Недоказанная теория

« — Иногда твоя жизнь скручивается в такую фигуру,

что объяснить её сложнее, чем воплотить в реальность

вещественный макет треугольника Пенроуза,

но даже это не повод сдаваться»,

— отрывок из видеодневника Лаврентия Семёновича Тимошина.

… Когда на голову сваливается столько проблем одновременно: неожиданное ректорство, собственное наконец давшее плоды исследование, да ещё и девушка, которая нравится… Ладно, самое время признать — Лавр немного в растерянности. Ещё немного в нерешительности. И самую капельку в грёбаном ужасе. Потому что трудности с Алисой определённо нуждаются в более подробном расписывании и анализе. Она точно понравилась ему с первого взгляда. Он чувствовал все эти алогичные и бессмысленные для его научного разума ощущения, провоцируемые всплеском гормонов его эндокринной системы и так часто описываемые в дешёвой художественной литературе (нет, он ни в коем случае не читал такое… просто был наслышан). И разработанный им КРАБ должен был помочь преодолеть своим страхи и добиться-таки её, сделать хоть что-то… Что ж, он сделал. Бдительно запоминая каждую реакцию собственного организма и заполняя мысленную анкету подопытного, которым и являлся в эту секунду, он совершил коитус с Алисой, и вроде ей даже понравилось. Пока она не услышала Ганешу, конечно. Лавр так и не понял, что в его действиях, направленных сразу на две цели — удовлетворение очевидно взаимного желания соития и параллельно с этим проведение полевых испытаний его КРАБа, — было неправильно, но факт оставался фактом: из НИУ его забрала мама, а Алиса сбежала, кажется, очень злая. Зато у Лавра теперь есть нужные данные! Он сам не верил в это, пока шёл домой, активно подталкиваемый осуждающе ворчащей матерью, слова которой даже не слышал. По-видимому, действие ингибитора ослабло, потому что прямо сейчас, уже заваливаясь на свою кровать, он не чувствует никакого бесстрашия, он чувствует только сильную усталость и желание выспаться, чтобы завтра проанализировать все результаты. Пока Лавр погружается в сон, под его закрытыми глазами хаотично крутятся цифры, графики, пробирки и лабораторные шприцы, почти слившиеся воедино. А потом сознание угасает, и он окончательно засыпает, полностью вымотанный. И ничего из этого категорически не объясняет то, что он видит во сне. Чужое тело прогибается под его руками, но не уступает, и это заводит только сильнее. Лавр медленно ведёт ладонью по чувствительным рёбрам снизу вверх, а ответ догоняет его в виде вибрирующе низком стоне и крепкой хватки на спине, за которую прижимают ближе, ещё ближе к этому приятно тёплому телу. Лавру самому жарко, едва выносимо жарко, и остатки кроет знакомая поволока возбуждения сильного и распаляющего. Чьи-то руки спускаются на его талию, и куда-то ниже, и ещё ниже, пока сам Лавр тянется, чтобы с огненной страстью вцепиться в волосы на чужом затылке и потянуть на себя, вырывая себе поцелуй почти силой. Даже губы у тела под ним оказываются почти горячими, жгучими и требовательными, с которыми Лавр грызётся за право вести — и побеждает! Побеждает одновременно с тем, чтобы немного приподняться, отстранившись, и заметить наконец полную картину. Волосы под его рукой на чужом затылке — слишком короткие для девушки, и они знакомого тёмного оттенка. Глаза, полуприкрытые и поплывшие, такие же знакомо светлые, с тонким обручем серо-голубой радужки вокруг неадекватно расширенного зрачка. Да и просто — всё тело явно ни разу не женское. Под ним раскинулся пьяный от удовольствия Даня Логинов, своим азартным взглядом прожигающий в душе возвышающегося над ним Лавра дыру. С настоящим вскриком Тимошин просыпается и дышит быстро-быстро, тяжело-тяжело, пытаясь понять, что это только что сейчас было. Он задыхается, едва может пошевелиться и лишь спустя десяток секунд панического барахтанья понимает, что просто сам чудовищно запутался в одеяле, а одна его рука оказалась в опасной близости от… Да, от почти болезненно стоящего члена, натягивающего ткань нижнего белья, которое к тому же уже успело пропитаться предэякулятом. — О Циолковский… Когда удушье отступает, а одеяло наконец поддаётся и распутывается, мгновенно улетая на пол, потому что Лавру по-прежнему жарко, прямо как во сне, он резко садится в кровати и пытается… просто осознать это рационально. Прячась от всего мира за собственными ладонями, с и не думающим опадать членом, он просто сидит там и старается думать согласно логике. Очевидно, вколотый ему КРАБ оказался не только ингибитором, но и сильным стимулятором гормонально-психического типа действия. Да, так это всё и можно объяснить. Просто одного захода с Алисой его организму показалось мало, вон он и… сочинил это. С тем человеком, с которым Лавр попросту проводил больше всего времени в день. Безумие какое-то. Но теория была хорошая. По-прежнему сопротивляясь не уходящему до конца возбуждению, Лавр наскоро записал свои симптомы, пообещав себе завтра дополнить ими таблицу по исследованию ингибитора кортизола. А потом… силой воли подняв сопротивляющееся собственное тело с кровати, поплёлся почти бесшумно в ванную. Постоять под холодной водой и забыть, забыть всё то, что он видел, раз и навсегда. … Утро встречает давящей головной болью, которую Лавр тут же списывает на побочки КРАБа, как и… предыдущую. Всё это необходимо внести в таблицы срочно, срочно нужно заняться работой, потому что иначе… этот странный сон доконает его. Наскоро позавтракав и пропустив мимо ушей вообще все слова матери, Лавр выходит на улицу, натягивает наушники и возится привычно с самокатом. Он правда не ожидал личного водителя от НИУ и самого Богомолова. Но вот он здесь — смотрит удивлённо на этого «Жору» и просто не знает, как поступить. Иногда Лавр правда был чересчур внушаем и, предчувствуя собственный ответ, он садится в салон… Почти садится в салон. Потому что по ужасному, жутчайшему, совершенно кошмарному совпадению обстоятельств к ним за компанию добавляется тоже спешащий с утра в институт Даня, и Лавр просто не успевает ничего сказать, как они уже вдвоём оказываются на заднем сидении машины непозволительно близко друг к другу. «Непозволительно близко» — это вообще на расстоянии меньше вытянутой руки после такого сна, и Лавр отчаянно пытается себя не выдать. Потому что, как он ни пытается не думать об этом — перед глазами всё равно эта картина. Километры обнажённой кожи, горячий взгляд и очень много ответного желания в каждом движении навстречу. — Чё-то ты странный какой-то, — говорит Даня, будто видя его насквозь, и Лавр чувствует чёртову паранойю. — Да не, всё в порядке. Судя по всему, притворяться у него получается из рук вон плохо. Ему нужно просто как можно скорее оказаться в лаборатории и записать все свои показатели, указать галлюцинации и, походу, ограниченный сомнамбулизм… Но противоречивые эмоции распирают настолько, что, когда они выходят из машины и ещё больше стесняющее присутствие Жоры остаётся позади, слова сами слетают с губ: — А у меня вчера было, — Лавр говорит это со скрытым торжеством, с гордостью, как о своём достижении, в которое он сам ещё до конца поверить не может. Он не хочет признавать, что больше всего им сейчас руководит отрицание. Отрицание того, что это было не единственным. Даня верит ему очень быстро, почти мгновенно, будто вообще никогда не сомневается в словах своего друга. Под своё заинтригованное «та-а-а-ак…» он оттягивает Лавра в сторону от потенциальных подслушивающих, пока того прошибает почти паралич от этого незначительного контакта. Раньше он не реагировал на Даню так, какого же чёрта сейчас? Ему всё понравилось с Алисой, окей? А вот то, что было во сне… Не понравилось, ясно?! Лавр всё ещё отчасти в смятении, когда в общих, расплывчатых и мутных красках пересказывает всё другу. Логинов же, кажется, искренне рад за него, дразнит, подкалывает, шутит эти свои низкие шутки… — А я бы с интересом взглянул на эти записи, — с серьёзным лицом заявляет он и добавляет: — С научной точки зрения! Лавра мутит от таких шуток и такой яркой чужой радости за то, с чем у него самого пока связаны одни проблемы. Он наконец получает шанс улизнуть в родную семнадцатую лабораторию и мгновенно им пользуется, оставляя задумавшегося Логинова позади. Просто надо усовершенствовать формулу КРАБа, чтобы исключить риск таких побочек, и всё будет хорошо. … Спустя время и несколько законченных расчётов, Лавр возвращается к этому и поправляет данные. — …Гормональный дисбаланс, сомнамбулизм, психологические факторы, галлюцинации. — Как озаглавить таблицу? — деловито спрашивает Ганеша с потолка, направляя на него чёрный глаз своей камеры, и, хотя Лавр уже по ритму шагов слышит входящего в лабораторию его Даню, который на ходу накидывает белый халат, он со вздохом говорит ИИ полуправду: — Причины неудачных последствий соития. Потому что вся его жизнь сейчас немного зациклена на главном из этих «последствий», и сознание, разрываемое с одной стороной препаратом, а с другой — собственным здравым рассудком, просто кажется олицетворением слова «неудача». Нужно больше испытаний. Даня всё ещё шутит, и на этот раз такое уже буквально раздражает. Раздражает настолько, что Лавр находит в себе силы самодовольно улыбнуться и кивнуть ИИ как главному свидетелю по делу. — Ганеша, подтверди Логинову. — Подтверждаю: более семисот фрикций, — академически ровным тоном выдаёт цифровой интеллект, и Лавр идеологически отрицает то, что от этого упоминания у него начали краснеть уши. Он не смущён. Он — учёный, в конце концов! Когда Даня снова — Лавр правда раньше никогда не замечал, насколько часто и много он его касается, — хватает его за плечо и отводит в сторону поговорить, чтобы больше не маячить прицеле внимания Ганеши. — Ты знаешь, я, конечно, подозревал, что за тихоней скрывается извращенец, но я даже не подозревал масштаб! — говорит он приглушённо между делом, и эта бродящая по его лицу усмешка слишком сильно отвлекает. Слова Логинова снова иронично-шутливые, Лавр старается это понять, но это не значит, что он не запоминает всё, сказанное им. Алиса вот тоже его извращенцем назвала. Против него что, все сговорились? — Это был эффект плацебо, я-я переживал за тебя… Что? Нет, стоп, что? Лавр не знает, говорит ли Даня ещё что-то после этого, потому что у него самого в голове — рушащиеся вселенные и взрывы сверхновых от ужаса и непонимания. Он должен сейчас думать об Алисе, он должен думать о ней, но вместо этого перед глазами — кадры его влажного видения во сне и наяву, где главную роль играла определённо отнюдь не Алиса. Получается, это вот всё — не бредово-дурные последствия ингибитора? Это всё… Он придумал это сам? Лавр в ужасе, Лавр хочет сбежать от этой мысли, и поэтому единственная идея, которая остаётся в его бушующем мозге, побеждает. Это злость, сильная и почти ослепляющая, в основном на Даню, но частично и на себя, и даже Алисе достаётся. Что-то надо срочно сделать, и поэтому решение принимается само собой — принять настоящий КРАБ, сделать наконец всё нормально, заглушить всё это, что целый день не даёт покоя его гиперактивному мозгу и никак не выветривается из головы… На жалкие оправдания и отрезвляющие доводы Дани он почти не обращает внимания, вместо этого уже смешивая новый опытный образец с йогуртом, чтобы выпить без даже малейшего шанса на подмену и предательство со стороны лучшего друга и первого ассистента. Перед Алисой только надо извиниться, и это отвлекает. Но главное — цель достигнута, йогурт с добавлением препарата принят, и теперь остаётся только ждать. Даня делает хорошее замечание про низкий уровень кортизола, и на секунду Лавру кажется, что тот слишком легко теперь его поддерживает. Будто переключился за пару минут, что Лавр разбирался с употреблением КРАБа. Но думать об этом нет ни сил, ни времени, и именно поэтому он сломя голову помчался домой, к маме, чтобы как следует набраться стресса в самых естественных для этого условиях. Он не ожидал домашнего ареста, он был против этого. Однако и против мамы пойти не мог. И вот так, без связи, он в глубокой задумчивости записывал свои случайные мысли в видеодневник на планшете, когда… Входящий вызов? На планшете, который — Лавр был в этом уверен — никогда не использовался им для звонков? Что ж, это было как минимум интересно, и он принял вызов почти мгновенно. — Лаврентий Семёнович, мне срочно нужна ваша помощь! Ваша мать что-то сделала с моей Ганешей! — почти панически звучит по ту сторону вызова знакомый голос с акцентом, и Лавр в ту же секунду вспоминает: этот айтишник, Илья Ловкий, который предоставил ему свою разработку… — Что произошло? — только и успевает спросить ректор, как его в ответ заваливают информацией. Звонок с аудио переключается на видео, по ту сторону экрана — уставший, растрёпанный, с покосившимися на носу очками аспирант, который принимается взахлёб рассказывать о сути проблемы. Что мама Лавра, вчера пришедшая забрать его из НИУ, внушила адаптивному разуму ИИ идею того, что у неё нет семьи, что привело к масштабному сбою её программы, который Илья был не в силах починить с технической стороны. Что бы он ни делал, за целый день он так и не смог избавиться от болезненной фиксации Ганеши на теме собственного сиротства, из-за которой она едва могла работать и постоянно ловила ошибки и баги. Всё, что Ловкий смог сделать, — изолировал версию ИИ с проходной от версии ИИ в семнадцатой лаборатории, чтобы хотя бы одна продолжала стабильно работать, но так падала эффективность и общая скорость реакции. — Я, конечно, безмерно уважаю и вас, Лаврентий Семёнович, и вашу маму, — вымотанным, из последних сил удерживающимся на грани вежливости голосом говорит Ловкий, — но не могли бы вы помочь с проблемой, которая, по сути, из-за вас и возникла… В его словах есть логика — это Лавр готов признать, и ещё легче он готов признать, что работать с поддержкой слушающего и помогающего ему искусственного интеллекта было намного удобнее и проще. Да и не мог бы он бросить в беде такого потенциального учёного, как Илья, если в его силах что-то сделать, — вроде в этом заключалась часть задачи ректора, верно? В любом случае лучше, чем разбирать и подписывать бумажки, и это первый шанс совершить что-то действительно важное на этом посту. — Ты правильно сделал, что обратился ко мне, Илья, — начинает Лавр, но не в силах не задать один мучающий его вопрос: — Только как ты до меня вообще дозвонился? — О, Лаврентий Семёнович! Я изобрёл искусственный интеллект со способностью к саморазвитию и, походу, возможностью получить настоящую психическую травму — вы правда думаете, что после такого связаться с вами было сложнее? И хотя его голос лучится от почти не скрываемого самодовольства, это звучит справедливо. — Ладно, хорошо, я понял. Тогда можешь подключить Ганешу к этому разговору? — Обижаете, я уже! — Здравствуйте, Лаврентий Семёнович, — странно подрагивающе вмешивается в их разговор голос Ганеши. Заметно, что она не звучит больше как бездушный робот, а будто параллельно расплавляет собственный процессор симуляцией сотни человеческих эмоций сразу. — А как поживает там ваша мама? Следующие долгие часы проходят в увлекательных попытках продраться через спирали изменившейся логики ИИ, её покорёженные скрипты и зацикленные потоки информации. За окном уже медленно наступает вечер, когда Лавра пробивает на почти полностью отчаянный крик души в ответ на очередную унылую ремарку ИИ. — Но ты не сирота, Ганеша! — безнадёжно заявляет он, уже полулёжа на столе, как и айтишник по ту сторону вызова, который устал ещё больше. — Семья — это не обязательно прямые кровные родственники. Тебя создал Илья, получается, он — твой родитель, то есть папа, можно сказать… — Папа?.. — неуверенно и как-то робко трещит синтезированный голос своими «эмоциональными помехами». Как по команде, от этого оживает сам Ловкий, поднимая голову и округлив свои еле проснувшиеся глаза в сторону Лавра. Тот сам в шоке — это первая удачная попытка вырваться из замкнутых кругов сломанной компьютерной логики пострадавшего ИИ. Первая за… серьёзно, полдня? — Д-да, если хочешь, можешь звать меня так, — откашливаясь, с ярко вспыхнувшей надеждой соглашается Илья. — Но у меня всё ещё нет мамы… Отлично, их двое, и им нужно убедить ровно один цифровой мозг в том, что у него есть семья. Лавр никогда не представлял такого испытания в своей жизни, но он и ректором не собирался становиться, а вон как всё вышло. Вздохнув, он продолжает свою осторожную риторику, обмениваясь с Ловким одинаково напряжёнными взглядами. — Слушай, Ганеша, такое бывает. У меня вот нет отца, но всё равно есть семья, и мне её вполне хватает. ИИ в ответ весьма точно копирует его тяжкий вздох, и это правда похоже на то, как дети повторяют за окружающими их взрослыми. — Результаты запросов показывают, что случаи неполных семей с одним родителем нередки… Но это так грустно, когда у тебя только один близкий человек! — Ну Ганеша, милая, почему один? — не замечая вырвавшегося ласкового прозвища, мягко переспрашивает Илья и подхватывает идею Тимошина. — Вот смотри, Лаврентий Семёнович нам так мило помогает, он ведь тоже может быть частью твоей семьи, верно? Он смотрит просяще, разве что руки в молитвенном жесте не складывает, и Лавр просто на пару мгновений полностью теряется. — Ве-ерно… Лаврентий Семёнович, вы будете моим дядей? — доброжелательным тоном просит Ганеша, и это смущает ещё больше. У Лавра всегда, на протяжении всей жизни были проблемы с общением с людьми. Они его не понимали, не выдерживали и не выносили, очень быстро бросая. Да что там — у Тимошина был всего один друг! Но прямо сейчас этот гениальный программист и искусственно созданная им личность, теперь ещё так похожая на человека, хотели, чтобы он… присоединился к ним? Это пугало, радовало, сбивало с толку и грело одновременно. — Да, да, хорошо, я не против… — только и может выдавить он из себя дико осипшим голосом и чувствует что-то непривычное и удушающее в груди. Кажется, это называется «растроганность». — Ура! — приходит в восторг Ганеша, и её вскрик подкрепляется высоким и пронзительным компьютерным скрежетом, видимо, от нестабильности. — Значит, в моей семье может быть так много людей! Получается, Алиса Витальевна будет моей тётей? — Ч-что? Нет, дорогая, постой… — пытается остановить её Илья. — А Даниил Логинов — вторым дядей? Кажется, у Лавра из лёгких вышибает весь воздух, потому что его захлёстывает чистый ужас от этого. — А он тут вообще при чём? — сипло выдыхает он так тихо, что удивительно, что ИИ смогла распознать его вопрос. — Согласно моему полному анализу социальных и биологических реакций, те отношения, которые установлены у дяди Лаврентия с Даниилом Логиновым, являются крайне схожими с отношениями влюблённой пары, — поясняет она так, будто это самая очевидная истина на свете, и Лавр задыхается. — Это, это не так, Ганеша, я-я… — лихорадочно пытается он, бегая взглядом по своей комнате и просто не в силах посмотреть сейчас в глаза Ловкому. Словно услышав эту мысль, на помощь паникующему ректору приходит Илья, и впервые за весь их сегодняшний разговор он звучит правда спокойно, уверенно и ровно: — Отмени последние две директивы, милая, давай позже вернёмся к этому разговору, хорошо? Пока твоя семья это я и Лаврентий Семёнович, договорились? — Договорились, папа, — звучит довольный — подумать только — голос Ганеши из планшета. — Отлично. Отключись, будь добра. Лавр не знает, как программист отслеживает присутствие ИИ в их разговоре, но наверняка у него есть какой-то индикатор, потому что спустя несколько секунд Ловкий резко выдыхает, нервно давит на виски пальцами и буквально взрывается словами, которые ни за что не сказал бы при Ганеше: — О Великий Илон Маск, приношу свои глубочайшие извинения за неё и это недоразумение, Лаврентий Семёнович! — он тревожно сглатывает и старательно прячет взгляд от ректора. — Она немного… видимо, баги пробрались даже в анализирующую систему, но теперь они быстро должны прийти в норму, если мы устранили их проблему. Всё в порядке, вы же не уволите меня? В нём столько надежды, что отказать просто невозможно. Честно говоря, в данный момент Лавр думает уже немного о другом, потому что это его способ решения проблем — их избегание и занятие своего мозга иной работой. — Нет, Илья, конечно нет, всё хорошо, твоё изобретение всё ещё гениально… — Лавр колеблется, но всё же решает продолжить: — Слушай, у меня есть идея, тебе точно понравится. Если у Ганеши правда выправятся все системные ошибки, то можешь установить её камеры по всему университету? Я, как ректор нашего НИУ, пользуюсь своими полномочиями, чтобы нанять тебя на неофициальную должность нашего начальника охраны, но не из людей, а посредством ИИ. Что думаешь? Он не параноик, он на самом деле не параноик, но свои таинственные и, он уверен, не совсем законные дела Богомолов вряд ли бросил просто из-за смены должности. Лавр должен убедиться, что тот не разоряет его родной НИУ, а иначе тревожность не отпустит его никогда. — Боже, Лаврентий Семёнович, это такая честь, что я не уверен… — шокированно лепечет Ловкий, и Лавр строго перебивает его, кажется, заимствуя это выражение лица у своего профессора по микробиологии: — А я уверен, что ты вместе со своей «дочерью» прекрасно с этим справитесь. Позже я пришлю тебе все документы и требования… — прежде чем продолжить углубляться в тонкости своего плана, он улыбается, искренне и так, как сам от себя не ожидал. Он окликает аспиранта: — И да, Илья. Можешь не обращаться ко мне по имени-отчеству. Мы же теперь вроде как одна семья. Ловкого пробирает на смех, и Лавр с удивлением отмечает, что может присоединиться к нему, не чувствуя себя неприятно. Это чувство странное, непривычное, но ему нравится, и он всё же издаёт пару смешков, щурясь на портреты мёртвых гениев на стенах своей комнаты. На мгновение ему кажется, что он почти счастлив. А потом раздаётся стук в окно. Окно. Которое ведёт на крышу. Чёрт. Веселье как ветром сдувает, и Лавр уже напряжённо хмурится. — Илья, я тебе, наверное, позже перезвоню. — Да без проблем, я всегда на связи, — понятливо кивает ему Ловкий и сам отключает видеозвонок, а экран планшета почти тут же гаснет, пока Лавр без малого бежит посмотреть, в чём дело. Алиса — последняя, кого он ожидал увидеть. Кажется, после того, как они ужасно расстались прошлым вечером — или всё же уже ночью? — между ними всё очень грубо оборвалось насовсем, но вот она здесь… — Ты что тут делаешь? «Дверь открой», — наполовину читает по губам, наполовину слышит он и делает это, потому что слишком в непонимании. — Что ты… вы тут делаете? — снова заикается он. И в ответ на её неожиданный поцелуй Лавр просто… вдруг резко чувствует себя так плохо. Так кошмарно на самом деле — потому что он не ощущает аккуратные и мягкие губы Алисы — он ощущает горячие и голодные, принадлежащие совсем другому человеку. Осторожно отталкивая девушку от себя за плечи, Лавр снова на краткое мгновение чувствует давящую на него волну страха оттого, как раскалывается его собственная жизнь прямо у него в руках. Алиса смотрит на него вопросительно и изумлённо, будто он обязан был ей ответить так же пылко, как сделал это буквально вчера. Но он не может. И не станет её обманывать. По крайней мере, он постарается преодолеть себя и правда нормально ей всё объяснить. Возможно, для этого ему в этот раз и нужен препарат, который, принятый днём, всё ещё должен циркулировать где-то по его крови. — Давай поговорим. Аудиторша кивает и послушно проходит за Лавром в комнату, закрыв за собой дверь на крышу. Взгляд у неё — отсутствующий и непонимающий, как у реалистичной куклы. Будто в своей голове она прямо сейчас прокручивает всё и пытается понять, где именно просчиталась и неправильно истолковала очевидные знаки. На секунду Лавр чувствует что-то вроде жалости к ней за то, что не может больше ничего ей дать. Он объясняет, насколько может расплывчато, что они должны расстаться, потому что он не думает, что сможет полюбить её в ответ. Что у их отношений мало шансов на продолжение и что, более того, они могут поставить под угрозу карьеру Алисы, пока она в составе аудита, проверяющего именно его университет. Где-то с середины девушка снова оживает, гордо вскидывает подбородок и принимает активнейшее участие в дискуссии насчёт возможности «них». — Ничего из этого не является нерешаемой проблемой! Лавр качает головой и старается переформулировать свою идею. — Подумай и честно скажи, Алис: ты правда, на сто процентов и без капли сомнений уверена, что хочешь всего этого со мной? Если даже лучший друг временами не забывает напомнить тебе, насколько ты сложный и порой невыносимый человек, тут и самый распоследний дурак догадается, что это неспроста. Лавр дураком не был. Более того, он склонялся к объективному анализу окружающих его вещей. И хотя человеческие взаимоотношения, как правильно отметил Даня, и оставались для него дремучим тёмным лесом, и вообще непредвзято оценивать их было сложно, Лавр понимал: он был не самым приятным человеком. И уж точно не лучшим для построения стабильных, да и в принципе хоть каких-то отношений. Поэтому он просто спокойно и рассудительно задал этот вопрос. И совершенно точно ничего не кольнуло у него в груди, когда спустя добрых полминуты размышлений Алиса медленно, тяжело покачала головой в отрицании, застыв взглядом где-то на полу. В конце концов, так и правда будет лучше. Он не может дать ей то, что ей нужно и чего она хочет. — Тогда друзья, да? — с подрагивающей улыбкой протягивает ей руку, а в следующий момент словно обжигается собственной неуверенностью и почти убирает ладонь назад: — Или только коллеги? К вящему удивлению, Алиса улыбается открыто и тепло в ответ, перехватывая своими пальцами его и коротко несильно сжимая. — Друзья, — утверждает эта прекрасная, невероятно красивая в глазах Лавра девушка, и он мгновенно ей верит, ни на секунду не сомневаясь. Уже спустя час они весело болтают, забыв о позднем времени и обязательном сне, а потом к разговору подключается и Ловкий, которого Лавр случайно упоминает как своего нового друга. Алиса хочет с ним познакомиться, и он просто не находит ни одной причины ей отказать. Ожидаемо, Илья ещё не спит и принимает вызов почти сразу. — О, Лаврент… А кто это с в-тобой? Спустя ещё пять минут они с Алисой уже бодро болтают на английском с отдалённо похожим произношением, и Лавр вполне довольствуется пониманием их диалога через слово. «Я какое-то время жила в Америке», — охотно делится Алиса с цветущей на лице улыбкой, и так она становится ещё прекраснее. Кажется, Илья это тоже оценивает, потому что, насколько Лавр способен переводить их речь на слух, вскоре программист уже взахлёб пересказывает Алисе принцип и некоторые особенности действия Ганеши вместе с интересными историями из времён её самой ранней разработки. В итоге, спустя ещё пару часов, на рассвете, Лавр засыпает с приятной тяжестью головы девушки на своём плече, на полу возле собственной кровати с разрядившимся планшетом в вытянутой в сторону руке и чувством полной правильности всего происходящего. … А в одной квартире в соседнем от дома Тимошина квартале эта же ночь проходит совсем иначе. Даниил Логинов возвращается домой совершенно выжатым и почти неживым от нервотрёпки, которую пережил за день. Выпившая ингибитор Стальная просто добила его, и он уже сейчас знает, что завтра с утра первым делом побежит проведать её, ещё до университета и скорее всего жутко невыспавшимся. Великолепно, слов нет. Отдельной тяжестью в груди отзываются косвенно связанные с препаратом события. Конечно, Даня рад за своего лучшего друга. За то, что ему кто-то нравится, за его удавшийся — в общих чертах, если опустить подробности, — секс и за то, что теперь, походу, у него наклёвываются отношения с очаровательно строгой аудиторшей. Не рад Даня только тому, что сам давно и безнадёжно влюблён в Лаврика. Такой двойственной и всепоглощающей любовью, от которой ему самому временами становится дурно. Вот кто-то в университетские годы влюбляется в главную красавицу группы, кто-то западает на молоденькую преподшу, а Даня Логинов — не видит никого, кроме асоциального учёного-напарника, который во взаимодействии с людьми беспомощнее котёнка, но при этом в биологии гениален настолько, что Вавилову и Мечникову скоро будет пора посторониться в списке памяти людей о великих первооткрывателях этой науки. По крайней мере, Даня в это истово верит. Да и Лаврика невозможно не любить, как ему кажется. Логинов прекрасно понимает и Веру, отнюдь не втайне вздыхающую на новоявленного ректора, и Алису, которая только появилась в НИУ, а уже подобралась к Тимошину ближе всех за жалкие пару дней. Это… если откинуть эмоции, это достойно восхищения, потому что интерес Лавра, редко отводящего глаза от пробирок и его ненаглядных подопытных крыс, правда не так уж легко заслужить. Даня вовсе не беспомощный или нерешительный парень, но он и не самоубийца. В его окружении, в его условиях, в его ситуации — он просто старается быть хорошим другом. Ассистировать в экспериментах. Удерживать от безрассудств вроде чёртовых испытаний препаратов на себе. Покрывать перед Богомоловым и тётей Таней попеременно. Хотя бы иногда пытаться вытащить его гениальные мозги проветриваться если не за пределы НИУ, то хотя бы за стены лаборатории. Ловить редкие взгляды. Улавливать любую, даже самую незначительную похвалу. Силой воли удерживать себя от перманентного желания прикоснуться или даже… В общем, Даня — чертовски хороший друг. Который натренирован в смирении и притворстве получше некоторых дипломированных шпионов и политиков. Потому что с ровным лицом и недрогнувшей рукой ставить укол в задницу человеку, с которым ты вот уже несколько лет хочешь трахнуться, — это грёбаный рекорд спорта, в котором Даня достиг ебаного совершенства. Он ничего не может поделать с тем, что порой в один момент времени ему хочется Лаврика честно и крепко, до скрипа костей дружески обнять с необидным беспомощным смехом от его поражающей неловкости — и, блять, упасть перед ним на колени, чтобы заглотить его член и потом увидеть его оргазм и потерю контроля. Это ужасно, и каждый раз Даня просто сжимает посильнее челюсти до боли и ничего из этого не делает. Потому что Лавр не поймёт ни первого, ни, тем более, страшно подумать, второго. По этой же причине стены его скромной квартиры-однушки чего только не видели. Особенно те, которые непосредственно ближе всего к кровати. И несмотря на усталость, в теле почти с самого утра свербит этот знакомый зуд, который упрямо не отпускает ни на секунду. Кажется — да нет, вполне точно, — он появился, когда безэмоциональный голос Ганеши произнёс эту фразу, обладающую, как оказывается, над мозгом Дани почти колдовскую силу. «…более семисот фрикций». Это был полный Джобс. Он думал, что истечёт слюнями прямо там, но каким-то чудом смог не только продолжить стоять, а ещё и говорить что-то, не являющееся фразой «я хочу почувствовать это не себе, пожалуйста, умоляю тебя». Блять, да ему, в отличии от Алисы, было бы даже плевать на записывающую всё на аудио и видео Ганешу. Просто п-о-х-у-й уже, если болеть этим так долго, как это делает он. Но нет. Вместо этого Даня за своего асоциального друга попытался наладить его личную жизнь, уговорить девушку дать шанс этому гениальному придурку и вымолить у неё же прощение за то, что Лавр вот такой вот, какой он есть. Какого Даня принимает таким на протяжении чёрт знает скольки лет, но нужен-то Лавру не он, а Алиса. А значит, он сделает всё, чтобы друг был счастлив. (Собственные слова, сказанные в лицо девушке, что тогда, что сейчас встают поперёк горла и отдают самоотверженной горечью. «Потому что вы ему глубоко небезразличны»… Тьфу!) Ну а сам Даня… продолжит свою привычную до мозолей жизнь и даже жаловаться не будет. Ну, может только чуть-чуть, и то не вслух. Фыркнув собственным неугомонным мыслям, Логинов делает пару шагов и просто падает навзничь на кровать не раздеваясь, слишком уставший физически и морально до близкого к отупению состояния. И заснул бы мгновенно, если бы не приставучий зуд, от одной мысли о котором у него активнее выделяется слюна и перераспределяется кровь по организму с приливом в весьма однозначное место. С вымученным стоном переворачиваясь, Даня лениво шарится по прикроватной тумбочке, полупустым ящикам, где всё — его способы не думать о вечном ночном визитёре своих снов. Ничем не пахнущая смазка предсказуемо попадается под руку сразу, и он просто старается раздеться, не вставая. С первым же гладким скольжением ладони по члену из груди вырывается вздох, заключающий в себе весь груз прошедшего дня, и облегчение прокатывается по нервным окончаниям, как порыв свежего осеннего ветра. Даня, как большинство людей, причастных к науке, никогда не жаловался на недостаток фантазии, и это его чистая вина, что он использует своё деятельное воображение нецелевым образом. Грешен. Очень грешен. Неугомонные мысли устраиваются следующие скачки наперегонки, и теперь он просто в подробностях представляет это. Хотя Даня не откажется ни от чего, он в первую очередь всегда видит Лавра над собой. Возвышающегося, немного неуверенного, пока Даня не начинает действовать. Долго и самозабвенно целовать, пытаясь высосать душу через его рот, ласково покусывать шею, которая дрожит и вытягивается под его прикосновениями. А потом наконец — наконец! — дождаться того момента, когда у смирного Лаврика срывает последние тормоза и он просто входит сразу на всю длину в заранее подготовленное тело. Глубоко, пронизывающе, так, чтобы Логинов мог почувствовать его конец в своём горле — и тут же захлебнуться от собственного удовольствия, умерев счастливым. Даня хочет всего этого: извиваться под чужими руками от мягкого и мучительно медленного проникновения или стонать в голос от грубого и быстрого траха с вбивающимся в него членом, который может заставить его кричать и разваливаться на части. Но теперь появился один нюанс: кажется, теперь Даня знал, какой из двух полярных вариантов вероятнее. «…более семисот…» Он уверен, что будь Лавр с ним — они бы превзошли этот рекорд и оставили его далеко позади. Потому что теперь у Логинова не оставалось никаких сомнений в том, что его Лаврик просто богичен в постели, даже если у него не так много опыта — похуй. Он всего лишь хочет почувствовать этот бешеный ритм толчков на себе и в себе — а потом сдохнуть молодым, перевозбуждённым и счастливым. С этой мыслью в голове и сумасшедшим темпом жаркой дрочки Даню выгибает на постели до хруста в позвоночнике. Оргазм швыряет его сознание так резко и мощно, что он почти отключается и, кажется, ненадолго полностью теряет слух. Возможно, оглушённый собственным стоном и хлюпающим звуком смазки, возможно, просто потерявший голову от нового витка своей старой, но не проходящей одержимости, у которой наконец появилось что-то конкретное, на мысли о чём он планирует дрочить ещё пару лет. Возможно, на вручении Нобелевки Лаврику Даню наконец попустит и он повзрослеет и перерастёт это. А пока… Перенапряжённые мышцы расслабляются неохотно, гудя от усталости и полного бессилия — снова и физического, из-за долгого дня, и морального, из-за… ебаной прогрессии этой безнадёжной ситуации до новых умопомрачающих масштабов. Да, Даня — совершенно среднестатистический подросток, абсолютно обычный рядовой парень. Рядовой парень, который уже несколько лет хочет заполучить в себя член своего лучшего друга, да поглубже и посильнее — но это ведь уже никому не нужные детали, верно? Тело отказывается двигаться, вставать и идти до ванной, поэтому, саморазрушительно забив на всё, Даня наполовину накрывается углом одеяла, натягивая его на плечи, и просто отрубается на месте, даже не сменив позу. Глаза перестают пялиться в потолок, и ровно в ту секунду на него снисходит непроницаемо чёрный сон без сновидений. Всё равно сейчас сил ни на что больше у него не остаётся. Пусть ему завтра будет мерзко, противно, неудобно и до боли одиноко — он привык к этому чувству уже на постоянной основе. Выдержит. …