Недоказанная теория

« — Говорят, что признание существования

проблемы — первый шаг на пути к её решению.

Вот бы это признание ещё и облегчало

её, ну хоть немного… Сказал бы слабый человек, хах!

Но не я. Я-то не такой! Да… я совсем не такой…»

— отрывок из видеодневника Лаврентия Семёновича Тимошина.

… Пробуждение пробирается Лавру в сознание ярким солнечным светом прямо в глаза, дикой ноющей болью по всему телу, особенно в шее, и… очередными воспоминаниями из такого сна. Снова горячая кожа, азартный взгляд и прикосновения напористых губ везде. Сила в теле под ним, которая покладисто сдаётся и подчиняется ему, будто Лавр и правда мог быть сильнее во всём. Этот бесстыдный язык, который умеет не только колко шутить, но ещё и… Это начинает утомлять. Стадию отрицания Лавр уже прошёл, и теперь это всё… просто утомляет. Он не может найти другого слова. Он просто чувствует себя уже чертовски уставшим, даже едва проснувшись. От его движения рядом шевелится и Алиса, медленно моргая сонными глазами. Кажется, они оба одинаково потерялись во времени, сутках и немного днях недели. — Который час? — сипло со сна тянет девушка, и впервые Лавр видит её такой беспорядочной, расслабленной, неидеальной. На работе она такой никогда не была. Он послушно напрягает протестующие из-за неудобной позы для сна мышцы, чтобы подобрать и включить планшет, и в то же время с мысленной улыбкой думает, что такая Алиса ему нравится даже больше. Пожалуй, не в сексуальном смысле, не в романтическом даже, а просто… почти как сестра, которой у него никогда не было. На секунду он даже в самом деле забывает, что переспал с ней совсем недавно. Это кажется очень далёким и чем-то таким, что стоит забыть. Что будет легко забыть и построить вместо этого куда как более подходящие и уместные дружеские отношения, пока это не стало правда проблемой. Лавру кажется, они бы не очень подошли друг другу: его характер мало кто готов был терпеть, а Алиса заслуживала для себя более внимательного, понимающего и романтичного спутника. — Почти десять утра, — выносит наконец вердикт он, бросив взгляд на зажёгшийся экран. — Стальная меня убьёт… Стальная меня убьёт! С такими словами Алиса резко вскакивает со своего места, тоже морщась от лёгкой тянущей боли, но удерживаясь на ногах. Она торопливо поправляет одежду, пытается спасти причёску под заторможенным с утра взглядом Лавра, пока его гениальный мозг постепенно разгоняется медленнее из-за недосыпа. — Скажи, я выгляжу как часть важного финансового аудита? — обеспокоенно поворачивается она кругом перед Лавром. — Которая плохо спала последние две ночи — вполне, — лениво, но как и всегда предельно честно и необдуманно выдаёт он, за что мгновенно получает укоряющий взгляд. — Смешно ему, а мне правда выговор могут сделать. Стальная — страшная начальница, при которой все должны быть идеальными, ты нашу команду видел вообще? Всё, я побежала, а то опоздаю! Она бросается к выходу из комнаты, а разминающий ноющие мышцы шеи Лавр, натянувший мягкие тапочки, старается успеть за ней, сбегающей вниз по лестнице в своей неудобной обуви на каблуке. Едва ли ему это удаётся, он всё равно медленнее, и в итоге он натыкается на столкновение Алисы с его мамой. — Кто вы?.. — изумлённо начинает женщина, оглядывая всё ещё слегка растерянную непрошенную гостью. О Циолковский, Алиса же вчера тайно пролезла к нему через окно и крышу, а не прошла через дверь… Лавр не хочет даже теоретизировать о том, что могла об этом всём подумать его чересчур склонная к преувеличениям мама. Обменявшаяся с ним опешившим нервным взглядом, Алиса криво улыбается и старается как можно скорее ускользнуть в сторону входной двери. — Да так, никто, просто знакомая вашего сына, давно хотела увидеть ту, которая подарила нам такого гениального учёного и прекрасного человека, спасибо, до свидания! Она скрывается из поля зрения, а немного оробевший от количества событий в минуту Лавр остаётся наедине со своей шокированной матерью и… его бешено сигналящим телефоном? Пока мама всё ещё парализована зрелищем растрёпанной девушки, покинувшей его спальню, он хватает экспроприированное накануне средство связи со внешним миром и оглядывает все пропущенные звонки и новые сообщения от Логинова. Резко голову пронзает осознание: что-то произошло. Не глядя отмахиваясь свободной рукой от матери, которая, кажется, продолжила и дальше развивать в своей фантазии безумные версии того, как могла с утра появиться прекрасная незнакомка в комнате его сына, Лавр нажал пару кнопок и прижал телефон плотно к уху. Скачок собственного сердца в этот момент он будет отрицать до конца своих дней. Плевать, что пах всё ещё немного сводят остаточные импульсы того, что привиделось ему в очередном сне, это не имеет значения в данную секунду. — Что там у тебя случилось? — спрашивает он, как только Даня отвечает на звонок, и попутно возвращается в свою комнату, отбившись наконец от любопытной матери. Ответный краткий и конкретный доклад о по ошибке принявшей КРАБ Стальной окончательно превращает утро в первый день наступающего апокалипсиса. Перед глазами рисуются самые кошмарные варианты развития событий, и боль по всему телу быстро отодвигается на второй план, захлёстнутая воистину гигантской волной адреналина. Так, значит, в первую очередь надо, если только им повезёт, необходимо… — Проспался? — саркастично тем временем интересуется Даня. — Не совсем, — отмахивается от неважного вопроса Лавр. — Мы с Алисой тут полночи были заняты тем, что… — Договорить ему не дают, и голос Логинова преломляется помехой плохой сети, когда он сухо и быстро фыркает: — Поздравляю и не хочу знать подробностей. Но ты не принимал препарат. Второй раз Лавр сносит этот издевательский удар судьбы куда легче, чем в первый. Ужас уже не сковывает горло, а тело не замирает, как олень в свете автомобильных фар. Вместо этого на и без того напряжённое состояние накладывается чистое раздражение, быстро перетекающее в гнев. Этот человек смеет вмешиваться в жизнь Лавра и не выполнять его приказы. Который раз. — Ты, Логинов, своими фокусами испортил мне жизнь! — от души проклинает он, мысленно поминая всё то, от чего страдал и что теперь вообще никогда не получится списать на галлюцинации от ингибитора и не зависящие от него, Тимошина, обстоятельства. Лавр так чертовки попал. — Возьми себя в руки и скажи мне, что делать со Стальной, — резко отрезвляет его самокопание голос Дани, который звучит сейчас как олицетворение разума. Конечно, Лавр уже продумал несколько идей, но все они по сути сводятся к снятию данных с объекта и наблюдению в контролируемых условиях. Это редчайший случай, такой шанс, который он просто не может упустить. — Веди её в университет, неважно как, там разберёмся, — решительно резюмирует он, пока второпях приводит себя в порядок, собирает вещи и с удивлением обнаруживает выроненную и, видимо, забытую Алисой флэшку, которую хорошо было бы вернуть. Он закидывает её в карман не глядя. Даня ворчит в ответ, бросается своим колким сарказмом, прежде чем отключиться, и каждому было бы понятно, что он не менее на взводе, чем Лавр, и он тоже изо всех сил старается не огрызаться на его остроумные ремарки, охваченный научным ражем и стремлением познать всё новое и желательно успеть разобраться с этим до обеда. И даже через всё это, через нервный мандраж и профессиональное безумие, Лавр какой-то отстранённой частью мозга отмечает, что… был просто по-человечески рад услышать голос друга. Убедиться, что Даня всё ещё с ним, всё ещё не отказывается и продолжает помогать, даже если это дело постепенно превращается в нечто ходящее по грани закона, да и в общем всё менее и менее приятное с каждым шагом. Что бы ни случилось, Лавр будет там не один, и это греет ту часть его человеческого существа, которую он привык обычно упрямо отрицать, — душу. … И всё же прежде чем окончательно сбежать из дома, ему предстоит проскочить ещё один круг ада. Маму. Глубоко вздохнув за секунду до того, как ей показаться, Лавр собирается с мыслями, прокручивает последний раз в голове наскоро придуманную речь, давая себе эту секунду спокойствия перед рывком, а потом решительно делает шаг из-за угла кухни. — Мама! — насколько это вообще возможно твёрдым и уверенным голосом начинает он. — Мне надо идти, у меня нулевой пациент; ты можешь прокричаться голосовыми, я потом послушаю! Он ожидает чего угодно. Крика в ответ, чтобы он не смел выходить из дома, пока ему не разрешат. Настойчивого условия, что она пойдёт с ним и за всем проследит. Ещё каких-то штрафных санкций. Но точно не маму, которая с лёгкой ностальгичной улыбкой листает их семейный альбом, полный старых фотографий из его детства, и при этом говорит в ответ благостным голосом, не отрываясь от этого разглядывания: — Ты уже большой. Ты мужчина. Делай что должно. Фальшивая надежда расцветает в его груди, когда мама таки вручает ему ключи, позволяет самостоятельно разбираться с этой кошмарной ситуацией, которую он сам себе устроил, и Лавр уже готов сорваться с места и побежать без оглядки в НИУ, чтобы успеть, когда… — Порадуй меня внуками, хорошо? — так же умильно заканчивает мать, глядя ему в глаза, а потом снова обращаясь к фотографиям. А Лавра снова сковывает адский, леденящий ужас. Он на волоске от того, чтобы снова начать задыхаться, потому что у него в сознании чёртова паранойя: будто все вокруг него наверняка и совершенно точно знают, в каком качестве ему с недавних пор начал сниться его лучший друг и что сам Лавр, как бы это ни было плохо, уже почти смирился с этим и, по сути, ничего не имел против… А мама так наверняка над ним насмехается. Внуки, ага. Хоть десять. Это настолько пугает, что Тимошин не слышит свой собственный сбивчиво заикающийся ответ, когда, бросив последний взгляд на собственные детские фотографии, вместо этого вылетает быстрее с кухни, спешит из дома, пока мысли в его голове устроили полный хаос и подняли панический вой до небес. Ему кажется, что даже прими он настоящий КРАБ, не плацебо, а вот прям настоящий, без Даниной «помощи», — даже это не поможет справиться с настолько сильным страхом быть пойманным и разоблачённым в самых тайных мыслях. Возможно, даже работающий строго и исключительно по научным принципам ингибитор посмотрит на такое количество ежедневно выбрасываемого в кровь кортизола и только разочарованно разведёт руками: «Ну, тут я бессилен помочь, этого конченого паникёра никому уже не спасти, попробуйте транквилизаторы посильнее, что ли». На мгновение хочется снова позвонить дружелюбному Илье, поболтать с наивной и логичной до скрежета Ганешей и увидеть мягкую, но уверенную улыбку Алисы. Почему-то это успокаивает Лавра куда больше, чем — он не сомневается в этом — мог бы любой синтезированный в лаборатории препарат, и он не хочет анализировать причины этого. Но времени на эти мысли нет, и приходится торопливо по привычке забирать самокат, стоящий у дома, и натягивать наушники, в которых спасительная, отвлекающая от всех проблем реального мира музыка. — Лаврентий Семёнович!.. — пытается вторгнуться в его идеальный изолированный пузырь личного пространства водитель, но Лавр слишком в панике, чтобы ответить хоть что-то спокойное. — Жора! Я сегодня сам, мне надо подумать! Массивные наушники возвращаются на своё место, а водитель с машиной остаются позади, когда Лавр объезжает их на своём верном двухколёсном транспорте, и гул беспокойных мыслей постепенно и неохотно начинает перебиваться пронзительной виолончелью «Арии» Баха, которая помогает собрать все разбегающиеся идеи в единое целое, чтобы сосредоточиться на действительно важном — том, что происходит со Стальной, — и найти выход из их непростой ситуации. Он слушает классику, только когда ему очень, очень плохо, и сейчас именно один из таких моментов. Только она помогает справиться, и Лавр уже чувствует, как его отпускает паническое удушье, пока он бодро едет на самокате по ровным улицам к НИУ. … Родная проходная вуза сразу за прозрачными дверями встречает своего юного ректора небольшой очередью из людей, которая тут бывает каждое утро в это время, и почти мгновенно Лавр замечает в этом скоплении народа пальто Алисы в мелкую чёрно-белую клетку. Он очень сильно торопится, подгоняемый мыслями о Стальной и о Дане, который должен как-то в одиночку с ней справиться, поэтому он просто подлетает к новой подруге ближе, параллельно нащупывая в кармане её флэшку. Возможно, именно из-за всего этого, и в том числе полного безумия этого только начавшегося дня, он лишь в последний момент замечает, что до его появления Алиса о чём-то говорила со стоявшей рядом с ней Верой. Кажется, даже вполне дружелюбно, но Тимошин не уверен. — Девочки, привет! — выпаливает Лавр, просачиваясь в пространство между ними и протягивая Алисе её вещь. — Ты у меня забыла. — Потом он оборачивается и машет в сторону Веры руками точно так же, как до этого отмахивался от матери: — Вера, всё потом, у меня работа! Не успевает он до конца договорить эту фразу, как откуда-то сверху, с потолка, доносится эмоционально весёлый женский голос: — Доброе утро, дядя Лаврентий! Это и правда делает что-то странное с его сознанием на секунду, и Лавр даже останавливается, словно налетев на стену. В груди теплеет от этой неподдельной, хоть и синтезированной радости в интонациях вылеченного им и Ильёй ИИ, и от силы этого чувства на секунду становится страшно. На пару мгновений Тимошин абсолютно забывает, где он находится, и в голове всплывает воспоминание о том, как он сам согласился на такой семейный статус. Это… трогательно. — И тебе доброе, Ганеша, — мягко, даже непривычно нежного говорит он в ответ, заглядывая в чёрный глаз камеры над ним. — Пропустишь меня? — Конечно! Удачного дня, дядя Лаврентий. Уже проходя через турникет, Лавр, унёсшийся мыслями далеко-далеко, вполголоса бросает короткое: — И тебе, милая, — даже не замечая, что и в его речь прокралось прозвище, которое вчера обронил в разговоре с Ганешей Илья. ИИ оно подходит. — Спасибо! — ответ ИИ приходится уже ему в спину, но Лавр всё равно слышит его и продолжает улыбаться, пока спешит на всех парах к своей лаборатории. И он успевает услышать ещё кое-что, прежде чем скрыться: — Доброе утро и вам, тётя Алиса!.. Да, вчера они уже после откровенного разговора с девушкой вроде как договорились с Ловким, что Алиса — теперь тоже часть их импровизированной «семьи». И всё же он не думал, что Илья добавит это в систему уже к сегодняшнему утру. Но так даже лучше. При мысли о том, где же сейчас находится другой пока неофициальный член их «семьи», Лавра продирает холодная нервная дрожь, и он ускоряет шаг ещё больше, почти переходя на бег по полным людей коридорам НИУ. … Он снова звонит Дане, как только входит в лабораторию, где чувствует себя в безопасности и приятной изолированности от внешних угроз. Мой дом — моя крепость. Вот только пока Логинов своим упадническим голосом рассказывает о том, насколько безуспешны его попытки привести Стальную обратно в университет, Лавра уже который раз за этот толком не успевший начаться день сковывает ужас от нового кошмарного «сюрприза». Мёртвое тело Мадам Кюри в её контейнере. Далёкая и едва слышная весёлая мелодия аккордеона, играющая на фоне Даниных слов, резко становится в ушах Лавра похоронным маршем. И далеко не только для несчастной крысы. — Я перезвоню, — упавшим тоном говорит он и сбрасывает звонок, не слушая ответ, даже если он был. Как любил говорить Даня, «полный Джобс», только ещё хуже. Намного хуже. — Ганеша, ты мне сейчас понадобишься. ИИ оживает мгновенно, говорит что-то, что Лавр тоже едва слышит, пока решительно готовится разбираться с причиной смерти своей любимой подопытной. Снова вспоминает он о существовании и недавно открытой эмоциональности Ганеши, только когда уже в перчатках размещает трупик Мадам Кюри на операционном столе. — Это такая потеря для всех нас… — вполне натуралистично всхлипывает ИИ, и только этот звук, такой высокий и непривычный звук почти плачущей женщины прямо в стенах его лаборатории возвращает Лавра из его сосредоточенной холодной задумчивости, позволяющей на время забыть о тревожности. — Что? — Ну как же, — вздыхает Ганеша. — Вы относились к этому животному как к своей дочери, насколько показывают мои данные, а теперь она мертва, и получается… — новый всхлип с драматичной паузой, после которой Лавр очень хочет поговорить Ильёй насчёт того, на чём именно он воспитывал своё творение, — получается, что я потеряла двоюродную сестру, и это так гру-устно… Сказать, что Тимошин в первую секунду находится в глубоком замешательстве, — это ничего не сказать. Он чуть не роняет из руки подготовленный скальпель, когда слышит это начисто сбивающее с толку заключение. Но гениальный разум, и так местами слишком похожий на компьютерный, почти автоматически достраивает цепочку ассоциаций ИИ: Ловкий-«отец» → Лавр-«дядя» → крыса-«дочь дяди». Убийственная логика. Убойная, точнее сказать. Это не Джобс, это полный пиздец. Даже непонятно, плакать над этим или смеяться. Лавр выбирает ничего из этого и устало потирает тяжёлую с самого утра голову запястьем, затянутым в голубой латекс медицинской перчатки. Из горла рвётся протяжный шумный вздох. — Ганеша, родная моя… Понимаю, мы вчера с Ильёй на радостях немного перестарались, когда перенастраивали матрицы твоей эмпатии, но можешь сама, пожалуйста, я очень тебя прошу, прямо сейчас отключить свои протоколы душеного общения и просто помочь мне с выяснением причины смерти подопытного объекта номер 17? Запусти рестарт, сделай откат, я подожду. — Слушаюсь, дядя Лаврентий, — по-прежнему уныло, но всё же послушно отзывается ИИ. Лаборатория погружается в молчание, нарушаемое только равномерным гулом холодильников и потолочных ламп. В этой «недо-тишине» так удобно откинуться на один из столов и прикрыть глаза, просто запрещая себе думать хоть о чём-то плохом. Разрушая эту привычную Лавру атмосферу, дверь без стука открывается, и стук каблуков по полу мгновенно разбивает спокойствие. Заметив, что это вовсе не Алиса, а Нина Вениаминовна, которая сама по себе уже вызывает в Лавре панический мандраж от мыслей о «благе и стабильной работе НИУ», молодой ректор немного сдвигается, чтобы намеренно заслонить собой труп зверька от глаз помощницы Богомолова. Конечно, она пришла с очередными документами на подпись, конечно, снова про дела университета, которые подобает решать ректору. — Лаврентий Семёнович, я тут… — начинает она, протягивая ему папку с бумагами, но Лавр сейчас так отчаянно старается обрести внутреннее равновесие, что осмеливается перебить её на полуслове: — Халат, Нина Вениаминовна. Секретарша замирает изумлённо, с картинно округлившимися глазами и неловко застывшей в воздухе рукой. Лавр кивком поясняет в ответ на её немой вопрос: — Белый халат наденьте, пожалуйста. Вы же работник НИУ, должны знать, что по правилам лаборатории все посетители должны их носить, во время аудита особенно непреложно. Вон они, у входа висят, возьмите. Это в нём говорят нервы и никак не приходящие в норму гормоны, которые за последние три дня устроили ему в организме настоящую аварию на японской Фукусиме-1. Пока он не успокоится и не выспится нормально, ничего в порядке не будет. Но, возможно, всё же есть что-то то ли в его голосе, то ли во взгляде, что Нина Вениаминовна без единого слова возражения неровными дёргаными движениями и вправду делает всё это: разворачивается, как во сне, возвращается к вешалке для халатов, берёт ближайший и просовывает руки в рукава странно механическими порывами. Выглядит она при этом так напряжённо, раздражённо и отчасти непонимающе, будто никто и абсолютно никогда не пытался прежде одёрнуть её так, из-за чего она просто не знает, что сказать на такое справедливое заявление, не выставив себя глупо, и поэтому выбирает молчание. Лавр удивлён. И себе, и необычной реакции на себя. Однако ему она определённо нравится и приятно отзывается чем-то полузнакомым в кончиках пальцев, сжившихся вокруг холодного края стола. — …Я тут документы вам на подписание собрала, Лаврентий Семёнович, — уже совсем в другой интонации заново начинает Нина Вениаминовна. — Это необходимо, чтобы наш славный университет не развалился, поэтому подпишите их все… пожалуйста. Впервые Лавр видит её такой растерянной, и впервые ему кажется, что хоть кто-то воспринимает его всерьёз, не считая друзей. Поэтому, конечно, он берёт ярко-красную папку из подрагивающих пальцев секретарши вместе с принесённой ей же синей ручкой и заглядывает в тексты бумаг. — Полагаю, пока я жду перезагрузки Ганеши, у меня в самом деле есть время, которое я могу потратить на это, — задумчиво и скорее для себя озвучивает Тимошин, перелистывая на следующую страницу. Не то чтобы он особенно хорошо разбирался в документах, но мама всегда учила его читать всё перед подписанием, и после вхождения в должность ректора, что уже само по себе та ещё бумажная волокита, он следует этому правилу ещё больше. — Что это? — спрашивает Лавр, когда долистывает до устрашающей своим жирным шрифтом и большим количеством нулей цифры — «180 000 000». — А, это? Это уведомление о потерях средств на то дорогостоящее оборудование, которое вы… ненароком сломали в день вашего назначения, — как-то странно отзывается Нина Вениаминовна, и Тимошин с непониманием отмечает, что она ведёт себя совсем не похоже на обычное своё поведение, — будто он парой фраз сломал эту стальную женщину. — То есть вам надо подписать это просто как осведомлённость… о расходах и о том, что такую сумму надо будет в будущем выделить для замены на аналогичную аппаратуру. Женщина ведёт себя непривычно, и это напрягает, и поэтому Лавр ничему так не бывал рад как тому, что именно в этот момент из перенастройки выходит Ганеша, оглашая семнадцатую лабораторию своим знакомым равнодушным голосом, который был у неё до сбоя и «помешанности» на теме семьи. — Вы готовы приступить ко вскрытию умершей подопытной, Лаврентий Семёнович? Кажется, только в этот момент Нина Вениаминовна замечает, что на столе за спиной гениального учёного всё это время лежала мёртвая крыса. Лавр готов поклясться, что на секунду видел, как она нервно сглотнула и брезгливо отвела глаза далеко в сторону. В голове рисуется спонтанный план. — Пока нет, Ганеша, приостанови этот протокол. Лучше взгляни вот на это. Под нечитаемым и уже куда более знакомо-уверенным взглядом секретарши Лавр разворачивает папку по направлению к камере и подносит ближе, делая всё, чтобы она при этом не дрожала и нормально считывалась. — Режим анализа, краткая суть документа и того, что с его подписанной версией можно сделать. Взгляд Нины Вениаминовны становится всё мрачнее и мрачнее по мере рассказа ИИ, а халат натягивается на её напрягающихся плечах. Лавр только внимательно кивает в такт безэмоциональным словам Ганеши. «Суть» бумаг становится прозаично проста и примитивна, и Тимошин в некоторой степени рад, что кто-то смог его так эффектно отвлечь от главного повода для беспокойства и тревожности. Разумеется, он не подписывает этот перевод растрат на его имя. А Нина Вениаминовна, на удивление, даже не сопротивляется, а просто забрала папку, задрала подбородок повыше и… ушла. Просто ушла, чопорно вернув халат на место и даже не хлопнув на прощание дверью. Она делает это так тихо и быстро, что Лавр не особенно ждёт этого самого хлопка и продолжает с уже идеально функциональной и логичной Ганешей обсуждение ситуации со Стальной почти сразу же, ведь это остаётся его главным приоритетом. Среди высчитывания рисков и бесконечных гипотетических теорий развития событий Тимошин отстранённо и между делом подчёркивает, что перенастроенная Ганеша зовёт его исключительно по имени-отчеству, а не «дядей», и на мгновение он жалеет, что это так. Хотел бы он посмотреть на лицо ближайшей помощницы Богомолова, если бы ИИ прямо при ней панибратски назвала его частью своей семьи. А ещё Лавр наконец понимает, что ему так понравилось в визите секретарши. Власть в его руках, пусть даже незначительная. Это совершенно точно нуждается в дополнительном исследовании. А затем он наконец приступает ко вскрытию несчастной крысы, которая отлично прожила свою долгую и славную жизнь, став первой, кто принял экспериментальный и ещё тогда ни на ком не испытанный КРАБ. Мадам Кюри должна была послужить науке ещё один — последний свой — раз. … — Я будто заново родилась! — восторженно кричит спустя какое-то время раскачивающаяся на тарзанке Стальная с прямой трансляции фронтальной камеры Даниного телефона, и тот повторяет за ней упавшим и вымотанным тоном мученика: — Я тоже… Лавр вместо ответа другу от всей души врезается кулаком в лабораторный стол и немного скрипит зубами. Потому что вскрытие он только что закончил, все результаты, пока едва ли понятные, на анализе у сверяющей их Ганеши, и прямо сейчас остаётся только говорить с Даней и с ужасом наблюдать за тем, на что толкает Стальную их ингибитор. Нет ничего хуже бессильного ожидания. На секунду громкий звон от задетых ударом мензурок, колб и аппаратуры заполняет всю лабораторию, и кажется, даже создаёт эхо. Трансляция напряжённо и тревожно замолчавшего Логинова же наоборот притихает, и Лавр крепко зажмуривает глаза, отвернувшись от экрана и внимательных глаз лучшего друга, опираясь обеими руками, сложенными в кулаки, в холодную поверхность лабораторного стола под прямым углом. Даже вспоминает парочку дыхательных практик для «гармонизации сознания», буклеты о которых ему несколько раз подсовывала обеспокоенная мама. Но ничего из этого не помогает, и порванные нервы накладываются на полную неразбериху в жизни, недосып и резкие скачки настроения. Получается — доведённый до близкого к срыву состояния Лаврентий Семёнович Тимошин. Поэтому, и только поэтому, у него открывается рот и оттуда вылетают тихим-тихим голосом эти слова, как проявление его крайней слабости: — Я не справляюсь… — он прерывисто вздыхает и опускает голову ниже линии плеч, как беспомощная марионетка с обрезанными нитями. — Ни с чем не справляюсь. Дань, ты мне нужен, возвращайся, пожалуйста… Это признание дерёт горло почти до крови, даже будучи произнесённым почти полушёпотом, а кулаки на столе сжимаются ещё сильнее, но всё это правда, и Лавр только надеется, что Логинов ничего из этого не услышал. Слишком это… личное, слабое и открытое. Таким его, наверное, даже мама не видела за последние лет пять. Эти слова, самые лёгких из тех, что он вообще мог произнести, душили его сильнее страха и волнения, и он не мог не сказать их вслух. Он сделал это не ради Дани — хорошо бы тот вообще их не разобрал — он сделал это для себя, потому что чувствовал слишком много, но молчал и не мог, не имел права выразить ничего из этого. Ужасное чувство. Не перегоняет, но приближается в рейтинге к бессильному ожиданию. Когда Лавр снова поворачивается к ноутбуку, никакого видеовызова там уже нет. Он не знает, когда именно Даня отключился, но хорошо бы чтоб давно, а иначе это будет почти так же стыдно и неловко, как признаться, что у Тимошина уже как минимум две ночи есть о нём очень горячие влажные сны. Чёрт… Когда же он свернул не туда, что оказался в такой жизненной ситуации? Спустя грёбаную бездну времени приходят результаты анализа, отданного Ганеше. Мадам Кюри умерла из-за отравления крысиным ядом. Никакого нарушения, вызванного ингибитором кортизола. И эту новость необходимо срочно сообщить Дане. Примерно тогда Лавр и замечает, что прошёл уже почти целый день, что на улице уже всё должно постепенно темнеть из-за клонящегося к закату солнца. А он так все сутки и провёл в лаборатории в полном одиночестве, не считая бесплотно и незримо присутствующей рядом Ганеши, один раз зашедшей с теми документами Нины Вениаминовны и пару раз ненадолго забежавшей Веры, на которую Лавр не обращал ровно никакого внимания, слишком погружённый в действительно важную работу. Впрочем, лаборантка и не пыталась завоевать его внимание, она не шумела, а большую часть дня пропадала ещё где-то. После этого осознания его и настигает чувство глобальной фрустрации, которое цепляется за усталость, и из осмысленных желаний на день остаётся только «спать». Но перед этим хотя бы один раз увидеть Даню, вживую, а не через призму камеры и экрана. Лавр так привык к его постоянному присутствию рядом, совсем близко, буквально под боком, что — он не врал — без Логинова и его оживлённой добродушной болтовни семнадцатая лаборатория кажется болезненно осиротевшей. Даже сам Лавр не чувствует в ней себя на своём месте, когда вспоминает, что за весь день Даня так тут и не побывал, хотя это всегда было их пространством. Но после этого Тимошин отрывается от мыслей о том, чего ему эгоистично хочется, и смотрит на вскрытое и покрытое кровью тельце Мадам Кюри на столе. Надо подготовить её к похоронам, она всё же не простая безликая мёртвая крыса. А потом можно и домой, отсыпаться и ни о чём не думать минимум ближайшие десять часов. Всё остальное подождёт, потому что сил нет уже просто никаких. За последние два дня он спал едва ли часов пять, если не меньше, и это по-настоящему превращало его в оглушённого, с трудом передвигающегося зомби, отключая даже самые гениальные мозги. … Даня не выспался, подскочив чёрт знает во сколько утра, чтобы успеть найти и перехватить Стальную, и теперь он ненавидит почти весь мир за то, что не может вернуться домой прямо сейчас и спокойно выспаться. Вместо того, чтобы, как и всегда, спокойно работать рядом с Лавриком, наблюдать с тихим затаённым восторгом за мыслительным процессом этого удивительного, непредсказуемого и прекрасного человека, он весь день шатался по городу за Стальной и строил из себя полного дурачка, грёбаного скомороха, придумывая причины хотя бы примерно высчитать её пульс и температуру. А потом ещё и оказалось, что спустя полдня переживаний и нервотрёпки насчёт жизни их отныне бесстрашной подопытной были как минимум напрасны и уважаемая Регина Порфирьевна скорее всего выживет — как выжила бы и Мадам Кюри, если бы не отравилась крысиным ядом. И, видит с небес великий Циолковский, Даня абсолютно не хочет сейчас начинать задумываться о том, где и как именно несчастная крыса нашла свою бесславную смерть. Потому что такое отравление вряд ли произошло бы само собой. Но — серьёзно, проблем хватает и без переживаний о нашедшем свой безрадостный конец животном. Из-за суммы всех этих воистину близких к бесконечности аргументов и причин Логинов совершенно вымотан к тому моменту, когда они со Стальной сталкиваются с Богомоловым уже буквально за порогом НИУ. Даня же справился, он же привёл подопытную, осталось буквально полтора шага до победы! Почему же в последний момент они запинаются за порожек и со звучным хрустом разбивают носы в мерзкую кровавую кашу о жестокий и равнодушный пол у ног бывшего ректора? «Ага, "…ваши новые друзья опоили вас непроверенным, несертифицированным препаратом", "подопытная мышь", бла-бла-бла… Горите в аду, дорогой Вячеслав Павлович», — только и может думать Даня, пока видит, как эта настоящая крыса в человеческом обличии выкладывает всё Регине Порфирьевне, при этом ровно ничего не понимая в науке и том, о чём говорит. Логинов должен уважать Богомолова, который когда-то дал Лаврику возможность реализовать свои рискованные исследования, что и привели к разработке КРАБа, но он не в силах. Хочется только вскинуть руки в жесте «сдаюсь, блять» и уйти отсюда, чтобы выспаться нормально, а не пять часов. Желательно по дороге ещё хотя бы раз за день увидеть Лаврика лично. Взять взаймы капельку его веры в эту безумную аферу и парадоксально успокоиться от вида его нервных тиков. Это… Дане всегда помогало. Особенно после той фразы, которую он чудом услышал от друга сегодня, пока всё ещё висело на волоске от предполагаемой смерти Регины Порфирьевны. «Дань, ты мне нужен, возвращайся, пожалуйста…» — за эти слова Логинов готов убивать и умирать. Наверное, только благодаря им он вообще всё ещё здесь. Благодаря им произносит многообещающее: — Вячеслав Павлович… — вместо «как же ты нас заебал, старый хрыч! оставь в покое то, что не понимаешь и никогда не поймёшь!». Эта и ещё сотни подобных фраз кипят и оплавляются у него в глотке, но не вылетают наружу, потому что… Потому что это может повредить Лаврику, да. Прямого оскорбления Богомолов точно не потерпит и наверняка в качестве коллективной ответственности окончательно выставит всех. И Веру тоже, чтобы не мешалась. Наверняка для того старик и провоцирует — ищет финальный повод выкинуть их на мороз всех с волчьими билетами. Он не стоит Даниных гнева и ненависти — так он себя успокаивает и сглатывает подкатившую к гортани желчь. — Вячеслав Павлович, — с кивком повторяет он ровным бездушным тоном и, не глядя на реакцию, спешит уйти как можно дальше отсюда в ту же секунду. Ведь ровно в эту секунду он должен быть не здесь, а рядом с Лавриком, к которому его нестерпимо тянуло весь день и тянет сейчас лишь сильнее. Которому он нужен. Плевать уже на всё остальное. … Он успевает ровно вовремя, чтобы поприсутствовать на похоронах Мадам Кюри. Это далеко не самая странная идея Тимошина, который, как известно, слегка не от мира сего (в лучшем смысле этих слов, с персональной точки зрения Дани), поэтому Логинов ничуть не удивлён и вместо этого принимает такое со стоическим спокойствием. Он просто рад видеть своего Лаврика рядом, даже в такой трагичный момент, даже после такого дерьмового дня. Где-то тут и подходят к концу все возможные внутренние моральные и физические ресурсы, и Даню просто затапливает опустошением, усталостью и бессилием — хоть вой. Он не падает только из-за полудохлого чувства собственного достоинства, но упасть всё же очень хочется. Прямо к ногам Лаврика, да, как и обычно. Ха-ха. Только разве что немного не так соблазнительно, как планировалось, но это же сущие мелочи и детали, можно их и опустить. Поэтому приходится стоять по правую руку от него, смотреть, как уже в полной кромешной ночи, освещённой только ярко-белыми фонарями территории НИУ, появляется в земле ямка для простой белой коробки с маленьким телом. — Я измотан до предела. Пойду домой, буду спать два дня, — не видя ничего вокруг кроме силуэта Лаврика рядом, бормочет Даня, слепо глядя в глубину пока ещё пустой могилки. — А как же внести в компьютер все данные по пациенту? — мгновенно реагирует на это Тимошин с, чёрт, искренним осуждением в голосе, от которого Дане становится тошно. — Это всё-таки эксперимент по большому исследованию, и я тоже не спал, между прочим. От негласного напоминания об Алисе привычно уже ноет грудная клетка — потому что не очень приятно с самого утра забивать себе голову, среди прочих проблем, ещё и мыслями о том, что человек, в которого ты давно влюблён, этой ночью уже второй раз переспал с девушкой. Красивой и правда хорошей девушкой, которая, очевидно, отвечает взаимностью на все его чувства. На секунду выть хочется ещё сильнее. Даже если Даня сам подтолкнул Алису к этому прощению, это не значит, что ему не больно точно и досконально знать, с кем, когда и в каких позах трахался его Лаврик. Со временем это должно пройти, но определённо не за два дня. — По другому поводу ты не спал! — огрызается Даня и правда торопится исчезнуть. Он чувствует себя до невозможности больным и отчаявшимся, когда от поддерживающего рукопожатия — всего лишь рукопожатия, в самом деле, жеста даже не дружеского, а официального! — по всему его телу сверху вниз прокатывается приторно тёплая, согревающая волна, сопровождаемая колкими мурашками. Серьёзно, это всё ни разу не здоро́во и не здо́рово. Даже — особенно если! — хочется ещё. Это головокружительное ощущение подчиняет его усталое сознание и личность, и Даня ненадолго теряет равновесие, прикрыв глаза и чувствуя только место, где соединяются их руки. А потом всё это заканчивается, оставляя после себя только ещё большую слабость, отчуждение и полную беспомощность, которые давят, давят, давят и хотят убить бедного, влюблённого и слишком глупенького Данечку Логинова. Он отдёргивает руку, порывисто засовывая её в карман, словно обожжённую до углей этим прикосновением, и бурчит что-то незначительное и наверняка бездушно-утешающее вроде: «ты держись там, окей?», прежде чем сбежать, почти не различая путь под своими ногами. Когда он на автомате добирается до дома, он уже совершенно ничего не может. Это не идёт ни в какое сравнение с его обычным уровнем вымотанности, потому что всё его тело гудит и предаёт хозяина, ног он вообще не чувствует, а руки дрожат сильнее, чем у престарелого алкоголика с маразмом и болезнью Паркинсона. Даня не засыпает — он отрубается без чувств, едва дойдя до постели, и даже так его последняя мысль перед падением в этот обморок это: «интересно, Лаврик хоть раз признал бы, что я ему правда нужен, таким серьёзным тоном, если бы не весь этот кошмар?» … Долгожданное облегчение не приносит Лавру даже следующий день. Он почти выспался, но морально всё ещё чувствует себя покорёженным. Потраченные нервные клетки не восстанавливаются так быстро, на него до сих пор действует смерть любимой из всех подопытных крыс, Мадам Кюри, объекта номер семнадцать, в честь их лаборатории. Даже приветствие откатившейся к прежней «семейной» манере общения Ганеши на входе не делает его заочно пропащее утро лучше. Он нигде не видел Алису уже целые сутки, ещё дольше не связывался с Ловким, и это начинает слишком сильно давить на его избитую за последнее время психику. Даже Вера, которая, казалось, раньше всегда была рядом и изредка даже надоедала этим, по туманной причине не появлялась в непосредственном поле зрения учёного с самого вчерашнего утра, когда он ещё пересёкся в проходке с ней и Алисой. Внезапно обретённые товарищи и их лёгкое общение правда начали делать жизнь Лавра лучше, и он нуждается в них сейчас. И он нуждается в Дане. О Циолковский, насколько же сильно и по-особенному он в самом деле в нём нуждается, даже забыв обо всех этих глупых снах, просто, по-человечески, в нём самом. В чём Лавр не нуждается, так это в визите старшего следователя Михаила Ивановича Светлова. И уж определённо не нужны Тимошину арест и допрос — но когда это хоть кого-то волновало, — и вот он уже в тёмной, изолированной от внешнего мира тесной коробке напротив угрюмого следователя, отвечает на его каверзные вопросы о Стальной, препарате и его незаконных испытаниях. И благодарно молится всем известным великим учёным, хронологически начиная с Пифагора, за то, насколько быстро появляется мама, чтобы вытащить его отсюда. …