Недоказанная теория

« — Служение науке — это подвиг.

Кто-то считает, что учёный только…

— О, что это у тебя там, дневник? Чё, реально?

— Даня! Это личное!

— Не, мне интересно. Дашь как-нибудь послушать?

— Никогда! Даже не думай, я сказал!

Эй, отдай немедленно! Даня, блять!..»

— отрывок из видеодневника Лаврентия Семёновича Тимошина.

… После взятия под арест Богомолова и его помощницы дела постепенно начинают налаживаться. Медленно, неторопливо, но верно всё выправляется на более-менее стабильно-позитивный курс. Крупная китайская фармакологическая компания заинтересовалась разработкой ингибитора Лавра, и сам он был больше никаким не ректором, а учёным, наконец добившимся признания. НИУ получил нового руководителя, более специализированного, и с ним даже оказалось легко найти общий язык — по крайней мере, с коллективом семнадцатой лаборатории он всегда уважительно здоровался и не мешал им работать. Ловкий продолжал пилить дополнения, улучшения и оптимизации для Ганеши и даже подал разработанный им ИИ на парочку престижных научных конкурсов — всё же Лавр являлся не единственным гением в их «семье». Было совершенно очевидно — такое открытие потрясёт мир технологий до самого его основания. Аудиторская проверка была закончена, и Алиса теперь по большей части выходила на связь только дистанционно, звонками и видео, но нельзя было не заметить, как у них с Верой правда продолжалось… что-то, очевидно, слишком хрупкое пока, чтобы говорить об этом открыто. Для Лавра, если честно, всё это не было таким очевидным, но его просветил Даня, и они однажды провели целый вечер чисто мужской компанией с Ильёй, просто чтобы обсудить это: когда это жизнь успела так поменяться, что смирная, робкая Вера, бегавшая за Лавром годами, смогла чем-то привлечь и, тем более того, сама обратить своё внимание на такую девушку, как Алиса. Пусть даже сначала у них ничего не ладилось из-за той дикой путаницы, которая творилась тогда между Даней, Лавром и самими Верой и Алисой. Главное — потом всё разрешилось наилучшим для всех образом. Под конец того вечера, изрядно пьяные и развеселившиеся, просто все втроём коллективно признали, что никогда не поймут, да и не хотят понимать женщин. Илья с умным видом сделал каминг-аут в качестве асексуала. Лавр с Даней, переглянувшись, дружно поддержали его с не менее сложными и важными выражениями лиц. Спустя пару секунд все трое уже чуть не сползали под стол от смеха — но в этом и был смысл. А как сами Лавр и Даня? Что ж, у них… Да, определённо всё было более чем хорошо. И даже ещё немного лучше. Потому что сегодня впервые за несколько последних месяцев мама Лавра собирается навестить их дальнюю родню в Твери, и впервые вообще за всю жизнь она не берёт с собой сына. — Весь этот круговорот с этим твоим изобретением, первой девушкой, ректорством, денежными махинациями Вячеслава Павловича — и кто только мог бы подумать, что он такой гнилой нехороший человек… Тебе надо отдохнуть сынок! Оставайся дома, Лавруша, а то столько всего натерпелся! А Лавр был и не против. Настолько «не против», что даже очень сильно «за» и едва удерживался от того, чтобы поторопить любимую мамулю со сборами. И в тот же день, как мама выходит из дома и садится в подогнанное к тротуару напротив такси до железнодорожного вокзала, Лавр с улыбкой открывает дверь для ждавшего это не меньше Дани. Который целует его, как только щёлкает замок, отсекая их от всего мира. В их условиях редко когда выдаётся возможность нормально потрахаться — в комфорте, желательно на хорошей кровати и без необходимости откусывать себе или партнёру руку в попытках заглушить любой звук, даже отдалённо похожий на стон. Но вот наконец — у них в полном распоряжении целый дом, на несколько дней, несколько потрясающих дней, в которые Лавр даже не уверен, что вообще захочет выходить из спальни. Нахуй обязанности, нахуй всё и всех, это время только для них двоих. Потому что очень быстро с начала их отношений Тимошину становится понятно — Логинов абсолютно идеален для него. Даня знает Лавра настолько хорошо, что иногда словно читает мысли. Даня единственный умудряется в своём поведении так смешивать заботу и уважение, что Лавру не становится неприятно и он не чувствует себя запертым в золотой клетке или отделённым холодной стеной. Ну и наконец — Даня просто необычайно честен и прямолинеен в своих желаниях всегда. Кажется, у него вообще нет связанных с этим комплексов или предубеждений. Когда они впервые всерьёз обсуждали это, Даня так и выдал: — Я так много думал о том, насколько глубоко ты можешь быть во мне. Вот так просто. Намеренно, легко, уверенно. Лавр тогда поперхнулся чем-то, возможно даже воздухом, совершенно на ровном месте, просто от одного звучания его голоса, говорящего такие слова таким… мечтательным тоном. Он прокашлялся. — Кх-кх… А разве не ты будешь сверху? Даня вскинул на него искренний, немного удивлённый взгляд и серьёзно уточнил: — А тебе бы этого правда хотелось? Перед ответом Лавр дал себе время подумать над этим. Даня сверху или Даня под ним — поистине сложный выбор. И то, и другое должно быть… Однако в итоге он медленно и лишь слегка неуверенно покачал головой. — Просто мне казалось… — Лавр подбирал слова. — Ты не ведёшь себя, ну, так. И это глупо, потому что он знает, насколько неправильно судить людей по обложке. Он никогда бы не подумал, что такая девушка, как Алиса, может оказаться и по мальчикам, и по девочкам, — ничто в её внешности и поведении этого не выдавало. Просто потому что стереотипы не работают. Да, Логинов выше Лавра, и сильнее него, но почему в своей голове Тимошин так легко связал это с его ролью в сексе? Это ненаучно. Это противоречит логике, и он понял, что просто сделал вывод на основе никак не относящихся к эксперименту данных, — а это позор для любого исследователя. И Даня проговорил это снова: — То, как я себя веду, не обязательно говорит о том, чего я хочу. Эй, слушай… — Он обхватил лицо Лавра и слегка сжал пальцы, заставляя не отводить взгляд. — Я в этом варюсь уже давно, точно знаю себя и ещё более точно знаю, что от тебя мне понравится что угодно. Поэтому последнее слово — за тобой. Что хочешь ты? И всё это привело к тому, что происходит сейчас. (Даня — чёртов демон извращений, и Лавр никогда не устанет наблюдать за тем, как он за пару секунд переходит из состояния «внимательный и заботливый лучший друг» до «в аду ему завидовали даже суккубы». Грёбаная дихотомия, которую Лавр, как оказалось, обожает.) Поэтому сейчас он толкает Логинова на кровать и даёт им секунду передышки от этой дороги от входной двери до его комнаты, за время которой они, кажется, ни разу не отодвинулись друг от друга дальше, чем на один сантиметр, и пересчитали половину острых углов стен. У Дани — поплывший взгляд, тёмный голод в глазах и капля их смешавшейся общей слюны в уголке губ, которую он слизывает без малейшей брезгливости и выглядит при этом так, будто просит ещё. — Поверить не могу, — наконец выдыхает он, начиная стягиваться с себя одежду подрагивающими руками. — Во что? — риторически спрашивает Лавр, пока садится на край кровати и принимается за собственную рубашку. — Что это правда происходит. Что ты мной, что мы оказались здесь, — охотно поясняет Даня, — и что я могу теперь в реальности снова и снова реализовывать свои главные сексуальные фантазии последней минимум пары лет. Он подмигивает хитро и вызывающе, и Лавр не выдерживает — отрывается от расстёгивания пуговиц и целует его снова, просто потому что может, потому что это приятно и потому что никто не помешает. Даня отвечает тут же, глубоко, мокро и развязно — так, как было бы омерзительно с любым, кроме него. Одновременно с бесславным откидыванием брюк на пол на кровати появляется фольгированный квадратик презерватива, вытянутый Даней из кармана, и лубрикант из ящика прикроватной тумбочки Лавра. Они на расстоянии вытянутой руки, чтобы дотянуться в любой момент, но не сейчас. Сейчас Лавр имеет честь наблюдать самое прекрасное в мире зрелище: его Даня, свободно вытянувшийся на постели, развратно усмехающийся, как сам грех, и ожидающий именно его, Лавра. Будто иначе быть не может — и от этого всё кажется ещё нереальнее. Но Лавр с огромным удовольствием забивает на все свои посторонние мысли, когда садится сверху на приглашающе разведённые в стороны бёдра Дани и с этой удобной позиции склоняется к нему, рассыпая на коже плеч, груди, ключиц беспорядочные красные следы своей любви, и страсти, и собственничества, которое раньше не давало о себе знать. Он делает это неумело, неопытно, но Даня так искренне запрокидывает голову, тяжело дышит и еле слышно низко постанывает, что Лавру кажется, что отказать ему — и себе — в этом удовольствии было бы настоящим преступлением. В тот единственный раз с Алисой у Лавра не возникла даже мимолётная идея её укусить; девушка казалось то ли слишком хрупкой, то ли слишком возвышенной и недоступной. С Логиновым всё по-другому, и не потому, что он парень, а потому, что Лавр знает его давно и влюблён так сильно, что кружится голова и отключается мозг. И возможно, что именно из-за этого в нём просыпается какой-то голодный, необузданный зверь, который смыкает зубы на коже охотно льнущей в ответ жертвы, а потом зализывает наливающиеся метки под звуки, очень похожие на сдавленные всхлипы. Даня всегда громкий, откровенный, иногда даже болтливый, если у него есть настроение и сама возможность. Его незатыкающийся рот в один момент может описывать такие грязно-запретно-горячие вещи, о которых Лавр никогда бы не узнал без него, а в следующий — просто тепло улыбаться и целовать Лавра в переносицу с таким выражением лица, словно Логинов милого котёнка на улице увидел. Амбивалентность его чувств каким-то образом заставляет хотеть и любить его ещё больше в ответ, и Лавр правда не знает, как он это делает. Единственное, от научного и логичного анализа чего он отказался в своей жизни, — это их отношения. Потому что он не хочет думать — он хочет каждую секунду обжигающе чётко ощущать каждой клеточкой тела, как Даня выгибается под ним, на лопатках приподнимаясь над простынями; как он жмурится в бессилии под волнами наслаждения, что накрывают его от правильных действий партнёра; как он низко стонет и — блять — почти скулит от того, как напряжённая эрекция Лавра втирается в его живот, когда сам Даня притягивает его ближе. Всё это — в сотни лучше любого сна, потому что некоторые детали Дани подсознание Лавра просто не смогло бы придумать ни при каких условиях. Даня — грёбаная сайз квин, и это просто лучшее, что могло быть. Нет, Лавр знал, что его самого природа не обделила; знал, что Алиса точно не была разочарована после их единственного раза, если даже хотела повторения, но… Ничто из этого не подготовило его к тому задушенному, изумлённому и явно восторженному возгласу, который издал Даня в момент, когда впервые при нормальном освещении увидел его член. — Это… — он сглотнул, у него лихорадочно дёрнулся кадык. — Это… Ты просто чертовски большой, Лавр, я даже не представлял… — Но же его уже… — непонимающе начал Лавр. — Это совсем другое, ты не понимаешь! — перебил его Даня, тяжело дыша с абсолютно круглыми шокированными глазами, которые неотрывно пялились на пах друга, как примагниченные к великому сокровищу. — Блять, Лаврик, извини, но я сейчас слюной захлебнусь насмерть. Напиши на моей могиле, что я умер от исполнения своей главной сексуальной фантазии. Я думал, я преувеличиваю это в своих мыслях, но, ради святой генетики, я хочу умереть с ним внутри себя, и не могу больше ни о чём думать. У Дани — в самом деле проступившая на губах вязкая слюна, которую он голодно сглатывает, а у Лавра — инфаркт от наблюдения за тем, насколько безбожно блядским движением языка он хаотично слизывает её, оставляя блестящий влажный след на подбородке. Кто ещё из них умрёт от этой похоти первым. И это причина, почему прямо сейчас Даня стонет и дрожит от одного зрелища того, как Лавр ненадолго отстраняется, чтобы натянуть презерватив и неловко выдавить больше смазки на пальцы и потянуться ими вниз между их телами, пока в голове прокручивается методика действий, которую он почерпнул в основном из интернета ещё в самом начале их отношений. — Н-не надо, я готовился, — выдыхает Логинов заторможенно, когда понимает, что он собирается делать. С мрачным удовлетворением Лавр знает, что именно творит с ним, что заставляет чувствовать, и вместо простого понимающего кивка накрывает его губы своими ещё раз, просто чтобы отвлечь на минуту от того, о чём Даня там сейчас думает. Власть в руках Лавра непостоянная, шаткая, далеко не абсолютная из-за его собственной неопытности и сомнений — но даже это вставляет напрямую в мозг так, что никакие афродизиаки не нужны. Это и правда высокий, сильный, дерзкий Даня, замерший под ним, как натянутая струна гитары, в томительном предвкушении хорошего секса, который будет отзываться в теле ещё пару дней, пока они не заменят это новым, столь же горячим и безумным, не дожидаясь, когда сойдут старые следы. Логинов позволяет ему это, отдаёт всего себя добровольно — и это воплощает уже фантазии Лавра. Те самые, которые дают ему достаточно уверенности и дикого возбуждения, поджигающего его вены, чтобы в следующую же секунду толкнуться смазанным членом и войти почти наполовину в горячее подготовленное и растянутое тело. Даню ломает в тот же момент: он дёргается с высоким пронзительным стоном, скорее от неожиданности, чем от боли. Когда Лавр пытается двинуться назад, то его останавливает тяжёлая нога, закинутая на его поясницу и с силой давящая обратно, глубже, внутрь, а не наружу. — Не вздумай останавливаться, — хрипит Даня сорванным, не своим от возбуждения голосом. — Продолжай, я хочу больше. Его неподдельное удовольствие поднимает ответную волну и в Лавре, когда он начинает двигаться, сначала осторожно, а потом расходясь всё больше и больше — под симфонию издаваемых Даней звуков он толкается сильнее, проникает глубже, и Логинов под ним почти извивается, перегруженный этими ощущениями. Его руки бесполезно цепляются то за спину Лавра, то за сбитые простыни, и кровать уже похожа на месиво, не говоря уже о том, что скрипит при каждом их движении. Но сейчас им можно не прятаться. И Даня помнит об этом, поэтому отпускает себя на полную и отзывается на каждую фрикцию громко, звучно, что должно быть слышно у соседей в домах по всей улице, вместе с вязким хлюпанием смазки между их распалёнными телами. Сейчас на это так плевать. Сейчас есть только перевозбуждённый, теряющий рассудок Даня, распятый членом лучшего друга, парня и любовника в одном лице, который ударяется головкой прямо в его простату и дуреет от ощущения того, как трепещут и содрогаются вокруг него узкие чувствительные стенки живой плоти. Лавр готов умереть в такой позе, глубоко в теле Дани — и это было бы лучшей смертью для них обоих. А Логинов только подливает масла в этот бушующий лесной пожар, когда мажет слепым от экстаза взглядом по нему и облизывает собственные пересохшие и раскрасневшиеся губы, а потом произносит медленно, рывками в такт их бешеным движениям навстречу друг другу: — Блять, я тебя… в своём горле… чувствую… вот прямо… здесь… Одна его рука тянется к основанию шеи, слепо, одурманенно, и с нажимом проводит по покрытой цветущими засосами и лёгкими укусами коже, почти расцарапывая оставленные там ранки до крови. Он сильнее откидывает голову назад, вжимается в кровать, больше выгибается и подставляется под всё, что ему могут дать, с каким-то извращённо-мазохистским удовольствием и блаженной улыбкой на сухих губах продолжая исступлённо скрести ногтями по уязвимой тонкой коже, как в трансе. Лавр перехватывает его за запястье. Просто кладёт свою руку поверх, почти не сжимая, и ничего больше не делает — а Даню, как от взведения курка, вдруг резко выгибает над постелью, перенапряжённые мышцы гудят под его кожей, а из горла доносится новый низкий протяжный стон, полный неконтролируемого наслаждения, вибрирующий в костях и делающий с остатками сознания Лавра страшные вещи. Спустя ещё всего один глубокий толчок Даня дрожит и изливается, не в силах даже вздохнуть из-за спазматически сократившегося горла — Лавр чувствует эту судорогу под своими пальцами и не может оторвать взгляд от искажённого экстатическим удовольствием лица. Логинов сжимает его в себе так восхитительно сильно, что у Лавра самого закатываются глаза и меркнет мир в поле зрения, но даже тогда перед его мысленным взглядом — надломленные брови и закушенная нижняя губа, словно выжженые на внутренней стороне век. От собственного оргазма, закоротившего все нервы до искр и молний, Лавр теряет верх и низ и, судя по ощущениям, почти слепнет от самого сильного наслаждения, что он когда-либо переживал в своей жизни. И даже когда он приходит в себя, медленно спускаясь сознанием в вымотанное тело, упавшее на постель чуть правее бессильно растёкшегося по простыням Дани, то слабее чувства не становятся. Выскальзывая из чужого тела, снимая использованный презерватив, а потом снова ложась, Лавр может думать только об одном. Даня только что кончил, не прикоснувшись к себе, просто от члена глубоко в нём и руки поверх его собственной на его шее. Лавр чувствует из-за этого так много: удовлетворение, гордость, восхищение, обожание, благодарность, немного страха и очень, очень много похоти, несмотря на то, что кончил полминуты назад. У него просто идеальный парень, что уж тут поделать. Только любить до тех пор, пока Вселенная не схлопнется. Этим Лавр и планирует заниматься, когда Даня приоткрывает один глаз и щурится синхронно с шипением: — Я ног не чувствую, — жалуется он и протяжно мурлычет, пока сдвигается, чтобы прижаться всем влажным от пота телом к Лавру и пробормотать: — М-м, не отпускай меня. Лавр и не собирается. Но, чтобы он точно даже не думал об этом, Даня складывает на него свои длинные руки, надёжно сцепляет их, почти запирая в клетке из собственных объятий. Самая лучшая тюрьма и самый лучший тюремщик. Лавр это в жизни не скажет, но в его мыслях это звучит так хорошо. Им нельзя привыкать к такому, к этой свободе выражения чувств, потому что этот изолированный дом и никого вокруг — это всего лишь на несколько дней, а потом снова встречи украдкой и тайком на какое-то неопределённое время, пока они не наберут достаточно денег на нормальное общее жильё, а это ещё нескоро. Однако именно поэтому Лавр берёт от каждого момента всё. Учится у Дани не думать, а чувствовать, не раскладывать каждое ощущение на рациональные и полезные составляющие, а просто… сохранять в памяти полностью, как это делают все обычные люди. Непривычно, немного дико и слишком ярко — но этим ему такие моменты и нравятся. Окунувшись в это с отключённой головой и совершенно не желая это хоть как-то менять, Лавр снова целует, долго, медленно, забывая про собственное дыхание, чувствуя на своих губах довольную улыбку своего Дани и отвечая такой же. … Пока они единственные жители этого дома, ни секунды не хочется терять, поэтому даже в течение чего-то, что, судя по времени, походит больше на ужин, чем на поздний обед, они сидят рядом, не вылезая из личного пространства друг друга почти ни на минуту. И очень вовремя Лавр вспоминает одну занимательную вещь, которая сходилась у него в мыслях какое-то время. Дело в том, что в последнее время его тревожность хоть и стала легче, но далеко не исчезла. Некоторые взаимодействия с большим количеством незнакомых людей, в том числе с представителями китайской организации, с которой он заключил деловой контракт, вызывали у него эти приступы с характерными симптомами: затруднённое дыхание, головокружение, скачки давления, рассеянность и то, что по-научному называлось ажитацией. Лавр пытался это контролировать и подавлять, но чаще всего это просто означало, что ему будет ещё хуже позже. Но суть не в том. Суть в том, что каждый раз рядом почти мгновенно оказывался Даня. Нет, Лавр знал, что лучший друг, а теперь и парень, настроен на него на каком-то безусловном уровне, что мог предугадывать его мысли и некоторые поступки, — но не настолько же. И ладно, если бы это случилось один, два раза. Но нет. Каждый раз, когда Лавр начинал задыхаться на работе в НИУ, Даня материализовался рядом словно из воздуха и подставлял своё плечо, без исключений. А Лавр никогда не был идиотом. Поэтому этот вопрос всё же звучит из его уст, прямо посреди разговора, когда они пытаются решить, какой фильм будут смотреть на ночь. — …Это же не совпадения? — заканчивает он, когда коротко поясняет все свои наблюдения, разложив это по полочкам и пунктам. Даня даже не пытается особенно сильно увиливать, он улыбается и отводит глаза скорее шутливо-заискивающе, чем скрытно. — Ну-у, возмо-о-ожно, я кое о чём вежливо попросил нашу общую племяшку… — тянет он, глядя куда-то в потолок, и его легкомысленностью невозможно не проникнуться, поэтому Лавр чувствует, что сам начинает улыбаться, хотя вообще-то изначально его вопрос был серьёзным. — И что именно «наша общая племяшка» сделала после твоей просьбы? — Подозреваю, что она принялась отслеживать твои жизненные показатели в стенах института, — бесхитростно признаётся Даня, открыто и честно бросив притворство. — И докладывать мне. Только если замечала признаки твоих панических атак! Строго конфиденциально, Илья помог. — Ну конечно, — кивает ничуть не удивлённый Лавр, пока думает над этим и в итоге многообещающе тянется за телефоном. Даня как всегда понимает его намерения на полпути и округляет глаза в беспокойстве. — Эй, если что, виноват только я! Илья и тем более Ганеша просто поддались моим мольбам и харизме, они тут совершенно ни при чём! — Я знаю. Поэтому и хочу тоже кое о чём «вежливо попросить» нашу племянницу. — Э?.. — Будет мне докладывать каждый раз, когда у меня ускоряется сердцебиение во время разговоров с красивыми девушками. Да, Лавр в душе оказался очень ревнивым и защищающим своё. Так всегда было с его лабораторией, с его подопытными, с его изобретениями — так же дела обстоят и с его отношениями. В случае с Даней это ещё и более чем оправданно: он иногда по привычке начинает легко флиртовать со студентками и аспирантками. То, что Лавр умом понимает, что это ничего не значит и ничем не угрожает их связи, не значит, что это не будит в нём какого-то страшного и собственнического зверя, готового рычать и кусаться. Разумеется, Даня знает всё это и только посмеивается, совсем немного при этом смущаясь, — а его смущение это настолько редкое явление, что можно каждый раз в календаре отмечать праздничным красным цветом. — Во-первых, мне не нужен никто, кроме тебя, и ты это знаешь; а во-вторых, ты почему-то очень несправедливо обделяешь потенциально красивых парней. Зря он это сказал. — Эй, Лаврик, ну ты же это не серьёзно, да что ты!.. Лавр не хочет думать о том, как со своим ростом сумел повалить превосходящего его почти на полголовы Даню прямо на пол, но он правда сделал это — и это единственное, что имеет значение прямо сейчас. Прямо сейчас, когда он снова возвышается над распростёртым внизу Даней, который улыбается, расслабленно придерживает его в районе бёдер и позволяет делать с собой совершенно что угодно, несмотря даже на то, что пол вообще-то достаточно холодный, а на них не так много одежды, чтобы это игнорировать. Плевать — потому что всё равно горячие поцелуи окупают все эти минусы, которые на таком фоне быстро становятся несущественными. — А я говорил, что нам не стоило вообще вставать с кровати, — мягко мурлычет Даня, прогибаясь в спине и охотно подставляя ключицы под горячие губы и влажный язык своего гения. Лавр даже не спорит, просто в порыве неожиданной нежности целует коротко и смазанно в щёку, а потом — совсем по-детски — в кончик носа и, секунду полюбовавшись на проделанную работу, состоящую из россыпи уже давно налившихся краской багрово-красных меток по шее, плечам и груди, скатывается в сторону и поднимается на ноги. Никогда раньше он так не ценил свою жизнь, не любил её так, как сейчас, протягивая руку разомлевшему на полу Дане, которому явно нравилось ощущать чужие вес, руки и губы на себе и который теперь не торопится вставать. — Мы же ещё продолжим этот разговор? — намекающе вскидывает брови он и говорит явно не об обсуждении персонального функционала Ганеши. Вместо ответа Лавр только закатывает глаза. Будто бы ответ на этот вопрос не очевиден, в самом деле. … Фильм они так и не досматривают. И дело не в том, что фильм плохой, а в том, что, похоже, когда у них настолько развязаны руки, Даня просто не может спокойно сидеть на одном месте и держать самого себя под контролем. В общем, всё это приводит к тому, что он ещё до начала второго акта сюжета оказывается между разведённых ног Лавра, как одержимый стягивая с него свободные домашние штаны. Это очень своеобразное ощущение — наблюдать, как у кого-то буквально течёт слюна от одного только вида твоего члена. Лавр теряется в том, что он чувствует по этому поводу, слишком много противоречивых эмоций от отвращения до удивления и какого-то низкого, животного восторга. Так и получается эта картина: Даня перед ним на коленях, словно перед своим языческим святым алтарём, впавший в благоговейный транс, и Лавр смотрящий на него сверху вниз, сидя на диване, но точно такой же замерший и потерявший дыхание от одного зрелища восхищённого поклонения, о котором кричат поза и выражение лица его любовника. Непередаваемо. Первым отмирает Даня, когда, чёрт, облизывается и поднимает свой полностью почерневший взгляд на глаза Лавра, заставляя и его разморозиться. — Я такое безумное количество раз это представлял, — хрипло и доверительно сообщает он почти шёпотом, вырисовывая мелкие круги движением пальцев на внешних сторонах бёдер Лавра. — Сколько? — как заворожённый спрашивает Лавр, на самом деле не ожидая получить ответ. Однако… — Ты столько цифр после запятой числа Пи не знаешь, — с дрожащей усмешкой отвечает он, и в его признании как-то причудливо сплетаются шутка, серьёзность и та застарелая боль, которую Даня чувствовал постоянно, когда был уверен, что его чувствам не суждено вообще стать не то что взаимными, а даже озвученными. Если Лавр жил с этим совсем недолго, то вот Логинов провёл так несколько лет, по его словам. Поэтому сейчас кончики его пальцев дрожат, а вместо ровных кругов под ними на коже бёдер остаются скорее острые зазубренные шестерни со сколотыми углами и кривые лучистые звёзды, прототипы которых в этот момент неподвижно застывают во времени где-то далеко в бескрайнем космосе. С низким и совсем не сексуальным, а скорее вымученным стоном Даня вдруг просто укладывает голову на чужие колени и отгораживается от всего мира руками так, что даже его слова становится довольно сложно разобрать, когда он вдруг говорит: — Прости, я в норме, просто… — он рвано вздыхает, и Лавр буквально чувствует на своей коже мелкий тремор его сомнений и нервозности. — Для меня это правда много значит. Знаешь, как исполнение новогоднего желания в детстве… только при этом желания стали какими-то совсем ебанутыми, да и сам уже давно совсем не веришь в чудеса — а хочется только сильнее. И вдруг получаешь загаданное, хотя совсем не ожидал. И теперь не можешь понять, чем ты всё заслужил и имеешь ли ты право на это вообще. Ребёнок над таким бы не задумался, а ты задумываешься и… это всё такая хуйня. Он пытается издать смешок, но получается неудачно. У Лавра горло сжимается от зрелища его поникшей головы и спрятанного лица, которое обычно всегда улыбается и выражает только радость от жизни. До этих отношений он вообще никогда не приходил к мысли, что, наверное, у каждого человека, даже самого позитивного, есть какая-то своя драма в душе. Если даже не в настоящем, то в прошлом, которая просто держит и никогда до конца не отпускает. О которой вспоминаешь в тишине и одиночестве ночи бессонницы или в очень эмоциональные моменты, когда на сердце бушует сразу всё и просто не поддаётся контролю. У самого Лавра это была, пожалуй, потеря отца, с которым его постоянно сравнивают все, кому не лень, — не хочется признавать, что он так упорно пытался пробиться в сфере научных открытий, чтобы только его начали воспринимать без вечной подавляющей тени Семёна Тимошина за спиной. А Даня всегда ценил его таким, какой сам Лавр есть, даже когда он творил совершенные безумства. И сейчас это его очередь сделать такое же в ответ для человека, который против всякой материалистической анатомии проник в его сердце и обосновался там настолько крепко. Так что Лавр аккуратно кладёт руку на голову Дани, зарывается пальцами в короткие, но мягкие тёмные волосы и прочёсывает в том успокаивающем ритме, в котором мама всегда гладила его, когда в детстве он просыпался от кошмаров. Лавр совершенно не умеет говорить красивые слова, поэтому он так надеется сказать куда большее своими действиями. На так и не начавшийся секс ему уже плевать — напряжённый от переживаний и воспоминаний Даня, замерший перед ним на коленях и отчаянно прячущий свои эмоции, намного важнее. — Для меня это тоже много значит, — Лавр продолжает гладить его по волосам. — Я не знаю, когда именно я влюбился в тебя, но я уверен, что это надолго, и у нас ещё будет время к этому привыкнуть. Видимо, каким-то образом это всё же работает, потому что Даня немного приподнимает голову, и его глаза влажно поблёскивают над его сложенными руками, опирающимися на колени Лавра. — Влюбился?.. — переспрашивает Логинов, почему-то недоверчиво, как будто они не обсуждали это раньше. — Ага. Момент замирает, и Лавр готов остаться в нём навсегда, готов забить на неловкость, на неуместность их позы, на весь мир — потому что его сердце совершенно ненаучно подпрыгивает вместе с тем, как дёргается кадык Дани, когда он шумно сглатывает в этой установившейся тишине. Молчать с ним так же приятно, как говорить, и вот даже сейчас воздух вокруг словно пропитывается их привязанностью друг к другу и огораживает от всего, что находится за пределами этого дома. Даня больше не выглядит потерянным, наоборот, он кажется очень решительным, находящимся на своём правильном месте, когда мимолётно облизывает край верхней губы, сосредотачивается на лице Лавра и тихо говорит ему прямо в глаза: — Лавр, я люблю тебя. Прямо вот давно и очень сильно. Я даже не знал, что я так умею… но вот я здесь. Рыдаю перед тобой, как девчонка, в самый неподходящий момент. — Как спохватившись, он тянется оттереть влажные глаза запястьем и только больше погрязает в этом отрицании и вине. — Прости, прости, я больше не буду так… Лавр не может смотреть на это. Он осторожно подхватывает его подбородок и не позволяет закрываться от себя, склоняясь ещё ближе. У Дани дрожат зрачки за тонкой пеленой слёз, которые он пытается спрятать, — Лавр до боли сильно хочет объяснить, что ему можно это не делать, но он не находит слов. И всё же какие-то фразы слетают с его губ быстрее, чем он успевает подумать. — Эй. Я тоже люблю тебя. И ты можешь рассказать мне обо всём, что чувствуешь, всегда. Только произнеся это вслух, он понимает, насколько это правда. Лавру в самом деле нравится его друг. Не только когда Даня помогает ему в лаборатории и ассистирует в новом сомнительном исследовании, которое не поддержит никто другой; не только когда он громко и настойчиво пытается вытащить Тимошина погулять на городской ярмарке, потому что «Лаврик, ну праздник же, надо хотя бы иногда из НИУ выбираться!». Как оказывается, и таким — потерянным, сомневающимся, слабым, сбитым с толку противоречиями внутри своего сознания и потому неуверенным в себе — Даня нравится ему любым. Он любит его любым. Так сильно, что будь Лавр гуманитарием — не смог бы выразить это словами, даже если бы знал все языки мира. Но Даня, видимо, правда переживает, потому что от прямого взгляда он отворачивается, пытается улизнуть от руки Лавра в сторону, но тот не отпускает. — Ты не должен говорить такие вещи, просто чтобы поддержать меня, — наконец недовольно ворчит Даня, сдавшись и морщась от собственной слабости. — Я никогда не делаю ничего, «просто чтобы поддержать». Я правда имею это в виду. Ты же меня знаешь. Наверное, это запрещённый приём — давить на то, что является неоспоримым фактом, который Даня и сам любит постоянно вспоминать. Никто не знает асоциальность Лавра так хорошо, как Логинов. В формате друзей они были очень близки и просто стали ещё ближе теперь. И этот процесс не хочется останавливать никогда. Снова устанавливается пауза, доверительная и умиротворяющая, уже не звенящая от напряжённых нервов и нереализованного накатывающего срыва. Атмосфера вокруг них успокаивается, и с длинным протяжным вздохом Логинов постепенно расслабляется, позволив себе это, приняв происходящее. Его руки уже не сжимаются так конвульсивно, рваное дыхание приходит в порядок. Отголоски собственных сомнений ещё явно не отпускают его насовсем, но становятся тише, и в данный момент этого вполне достаточно. — Я в норме, — наконец выдыхает он, уже свободно снова заглядывая Лавру в глаза и снова начиная поглаживать его кожу в каком-то медитативном темпе. — И я всё ещё хочу тебе отсосать. Ты позволишь?.. На самом деле, Лавру нравится, как ровно и обыденно Даня говорит все эти вещи. Логинов знает, что Лавр, в отличие от общества, не возводит вокруг секса культ и не впадает в ступор от каждого его упоминания. Так легче. Просто прямо говорить, что хочется, и получать такое же честное в ответ. И Даня всегда интересуется его согласием, даже перед самыми очевидными действиями, оберегая, защищая и проявляя так своё уважение. Если только возможно влюбляться с каждым разом всё сильнее и сильнее, то Лавр это, без сомнений, делает, снова и снова. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо и комфортно, — убеждающе говорит он. — Это же вроде нормально — двигаться в том темпе, в котором удобно. Мы можем позже… Закончить фразу ему не дают: Даня мотает головой и начинает дёргано суетиться. — Нет, нет, всё хорошо, — бессистемно повторяет он, привставая с пола и продолжая бормотать это: — Всё хорошо, я очень сильно тебя хочу, правда, просто дай мне… На этот раз внезапно оборвав уже самого себя, Даня резко поднимается и подтягивается на руках, неловко впечатываясь в губы склонившегося к нему Лавра. Это выходит даже более отчаянно, чем в их самый первый раз. Через этот поцелуй прямо сейчас Лавр может почувствовать ощутимое даже так эхо шума той бури, которая вьётся в душе Дани, которая не позволяет ему в полной мере наслаждаться тем, что у них сейчас есть, будто бы он не заслужил это. В стремлении заткнуть её громогласный грохот внутри черепной коробки лучшего друга Лавр приглушённо стонет, перебивая всё собой, и на его губах остаются кусочки ломаной и отдающей солью улыбки Дани, когда он отстраняется. Отстраняется, будучи при этом снова зажёгшимся, снова горящим этим хитрым и пошлым желанием, будто не было никаких минут щемящего откровения — о них напоминают только влажный блеск вокруг его глаз и неровные красные пятна на лице и шее, которые уже вполне успешно мимикрируют под следы наступающей возбуждённой лихорадки. От первого прикосновения горячего языка к напряжённой головке Лавр судорожно вдыхает, зажмурив глаза, но так всё становится только хуже — всё ощущается ещё ярче, ещё пронзительнее и взрывнее, из-за чего на выдохе из него рвётся тихий скулящий звук, и Лавру за него совсем не стыдно. Это очевидно, что у Дани нет опыта, но у него есть, как он сам говорил, «подготовка» и очень сильное желание угодить и доставить удовольствие — а у Лавра сорвало бы крышу и так в любом случае. Всё, что он может, — беспомощно захлёбываться в затапливающих сознание обжигающих волнах удовольствия, дышать и пытаться считать собственные выдохи, потому что иначе это закончится слишком быстро. Он продолжает бессознательно перебирать короткие тёмные пряди пальцами, но вспоминает об этом только в тот момент, когда рука незаметно переходит с волос на кожу тыльной стороны шеи и чертит там бессистемные петроглифы и неизвестные формулы. В тот момент, когда Лавр уже хочет убрать оттуда ладонь, Даня со звонким хлюпаньем, разнёсшимся по всей комнате, отрывается от своего занятия и останавливает его с совершенно коварным выражением лица. Он прижимает его ладонь обратно, направляя к мягкой коже над гортанью и хрящам трахеи, где всё сейчас ходит ходуном, заставляя держать его сомкнуть хватку прямо под нижней челюстью, в самом уязвимом месте. — Не убирай руку. Я дважды стукну тебя по бедру, если что-то будет не так, хорошо? Пока мне всё нравится, — и улыбается этой своей хаотичной, бесовской ухмылкой, растягивая в ней покрасневшие губы, что преступно блестят от — Господи-боже — слюны, смешанной с естественной смазкой с члена, который он так самозабвенно вылизывал всего пару секунд назад. К которому он с распалённым энтузиазмом возвращается и — блять, это было не шуткой — который Лавр может теперь чувствовать своей рукой, подушечками пальцев ощущать, как невыносимо узкое горло растягивается, изменяется ради этого, чтобы пропустить его дальше, и ещё дальше, и ещё, пока не… Когда задняя стенка горла дёргается от непривычного вторжения, они стонут вместе одновременно, и вибрация заставляет Лавра видеть звёздочки перед глазами, пока он откидывает голову назад так, словно совсем не чувствует костей в собственном теле. То, с каким восторгом Даня отдаётся этому, зажигает и его тоже, до какой-то нездорово безумной степени, и вот он уже едва контролирует себя, поглаживая вверх-вниз нежную шею, под слоем кожи которой движется его член, — и это лишает не только рассудка, но и дыхания. Логинов не останавливает его, а только поощряет, и не останавливается сам, точно вознамерившись поставить рекорд по скорости доведения до самого красочного оргазма от обычного минета. Перед Лавром никогда раньше не вставали на колени, никогда не делали это с таким благоговением и обожанием, словно нет большей награды, чем находиться здесь и сейчас, принимать его член и получать кайф от одного только этого факта. Это всё делает теперь Даня, и сейчас он не отводит свой помутневший от возбуждения взгляд, жгучий и поплывший, как у наркомана или впавшего в околорелигиозный делирий фанатика. Лавр гордится тем, что после этого осознания, способного сбивать стотонные поезда с рельсов, честно продержался ещё полминуты и кончил только от какой-то невероятной штуки, которую Даня вытворил своим гибким во всех отношениях языком, вытянув из него всю душу напрочь. Опыт настолько выворачивающий наизнанку, что Лавр может только обвалиться назад на спинку дивана, чувствовать полную желеобразность собственного тела и сквозь полуприкрытые веки наблюдать за тем, как Даня постепенно разворачивается из своей неудобной позы и встаёт, разминая мышцы и особенно уставшую челюсть. Он оттирает ладонью уголок губ, и Лавр отчётливо замечает там белёсые следы, которые Даня не задумываясь слизывает юрким кончиком языка. Дальше падать просто некуда, но Лавр каждый раз находит новые пределы своего помешательства. Например, сейчас он хочет выгрызть собственный вкус из чужого рта и потом оказать ответную услугу, пусть даже он совсем не умеет. Да и неважно это — потому что в движениях Дани та же мягкая смазанность, которая негой вдавливает Лавра в обивку дивана, и это сводит с ума даже сильнее: Даня только что кончил, с членом глубоко в его горле, от одного лишь этого ощущения, без намёка на рвотный рефлекс, с ласковой рукой на его шее и ничем более. Заметивший его тёмный и разомлевший взгляд Логинов улыбается своими припухшими губами, пошедшими трещинками по краям, но он такой сытый и удовлетворённый, что остальные мелочи просто не имеют значения. Нависая над растёкшимся по дивану Лавром, он аккуратно опирается руками и в своё любимом парадоксальном стиле в самом целомудренном поцелуе касается его подбородка, а потом верхней губы, задерживаясь там на пару лишних секунд. Лавр чувствует себя так хорошо и защищённо, когда закидывает руки на его шею и не даёт отстраниться больше ни на миллиметр под его хриплый севший смех. — Это было потрясающе, — шепчет в пространство между ними Даня, потому что говорить ему пока сложно. — Но если у меня после такого разовьётся оральная фиксация, это будет только твоя вина. И проблема тоже только твоя. — Наша, — поправляет его Лавр, щурясь от довольства и абсолютного счастья. — Пойдёт, — просто потому что в каждом таком разговоре последнее слово должно принадлежать Дане. … Фильм они всё же досмотрели, но намного позже. Точнее, на следующий день. По нелепому совпадению, он всё же оказался плохим, и Даня пошутил, что они зря потеряли время, когда могли бы заняться чем-то намного более интересным. … Их запойный марафон имени друг друга длиной в несколько прекрасных дней прерывается всего один раз. Когда в одно ослепляюще-солнечное утро, столь нехарактерное для осени, Лавра будит телефонный звонок в девять часов. Да, это достаточно позднее утро и обычно он сам встаёт раньше — но точно не с тем условием, что до этого полночи провёл в одной постели с неугомонным Даней, пытаясь проверить грёбаную прочность мебельного каркаса сотней и одним способом, большинство из которых были крайне креативны даже для весьма склонного к практическим экспериментам Тимошина. И всё равно едва увидев подпись входящего номера, Лавр испуганно округляет глаза и одним только страшным взглядом грозит также неохотно завозившемуся Дане не меньшим количеством кар за даже одно неверное движение, не говоря уж о звуках. Потому что это звонят китайцы, а им уж точно не стоит знать, с кем спит их юный деловой партнёр в свободное от гениальности и служения науке время. Оказывается, это всего лишь рутинная проверка его желания сотрудничать, ничего более, совершенно условная процедура. Услышавшая его сонный тон переводчица ещё долго извинялась за предоставленные неудобства и привычку жить по пекинскому времени на пять часов вперёд. Лавр великодушно её прощает, слишком усталый и слишком счастливый для какой бы то ни было обиды. Всё это ему приходится выслушивать с обнимающим его поперёк груди Даней, который дышит ему в спину между лопаток и не изъявляет ни малейшего желания отлепляться даже после пары несерьёзных попыток освободиться. (Лавр никогда не признается, что его мерное тёплое дыхание, разносящееся вдоль позвоночника, помогало ему не провалиться снова в сон под слишком мерное и почти убаюкивающее бормотание переводчицы в трубке.) Когда в разговоре наконец ставится последняя точка, у Лавра снова жгутся невыспавшиеся глаза, а Даня сжимает руки немного сильнее и игриво мурлычет у него за спиной: — М, а кому это ежедневно названивают китайские партне-еры? — с акцентом на растянутом «е-е» вместо «ё». — Правильно, самому гениальному учёному нашего НИУ, то есть моему тебе. Он трётся щекой о висок Лавра, как большой кот, и Лавру это в глубине души слишком сильно нравится. Как и то, какое живописное созвездие красных меток цветёт на его коже; как и то, как приятно-больно тянет мышцы по всему телу от их весёлого времяпрепровождения вчера; как и то, каким запредельно ласковым всегда становится довольный и разнеженный Логинов, если его по-настоящему хорошо вымотать. — Дань, ну прекрати, — без серьёзности в голосе легонько толкает его в лоб Лавр. — Не хочу! — мгновенно весело подхватывает Даня, легко переворачивая их в кровати и оказываясь сверху с сияющей победной радостью улыбкой. — Мне нравится думать о том, что я трахаюсь с человеком, который в течение ближайших пяти лет точно получит Нобелевку, уже без всяких преувеличений. Очевидно же, что я люблю не только твоё тело, но и твои мозги. — Только трахаешься? — вычленяет из всего этого Лавр. — М, да? — с наглой улыбкой и фальшиво наивным взглядом ничего не понимающего первокурсника, которым он так дерзко дразнит. После этих слов бедный Данечка Логинов был торжественно придушен подушкой в руках своего дорогого парня. Но знайте, что он умер счастливым и до одури крепко и взаимно влюблённым.