соскучился, — шепчет голос в ухо, и я вынужден открыть глаза. Разлепляя чуть припухшие веки, с трудом, через звенящую боль в голове, рассматриваю чужую улыбку. «Хосок, что ты делаешь в моей спальне?» . Думаю, что сказал это вслух. — Ты такой милый, когда спишь. Мне очень нравится. Доносится новый ряд слов, и моих губ касаются его губы. Я мычу от вихря вздыбленных чувств. Онемев от неожиданности, принимаю сидячее положение и смотрю на непрошенного гостя. Видимо, я очень смешён в таком состоянии. Хосок снова тянется ко мне, но с его лица не сходит улыбка. — Тише, тише, — шепчет и приближается. — Ты как дикий котёнок. Я тебя приручу. Я буду ласков с тобой, — нашептывает. Во рту начинается гиперсаливация. Я сглатываю слюну, и она неприятно смачивает пересохшее горло. В голове крутится образ дикого животного, загнанного в безвыходное положение. Я бросаюсь на Чона и кусаю его в место, где плечо переходит в шею. — Ай! — вскрик отпугивает меня. Рывком скидывая одеяло, я тороплюсь покинуть кровать. Путаюсь в тапках, что так некстати всё время возле кровати, падаю на пол. Мне нестерпимо хочется бежать. Сердце стучит в груди до шума в ушах. Кажется, Чон убьёт меня. — Что здесь происходит? — голос сестры врывается в комнату. Я узнаю острые колени и на четвереньках ползу в её сторону. Так и не сумев заговорить, цепляюсь за голую ногу, желая спрятаться. Тэву тянет меня подняться. Позволяет спрятаться за свою узкую спину и снова задаёт вопрос: «Что ты наделал? Ты же сказал, что не будешь будить!». — Я и не будил, — слышу голос Хосока, — он сам проснулся. Испугался немного. Меня вот укусил. Выглядывая из-за плеча сестры вижу след от зубов прячущийся под ворот рубашки. — Уходи! — топает ногой Тэву. — Ты не сдержал обещание. Я больше тебе не поверю. Не желая слушать и наблюдать, что происходит вокруг, я молча выхожу из спальни. Меня манит мой ритуал. На кухне уже светло, но я по-прежнему щелкаю светом и иду наливать в чайник воду, выливая ту, что уже есть. Мне неописуемо противно на душе. Где-то под рёбрами ощущается тянущая боль и щиплет глаза. Хочется плакать. Поставив пузатика на подставку, забываю его включить. Ноги не держат, и от слабости приходится сесть за стол. Не стоит напрягать слух, чтобы понять, что за стенкой ругаются. Хосок что-то выкрикивает, и последующий хлопок дверью приводит его ко мне. Укладывая ладони на мои голые плечи, сжимает их и массирует с явной силой. Я морщусь, но почему-то молчу. — Я не договорила! — врывается голос Тэву. — Что ты делаешь? Поворачиваю голову на её голос и не понимаю, куда она так пристально смотрит. — Я могу остаться с Тэхёном наедине? Кажется, ему нужна помощь. Сестра фыркает, и взметнув хвостом, разворачивается и уходит. Я до последнего момента не понимаю, что происходит. Когда чужая рука прикасается к моему голому бедру, меня окатывает жаром. — Что ты со мной делаешь? — наконец могу заговорить. — Мне жарко. — А ты не понимаешь? — странный ответ. Я только качаю головой, подтверждая, что вообще не понимаю, что происходит. — У тебя что, никогда не стоит по утрам? — шепчет мне на ухо. — Кто? — тоже шёпотом переспрашиваю. Чон громко смеётся, заставляя меня чувствовать себя некомфортно. Я понимаю, что сказал какую-то глупость, но не могу распознать, что именно. — У тебя член вообще стоял когда-нибудь? Ты знаешь, зачем он нужен? Я опускаю голову. Мне строго запрещено разговаривать на подобные темы. Несколько лет назад мама застукала меня спящим без одежды. Я часто так делал, потому что бельё раздражает, стягивает и доставляет массу неприятных ощущений. Бывает тяжело уснуть и сейчас. Тогда я попытался оправдаться и говорил, что чувствовал, на что получил весьма конкретное заявление. — Я не хочу этого слышать, — мама трясла руками. — Не посвящай меня в подробности. Ты вообще видишь границы? Как ты можешь так спокойно рассказывать столь интимные вещи? — Какие интимные вещи? — Не важно. Главное запомни: ни с кем нельзя обсуждать подобные странности. Я закрою на это глаза, другие сделают из тебя посмешище. Разве мало тебя бьют? Били меня много. Так и не поняв, в чем моя вина и что конкретно нельзя никому говорить, я замкнулся сильнее. Боясь быть всеобщей причиной веселья я закрывал глаза, когда смотрел фильмы, и ложился на живот, когда со мной происходило что-то непонятное. Тема эрекции для меня закрыта до сих пор, хоть теперь я и знаю, что это такое. Рука Хосока ползёт мне между ног. Она тёплая, необыкновенная. Сердце заходится в груди. Облизывая пересыхающие губы, я забываю о словах матери. Мне не хочется думать, что то, что я сейчас чувствую, для меня под запретом. В теле разгорается пламя. — Да свершится аутодафе, — поднимаю лицо вверх. Смотрю на губы Хосока и понимаю, что хочу прикоснуться к ним сам. — Что ты бормочешь? — шепчет Чон, склоняя ко мне голову. Его рука смелее жмёт мои гениталии в ладони, а щеки полыхают. — Поцелуй меня в губы, как сегодня днём. Похоже, разум покинул мою голову и тело. Я подставляю губы для горячего соприкосновения, а их лижут мокрым языком. Меня передёргивает от этого. Округляя глаза, вскакиваю со стула. Вытирая чужую слюну рукой, дышу часто и не знаю, куда смотреть. Глаза через пелену слез ничего не видят. — Что ты наделал? Зачем ты намочил меня своими слюнями? Чувство отвращения перекрывает всё. Костёр внутри гаснет с такой же скоростью, как и возгорался. Смятение душит, ухватив за шею, и я бегу в ванную. Мне нестерпимо хочется умыться.Хосок
Я не рассчитывал встретить полоумную сестру Тэхёна в такую рань. По моим подсчётам, студенты должны возвращаться с занятий позднее. Вынуждаю Чонгука, что каждый день привозит и забирает меня из школы, отвезти прямиком к Киму. Милый мальчик опять не пришёл в школу. Как ему удаётся так хорошо учиться при такой редкой посещаемости? Мне бы так. — Как ты смеешь заявляться сюда? — едва открывая дверь, на меня выплескивается поток негодования. — Прости, детка, но я не к тебе. Мне нужно повидать Тэхёни. Пропусти, — пытаюсь отодвинуть навязчивую старшую. — Да как ты смеешь?! — вопит противным высоким голосом. — Как малыш только с тобой живёт? Мне необходимо срочно забрать его к себе. Ты не выносима, — замечаю, как девица накаляется, и не могу упустить момент побесить её ещё сильнее. — Да отойди ты, — дёргаю дверь. — Ещё одно движение, и я вызываю полицию. Думаю, тебя там уже хорошо знают, — летит в меня угроза. Это имеет эффект, но лишь потому, что Чонгук грозился спровадить меня жить к родителям, если я ещё хоть раз попаду в отдел и ему придётся меня вытаскивать. Для большей убедительности у меня и справка имеется. Дедушка нарисовал мне диагноз, который списывает мои мелкие проделки на неустойчивость психики. Попытка проникнуть в чужую квартиру можно считать хулиганством из-за нестабильности поведения? Или липовый диагноз не спасет меня от статьи? — Детка, давай договоримся, — меняю тактику, и девчонка клюёт на крючок. — Я принес телефон Тэхёна, — достаю из кармана гаджет, что забыл оставить вчера. — Я сейчас отдам малышу его игрушку и уйду. — Какой он тебе малыш? — злится старшая. — Давай сюда, я передам. — Нет, — качаю головой, — я должен сам. — Тэхён спит. У него проблемы со сном. Он смог уснуть только утром. Не нужно его будить, — смягчается. Чонгук упоминал о возможных проблемах. Я сам читал, что такое случается. Потому с полной готовностью убеждаю: «Я не потревожу его сладкий сон. Посмотрю только на его личико, положу телефон под подушку и уйду». Нагло вру. Сестра морщится от моих слов. — Ты такой противный, — отвешивает мне комплимент. — Благодарю. Не хуже тебя, — не даю время опомниться. — Дай я пройду, — проникаю в квартиру. Быстро скидывая кроссовки, не смотрю на недовольную девчонку. Целенаправленно иду в спальню к Тэхёну и зависаю, рассматривая его спящего. Ноги становятся ватными, когда я замечаю голое плечо Кима. Он спит без пижамы. Закусывая губу, встаю на колени у кровати и, спрятав под подушку телефон, начинаю осторожно целовать настывшую кожу. Тело пахнет естественно. Никакого отголоска парфюма или хотя бы веяние геля. Это очень непривычно, но в то же время заставляет что-то шевелиться под кожей. — Тэхён, Тэхён, просыпайся, — тихо зову милейшее создание. Осторожно укладывая на плечо руку, слышу протяжное мычание в ответ. Тэхён морщится и кривится, но так и не открывает глаза. — Уже два часа дня. Я соскучился, — добавляю в самое ухо. Глазки открываются. Тэхён тянется, морщится, словно отлежал что-то, и рассматривает мои губы. — Ты такой милый, когда спишь. Мне очень нравится, — не могу перестать улыбаться. Меня распирает счастье. Удержаться от соблазна невыносимо. Я и не вижу причин сдерживать себя. Поднимаюсь с колен и тянусь к губам. Сухие, чуть шершавые. Тэхён реагирует слишком бурно. Мычит, дергается и садится в кровати так, словно боится меня до полусмерти. — Тише, тише, — шепчу и приближаюсь. Мне хочется обнять трепещущее тело, сжать его. Я уже заметил, что Тэхёну нравится быть в тисках. — Ты как дикий котёнок. Я тебя приручу. Я буду ласков с тобой, — нашептываю, уговаривая не брыкаться. Вот чего я не ожидал, так это укуса. Тэхён набросился на меня с такой прытью, что я ничего не успел понять. Острая боль пронзила плечо и шею. — Ай! — вырывается из меня. Испуганный дикий Тэхён путается в одеяле и падает на полу. Мне и смешно, и больно, и странно. Такое неадекватное поведение ещё не встречалось. Нужно узнать у Чонгука, так будет всегда? На грохот и, возможно, мой крик несется сумасшедшая девка. Её глаза сверкают бешеным огоньком. Кажется, что она сама меня сейчас покусает. Сыпятся упрёки. Тэхён ускользает из комнаты, и я теряю настрой слушать вопли сестры. Голое тело в одних трусах блуждает по квартире, а я должен держать отчет по поводу моей спящей совести. Ха! Какая совесть, когда в сознании пляшут черти и бушует океан. Громко хлопаю дверью, кидая скандалистке на прощание: «Отвали!». Быстрыми шагами пересекаю коридор и настигаю Тэхёна на кухне. Худенький, даже костлявый. Сидит с поникшей головой. Ребристый бок манит взгляд, и чересчур бледная кожа ног напоминает пломбир. Опасаясь спугнуть, вцепляюсь в плечи. Разминаю явно напряженные, скованные мышцы. Тэхён чуть оттаивает. — Я не договорила! — опостылевший голос врезается в мозг. — Что ты делаешь? Я поворачиваю голову и не пойму, кому она адресует. Прослеживая за взглядом девчонки, довольно усмехаюсь. «А малыш-то совсем не бесчувственный», радуюсь про себя. — Я могу остаться с Тэхёном наедине? Кажется, ему нужна помощь, — не могу скрыть злорадство. Глупая девка оберегает своего младшего братика, как наседка, не понимая, что парень очень даже вырос. Игнорируя чужое фырканье, не могу оторваться от наивного, не смелого Тэхёна. Он дышит чаще, и его щеки начинают румяниться. Несообразительность доводит меня до смеха. Мне хочется показать Тэхёни весь спектр возможных ощущений, и я уже чувствую, что он сам желает этого. Его стройные ножки сначала стыдливо смыкаются, но вскоре всё кардинально меняется. — Поцелуй меня в губы, как сегодня днём. Странное построение предложения коробит слух, но цепляет внутри струны желания и страсти. Повернутое ко мне лицо вкладывает в мои руки карт-бланш. По телу проходит дрожь и я целую желанные, манящие губы с легкой шероховатостью. Провожу по ним языком, желая слизать сладкий вкус искушения. Но в один миг всё меняется. Тэхён подскакивает, как ошпаренный. Глаза огромные, круглые. Трясется весь. — Что ты наделал? Зачем ты намочил меня своими слюнями? — вопит, как ненормальный. Я многое успел повидать. Были особо остроумные, кто, почти раздевшись, отказывались, строя из себя недотрог. Но ещё не встречал таких, что, не стесняясь наготы, реагируют на попытку поцелуя, как на дротик в задницу. Не останавливаю, когда Ким стремится скрыться. Провожаю его взглядом и натыкаюсь на старшую, выплывающую из комнаты. На её лице такая самодовольная улыбка, что меня начинает тошнить. — Зачем ты облизал моего брата? — смеясь, крадется ко мне. Я сначала хотел дождаться Тэхёна и попробовать с ним поговорить, но теперь не буду. — Никак не могу понять, как у одних родителей могут быть такие разные дети. Одного хочется съесть, а от другой тошнит едва заметив? Девчонка кривится. Я рад хотя бы этому. Спешно обуваясь в прихожей, я ухожу не прощаясь. Из всего этого сумасшествия мне удалось урвать капельку приятного и для себя. В моей памяти будет храниться прекрасный образ Тэхёна в одних трусах.Тэхён
Из ванной я выхожу обновлённым. Ничто так не вытряхивает из головы мысли, как противная вода. Я не люблю воду. Меня раздражает, когда я мокрый, когда струи стекают по волосам и лицу. Это странно, но я часто бегу от своих пагубных мыслей именно сюда. Таким образом перекрываются противоречивые желания. И не всегда эти мысли являются похотью. Последнее время мне часто хочется сдаться. Я устаю пробивать стену головой в одиночку. Хочется умереть. Шлепая босыми ногами по полу, собираю косяки, но дохожу до спальни. Тэву почти неслышно крадётся за мной. — Я всё равно тебя слышу у себя за спиной, — не тороплюсь оборачиваться. Я никогда не был дружен с сестрой, но в последние дни она явно ко мне оттаяла. Сейчас лёгкие шаги проникают в мою комнату, и я замечаю худенький силуэт, что ложится на мою сбитую постель. Желания разговаривать нет. Тэву тоже не торопится начать диалог. Она смотрит на моё тело, плохо обтертое полотенцем. Я чувствую её взгляд. Он горячий. Кожу жжёт под ним, и я морщусь. — Перестань на меня смотреть так пристально. Это неприятно, — открываю шкаф, чтобы найти одежду. — По каким критериям ты делишь людей? — раздаётся за спиной, и я оборачиваюсь. — Не понял, — смотрю на развалившуюся в кровати сестру. — Что ты чувствуешь, когда Хосок прикасается к тебе? Ему можно трогать твои плечи. Мне же нельзя даже смотреть. Он тебе нравится? Я посмеиваюсь про себя, но отнюдь не весело и забавно. — Что значит «нравится»? Чем «нравится» отличается от «люблю»? Не задумываясь, скидываю с бёдер полотенце, представая перед взглядом Тэву обнажённым. Слышу её тихий писк, но продолжаю намеченное. Мне нужно натянуть на себя ненавистные трусы, и я не понимаю, почему люди так стесняются обнажаться. В голом теле нет ничего необычного. Если тебе неприятно, то просто не смотри, вот и всё. Бросая взгляд на сестру, вижу, что она закрывает глаза рукой. «Ну вот, смогла же справиться со зрелищем. Ничего страшного не случилось, что я оделся при ней». — Так ты объяснишь мне, в чем разница между «люблю» и «нравится»? — начинаю тянуть одеяло, скидывая Тэву с кровати. — «Нравится» – это когда тебе приятно смотреть, трогать, пробовать. Запах, цвет, вкус, внешний вид вызывает желание смотреть и прикасаться. Это как с едой. Ты же не ешь желе, — я морщу нос, вспоминая эту дрянь, — так и с людьми. Они либо желе, либо что-то из того, что ты любишь. Хлопья или батат. Пересев на стул, Тэву позволяет мне заправить постель и следует за мной на кухню. Мне нужно завершить ритуал, иначе я зациклюсь в ступоре и не смогу спланировать последовательность действий, не выполнив изначально намеченное. Это сложно для восприятия, но весь мой день можно сравнить с составом поезда. Если вагоны хоть и сложно, но можно поменять местами, то поставить вагон перед паровозом нельзя. Поезд так не поедет. Снова наливая в чайник воду, я ставлю его кипятиться. Игнорировать нарастающий шум можно, но я всё равно затыкаю пальцем одно ухо и осматриваю сестру, что ждёт моего внимания. — Хосок – яйцо, — сажусь за стол напротив Тэву. — Что? — смех Тэву заставляет меня улыбнуться. Даже если она смеётся надо мной, это не вызывает напряжения. Видимо, лимит терпимости расширяется или просто я устал чувствовать отчуждение. — Почему это, Хосок яйцо? Ты сравниваешь его с едой, чтобы определить уровень приязни? — Ты сама привела пример на желе. Чон не вызывает такого чувства, как желе, но при этом он не батат и даже не кабачок. Он равняется по вкусу с яйцами. — Допустим. А как ты определишь своё отношение ко мне? С каким продуктом я ассоциируюсь? — сестра улыбается. У неё ровный ряд зубов, но верхняя десна чуть приоткрывается. Я рассматриваю её непринуждённую позу. Она поджала одну ногу под себя, а вторую поставила стопой на сиденье. Мне отчего-то хочется сесть так же и я подтягиваю к груди колено, укладывая на него локоть. Удобно. Теперь буду всегда так сидеть. — Брокколи. Та штука в моей тарелке. Ты сказала, что она овощ, но есть я её не стал. — Я противна тебе? — укладывая локти на стол, Тэву опирается на него, двигаясь ко мне ближе. — Ты из рода того, что я предпочитаю есть, но я не знаю тебя. Мы столько лет живём вместе, но ты словно чужая, — лицо сестры искажается, но я не понимаю, что оно выражает. — Вокруг меня нет людей, кого бы я мог назвать слишком важными. — А мама? Она тоже не самая важная для тебя? — У меня нет с ней связи. Я вообще не думаю, что способен привязаться к кому-то настолько, что стану зависим от этого человека морально. Для меня не особо важно, где и чем занимаются другие. Я не переживаю, когда тебя нет рядом. — Значит, ты не можешь любить? Странный вопрос. Я до конца не разобрался, что такое «любить», но уже обделён этой способностью. Хотя чему удивляться. Я же не такой, как все. — Расскажи мне, как люди любят? Что это такое «любить»? — тоже подаюсь ей навстречу. Она пристально рассматривает меня. Я сверлю дыру в её лбу, не смея столкнуться взглядом. Чайник вскипает и отключается. Мой напряжённый слух может расслабиться. Шум от бурления стихает, и ничто не отвлекает от разговора. Тихий голос Тэву расслабляет меня как в детстве. — Любить – значит доверять. — Что значит «доверять»? Рассказывать ему что-то сокровенное? — Тэву кивает. — Значит, я не люблю Хосока, — чувствую облегчение. Установить моё отношение к этому человеку было не так важно, но мне комфортно, когда всё чётко отрегулировано и расставлено по своим местам. — Ты не доверяешь ему? — Я не готов показать ему свой дневник. Я дам его прочитать только тому, кто будет особенным для меня. Что ещё нужно, чтобы любить? Сестра вздыхает, закатывая глаза. — Как объяснить? Когда любишь кого-то, то начинаешь неосознанно тянуться к нему. Он кажется самым красивым, умным, весёлым. — Я не понимаю, над чем люди смеются. Что делать мне? — Ну… Ты же можешь понять, что тебя тянет к кому-то. Тебе хочется находиться с человеком рядом. — Меня тянет к брату Хосока. Он врач. Он слушает меня и хорошо знает симптомы моей непохожести. Мне легко с ним общаться. Он не осуждает меня. Тэву почему-то поднимает брови. Смотрит на меня пристально и, сощурив глаз, тихо говорит: «А он тебя целовал?». — Нет, — мотаю головой. Мне и в голову не приходило, что такое может случиться. Вспоминаются подслушанные слова. — Он собирается жениться. Наверное, он уже кого-то любит. — Аа, — тянет в ответ, а меня начинает раскачивать. — Может, тебе стоит поискать себя пару на сайте знакомств? — Зачем мне искать пару? У меня же есть Хосок. Общения с ним мне вполне достаточно. — Но тебе неприятно, когда он тебя целует. Я слышала, как ты взвизгнул, когда он намочил тебя своими слюнями, — смеётся. Я тоже вспоминаю этот момент и начинаю раскачиваться интенсивнее. Сейчас это не кажется таким диким поступком, но в тот момент я был вне себя. — Ориентируйся на того, кого захочешь поцеловать. Думаю, это твой личный индикатор достижения близости и полного доверия. Я готов подумать над этим. Мне нужно побыть одному, чтобы попробовать представить себе вероятность такого развития событий. Вставая с места, готовлюсь уйти, но оборачиваюсь. — Тэву, почему ты ругала Хосока в прошлый раз. — Потому что я ему не доверяю. Но это не значит, что ты тоже должен не доверять. Смотри по ситуации, как он к тебе относится. Может быть, я зря плохо о нём отзываюсь. Мне достаточно этого ответа. Я ухожу в свою комнату, совсем забыв, что нужно позавтракать.
