Недоказанная теория

« — Я всегда был уверен, что правильно всё анализирую,

ничего не упускаю и знаю то, что меня окружает,

на все сто процентов, но… Возможно, я ошибался

всё это время? В конце концов, как говорил Пифагор:

"Ты не можешь быть счастлив в одиночестве:

счастье — это дело двоих", и теперь мне кажется,

что эта истина так же неоспорима, как его теорема»,

— отрывок из видеодневника Лаврентия Семёновича Тимошина.

… Это плохо, что Лавр за последнее время привыкает чувствовать себя разбитым? Потому что сложно вспомнить день этой недели, когда бы его вообще ничего не расстроило. Это, конечно, даёт определённый «ментальный иммунитет», образно говоря, но, видит Циолковский… Лучше бы его не было. А то это всё такая хуйня. То, что он сейчас собирается сделать. За спиной хлопает открывающаяся дверь лаборатории, и все пути назад оказываются заблокированы с первым же звуком его шагов и привычным шелестом белого халата. — Ну что, как успехи с нашим исследованием? — Отлично. Спасибо за проделанную работу, — как можно равнодушнее говорит Лавр и намеренно не замечает приветствия, занимаясь своими делами. — Что будем делать дальше, кол-лега? — не чувствуя подвоха, весело продолжает находящийся как назло в приподнятом настроении Даня. — Дальше я займусь моим исследованием, а ты делай что хочешь. Лавр произносит это ему в глаза, поднимаясь со своего рабочего места и глядя в это ничего не понимающее лицо по-прежнему немного снизу вверх из-за клятой разницы в росте, которая никогда ещё не была такой обидной. Не оглядываясь больше на пытающегося осознать эти слова Даню, Лавр проходит в другую часть лаборатории и переносит стоявший там контейнер, просто чтобы хоть чем-то занять руки. — А, хах… Это в каком смысле? — нагоняет его Логинов. Лавр на секунду зажмуривается и делает крошечный вздох, чтобы снова заговорить и не задохнуться. — В смысле, в том, что с этого дня я работаю над КРАБом один, а ты в ближайшие дни переедешь в другую лабораторию. Он снова идёт, возвращается — делает что угодно, только чтобы отвлечься от мысли, насколько это всё неправильно. — То есть… Как только Нобелевкой запахло, ты меня сливаешь? Без меня ты бы только со своими крысами общался, — обвиняюще доносится ему в спину от негодующего Дани. Который, конечно, понимает всё неправильно. Но лучше так, чем правда. Тем более убедить его, что Лавр на самом деле ревнует Алису, будет несложно. Какое «несложно», если Тимошину уже сейчас кажется, будто он разрушает то, что трепетно и осторожно выстраивалось годами? — Да лучше с крысами общаться, чем с таким предателем, как ты! — плюет он в сторону друга, теперь уже бывшего. — Ты себя хоть раз со стороны видел? Строишь из себя крутого, а на деле — просто дешёвый пикапер. Он говорит заученными бездушными фразами, которые ничего не значат для него, и, видимо, это так чертовски заметно. Даня слегка кривится от его слов, но спрашивает почти с заботой: — Ты пьян, Лавруш? От этого ещё больнее, но Лавру уже плевать. Он опасно щурится. — Ещё раз. Назовёшь меня уменьшительно-ласкательно. Уволю, — угрожает он с арктическим холодом в голосе и паузами между словами. — Ты дурак? Или идиот? Так не звучит уменьшительно-ласкательно? Даже сейчас он шутит! Это невыносимо, и Лавр на секунду хочет очень сильно порезаться о хирургический скальпель для научных опытов. Венами на своих руках или артерией на шее. Это всего секунда, но она есть, и он приказывает на грани шипения и крика: — Вали из моей лаборатории! — Лаврик, Лаврик… — снова пытаются его нагнать чужие слова и оправдания, может быть. Лавр слышать их не в силах. Это должно было быть как резкое отрывание пластыря — жгуче больно, но быстро. Однако Даня никогда так легко не сдаётся — и этим затягивает жестокую пытку. Не желая слышать ничего больше вообще, Тимошин демонстративно надевает наушники, которые на самом деле выключены, и уходит дальше по лаборатории, к холодильникам, где его точно наконец должны оставить в покое, и фальшиво напевает, заглушая любые слова. Что-то происходит, очень стремительное и неожиданное, но в следующее мгновение Лавр уже прижат спиной к одному из этих холодильников, а Даня возвышается над ним, гневный и почти устрашающее более сильный. С этим взглядом, будто он сейчас может его ударить или придушить на месте. С этими крепко и взбешённо сжатыми тонкими губами, с этим злобно тяжёлым дыханием, с этими шарящими по лицу напротив глазами, ищущими что-то, — но не находящими. И это всё в невыносимой паузе, пока между ними всё меньше свободного пространства, а кислород словно самовоспламеняется от накала атмосферы считанных сантиметров от одного лица до другого. Лавр не знает, о чём думает, когда Даня тянет к нему руки и… …и всего лишь снимает наушники. Его невозможные губы открываются, чтобы с презрением выдать ядовито сверху вниз упавшим голосом: — Да пошёл ты, товарищ ректор. Только провожая его взглядом, Тимошин замечает, насколько часто дышит сам. Будто надолго задержал дыхание и только сейчас позволил себе вернуться к норме. И как тяжело-мощно-отчаянно бухает в груди сердце, не справляющееся с такими перегрузками. Не видя и не слыша ничего больше после шума захлопывающейся двери, Лавр оседает к полу и даёт себе время просто на то, чтобы восстановить дыхание и стабилизировать бунтующий пульс, продолжающий сходить с ума. Просто физиология, убеждает он себя. Просто пиздец, вторит внутренний голос, звучащий почему-то как слаженный единый дуэт из Алисы и Ильи. Не согласный со вторым мнением, Лавр поднимается и невидяще тянется просто для успокоения проверить сохранность КРАБа. Онемев от шока и не прошедшего аффекта после предыдущего шока, он смотрит на одну пустующую ячейку. И этот день теперь официально не может стать хуже. … Лавру плевать, для каких именно таких целей Светлов, так ясно видный на записях Ганеши из лаборатории номер семнадцать, украл его разработку. Он должен вернуть своё или хотя бы разобраться с последствиями, если первый план уже невыполним. И ничерта никто его не остановит, потому что здесь и сейчас Лавр чувствует себя так, будто ему совершенно нечего теперь терять. Худшее позади, и это нихуя не позитивно. А ещё его пугает то, насколько много мата появляется в его мыслях, но в конце концов Лавр приходит к выводу, что это всего лишь адекватная реакция на все происходящие в его ебанутой жизни события. Избиение спортсменами во время неудачной слежки за полицейским, например. Спасший его Михаил Иванович, на удивление, после этого почти сразу воспринимает молодого ректора всерьёз и отводит поговорить в холл, подальше от всех окружающих. Точнее, он не то чтобы воспринимает всерьёз… Скорее смотрит как на очень надоедливое мелкое животное, которому разве что можно объяснить причины своего раздражения. Это Лавра бесит, потому что он всё ещё на взводе после отстранения Дани. — Зачем вы украли мой препарат?! — возмущается Лавр, но следователь лишь качает головой с поистине тяжёлым мученическим вздохом. — Так, малышня, у меня нет сейчас времени выслушивать все твои обвинения, поэтому слушать меня будешь ты. И внимательно, потому что повторять дважды всё это я не буду, ибо меня ждут. Мой план состоит в том, чтобы… Пока Светлов достаточно подробно и последовательно расписывает порядок своих действий, Лавр постепенно отходит от прежнего нервного напряжения. Он на самом деле старается слушать историю о том, как у правоохранительных органов уже давно были вопросы к Богомолову и его секретарше, и вот наконец сейчас появился настоящий шанс их поймать на махинациях с большими незаконными суммами. Что Светлову нелегко, потому что даже в его полицейском участке есть подкупленные, коррумпированные люди, которые пытаются затормозить дело и сместить его самого. И что ненаглядный ингибитор нетронут и проходит как одна из улик, которую потом непременно вернут изобретателю в первозданном виде. — Но почему вы рассказываете мне всё это? — спрашивает он, когда наконец получается уложить всю новую информацию в голове. А Светлов неожиданно добродушно улыбается. — Потому что хороший ты парень, Лаврик! Настоящий учёный, который работает на благо людей. Я вполне верю, что ты не имеешь никакого отношения к коррупционным схемам. Ну и полагаю, документы об участии в эксперименте я могу не отдавать? — интересуется он с очевидным желанием разбавить всю предыдущую сухую и скучную тираду шуткой. Лавр настолько под впечатлением и всё ещё в процессе обработки полученных данных, что только кивает не в такт. — Мгм-м. То есть, ещё раз, моя задача состоит в том, чтобы… — Перекантоваться где-то пару дней, буквально сегодня и завтра, пока мы не поймаем этих чертей, — одобрительно повторяет следователь. — Ты уже сделал всё, что нам пока необходимо, но эти ребята могут быть правда опасны, а мучаться с твоим спасением, честно говоря, не хочется. Есть, где пожить вне дома-то? Почему-то у Лавра перед глазами мгновенно встаёт перед глазами тот шалаш в лесу, который они по приколу обустроили с Даней. Об этом месте точно совершенно никто в целом мире не догадался бы. — Да, я думаю, — наконец кивает он в ответ. — Но я ещё хотел спросить, это насчёт препарата, а когда… — Знаешь что, Лаврик, — перебивает его Светлов, хмурясь на новое упоминание ингибитора. — Исследования это, конечно, хорошо. Но обследуй уже свою личную жизнь, хватит в пробирки смотреть. — Не давая вставить ни слова в качестве возражения, он резко отсекает любое сопротивление взмахом руки и важно приосанивается, чтобы гордо произнести: — Меня женщина ждёт. И просто уходит, оставив Лавра одного в этом полупустом холле, одинокого и немного разбитого своей последней фразой. Личная жизнь, ха. Она ему точно не светит, и лучше бы вообще вся его жизнь в самом деле клишированно начиналась и заканчивалась на чёртовых пробирках. Даже это лучше, чем вот так. Встряхнувшись, Тимошин с силой перестраивает своё сознание на другой лад. Пережить где-то пару дней. Отлично. У него уже есть план. Остальное сейчас неважно, только необходимо поторопиться. … — Вера! Как он и ожидал, в лаборатории оказывается только одна Вера, проводящая ревизию реагентов, и именно к ней подлетает Лавр, чрезмерно энергично на секунду обхватив за плечи шокированную девушку. — Вера! Ты как раз мне и нужна! Мне надо кое-где спрятаться, ни в коем случае меня не должен увидеть Богомолов, поэтому слушай. Ты же хочешь сохранить разработку КРАБа за нами и нашей семнадцатой лабораторией? Девушка в замешательстве заторможенно кивает и пытается немного отстраниться, что Лавр ей легко позволяет. — Конечно хочу… — почти уверенно отвечает на его вопрос она, взволнованно вытирая вспотевшие руки о полы халата. — Отлично! Тогда слушай, что ты должна сделать, чтобы точно прикрыть нам все пути отхода… … Даня в грёбаной ярости. В полном отчаянии и бессилии. Но больше в ярости. Потому что — это невыносимо больно. Когда человек, ставший смыслом твоей жизни, ведёт себя как мудак. В моменте Даня хочет не остановить его, даже не ударить, нет. Он хочет забить на всё и впиться в эти сжатые в узкую ровную полосу губы со всей хранящейся в нём мстительной, показательной, но искренней нежностью, какая в нём самом есть, а потом посмотреть ему в глаза и спросить. Болезненно, отчаянно. «Теперь ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл?» Разумеется Даня не делает это. Даня не самоубийца. Но его руки дрожат, когда он стягивает чужие наушники, когда он замирает над хладнокровным Лавриком, смотрит сверху вниз на него и старается сосредоточиться, но глаза всё равно предательски сползают на эти губы. На эту блядскую родинку над левым уголком рта, по которой хочется голодно и опасно провести зубами, а через секунду лизнуть и никогда, блять, никогда больше не думать, что у кого-то ещё хоть когда-то было ебаное право сделать так же. Это уже не просто «Твою Нагасаки!», это чёртова Хиросима вместе с ней и Кыштымская авария на сдачу. Наваждение ощущения этих губ на своих настолько сводит с ума и толкает вперёд, что Даня знает — пауза получилась слишком долгой. Необъяснимо долгой. Он бы ничего не смог сказать в своё оправдание. Он был как никогда близок к тому, о чём всегда запрещал себе думать и фантазировать. Если бы он проявил свои чувства. Закричал так громко, чтобы содрогнулся мир. Чтобы один только нужный человек его услышал и понял весь чудовищный смысл. Что бы тогда произошло? С ним? С ними? Теперь Даня никогда об этом не узнает. И он понятия не имеет, на сколько хватит его жгучей ярости, его отвлекающей обиды и его стремления понять, что именно пошло не так, из-за чего его теперь даже другом не считают. Как только всё это закончится, то вот тогда станет по-настоящему тошно. Посреди всего этого сбежать и успеть в один закрывающийся лифт с Алисой — звучит как отличный способ сделать хоть что-то, не связанное с Лавриком. Товарищем ректором Лаврентием Семёновичем, блять. Идиотом. — Надеюсь, снова кем-то прикидываться не нужно? — срывается он на невиновной девушке. Алиса бросает в его сторону странный подозрительный взгляд, но даже в нём больше удивления, чем раздражения. — Не нужно. Что-то случилось? — Определённо ничего, связанного с ректоратом. Блять. Но Даня в самом деле не может это выносить и сейчас больше всего похож на оголённый, злобно потрескивающий высоковольтный провод. Он даже чувствует бегущие по коже искры и слышит гудящий ток. — Хорошо-о, — опасливо растягивает гласные Алиса и уже старается смотреть не в его сторону, а на дверь. — А я думала, вы друзья. Роковая, чёрт вас всех дери, ошибка. — Теперь нет, — режет по живому Логинов и отворачивается уже сам. — Ладно… Сочувствую. О, гори в аду. — Не надо, — вместо этого хрипло выдыхает Даня и сжимает руки в кулаки так, что на ладонях остаются вдавленные и саднящие следы от ногтей. Когда лифт останавливается, он даже не знает, на каком они оказываются этаже, и просто дёрганым шагом направляется в противоположную от Алисы сторону, не разбирая перед собой коридоры родного НИУ и почти сбивая с ног попавшихся на пути студентов-неудачников. Планирует ходить хоть кругами до тех пор, пока этот огонь перестанет жрать его изнутри и боль в сердце станет хоть немного терпимой, а не такой, как прямо сейчас. Ну или до тех пор, пока со спины его неожиданно и настойчиво не окликает смутно знакомый голос: — Даня! Логинов! Поговорить надо. Прежде чем Даня успевает даже разглядеть лицо человека, которому так понадобился, его хватают за локоть и настойчиво подталкивают в сторону одного из кабинетов. Кабинет оказывается, по-видимому, программистским и на данный момент пустым. Даня наконец может понять, кто его искал, и он даже вспоминает имя, к собственному удивлению. — Ты же Илья, верно? А фамилия?.. Парень отмахивается, торопливо поправляя очки. — Верно-верно, неважно, давай быстрее, — бормочет он едва разборчиво. — Но я не… — Это касается нашего любимого ректора. Дане до боли не нравится этот на секунду мелькнувший лукавый прищур на его усталом лице. Будто этот Илья, которого он помнит только с заседаний комиссии, где обсуждали развитие и потенциал лаврикового КРАБа, знает о самом Логинове что-то такое, что тому неизвестно о самом себе. Заметив, что ему удалось наконец завоевать полное внимание своего собеседника, Илья делает странную вещь: вместо нового бормотания слегка поднимает голову выше и обыденно говорит в потолок деловым тоном: — Ганеша, предупреди меня, если кто-то ещё направится к этому кабинету. И отключи запись! Лавр не должен это видеть или слышать. Это для кого это товарищ ректор Лаврентий Семёнович успел стать Лавром? Неужели что-то настолько сильно поменялось за то время, пока Даня приглядывал за Стальной? — Сделаю, папа, — разбивая любой мыслительный процесс, раздаётся из динамиков под потолком, пока Логинов беспомощно распахивает глаза. — Чё, «папа»? — выдыхает он изумлённо и тут же натыкается на гордый и вместе с тем каким-то образом угрюмый взгляд Ильи. — Имеешь что-то против моей дочери? — предупреждающе намекает программист, а потом фальшиво разочарованно качает головой. — А она ещё считает тебя своим вторым дядей. У Дани в голове это не укладывается, и ещё, кажется, перегорает лампочка, отвечающая за свежие идеи. — Почему? — кромешно потерянно спрашивает он. — Потому что тебе давно пора разобраться с Лавром, вот почему! — повышает на него голос Илья, кажущийся ещё более усталым в эту секунду. — Что между вами такое вообще происходит? — Эм-м, я не… Прежде чем он начинает оправдываться, Илья закатывает глаза и жёстко хватает его за плечи, чтобы доходчивее объяснить: — Слушай, я знаю, что с Алисой у вас всё не по-настоящему. Но вот он этого знает, и вряд ли сейчас поверит он моим, да чьим угодно вообще, словам, поэтому говорю я с тобой, а не с ним. И да, кстати, ревнует он в этой ситуации не Алису, а… С внезапным громким звуком, напоминающим звук компьютерной ошибки Windows, его перебивает ИИ. — Папа, стой! Нельзя так говорить, это неэтично! — возмущается Ганеша со слышимыми эмоциями в голосе, пока Даня пытается понять, насколько он много пропустил в этой жизни, если вузовская ИИ уже совсем как живая, Илья откуда-то знает столько всего и тем более ещё, похоже, достаточно близко общается с Лавриком. — Слонёнок, дорогая… — разочарованно тянет Илья, опустив голову. — Ладно, ты права, это личное право каждого, — после этого он снова обращает напрямую к Дане: — Короче, просто подойди и откровенно поговори с Лавром. Шикарный совет! Если бы ему было так легко последовать, Логинов, возможно, и не стоял бы сейчас здесь. — Да он меня видеть не хочет! Ты об этом вообще в курсе, всевидящий божок камер и слежки? — издевательски взрывается он. — Лаврик выставил меня из эксперимента, который мы столько времени вели только вместе! Пригрозил полным увольнением! Илья закатывает глаза — снова — и совсем не выглядит ни смущённым, ни переубеждённым. — И ты послушаешься? Правда оставишь это так? — с вызов уточняет он, а потом опять обращается к потолку. — Ганеша, проанализируй с помощью записей изменения в организме Логинова при нахождении рядом с Лавром и наоборот. Что за хрень. Этот программист определённо заигрался в бога со своими камерами и микросхемами, на скромный Данин взгляд. Потому что такой запрос — это уже за гранью, и как минимум со своей стороны он может представить себе эти данные… Почти их и озвучивает Ганеша: — В обоих случаях зарегистрированы повышенный сердечный ритм, расширение зрачков, изменённый кровяной тонус тела с приливом в… — Я понял, не продолжай! — Даню сложно смутить, но этот аспирант и его изобретение — справились. — Слушаюсь, дядя Даниил! — весело и как ни в чём не бывало отзывается ИИ. Это точно стёб какой-то. — Чё?.. — звучит Логинов слишком поражённо, пока и сам изумлённо поглядывает потолок, будто там должны быть написаны ответы на все его вопросы. — У тебя теперь к ней расширенный доступ, — щедро делится Илья, немного улыбаясь. — Такой же, как у меня, Лавра, Алисы и Веры. Это всё потому, что Ганеша считает, что вы с Лавром пара. И она не ошибается, ты понял меня? — с новой отчётливой угрозой в голосе спрашивает он. Даня быстрее с ума сойдёт в этом НИУ, чем хотя бы издалека Нобелевку увидит. Но всё же он не может отрицать, что где-то очень глубоко в нём начинает расправлять свои белые лёгкие и пушистые крылья сама надежда. «В обоих случаях», а это значит, что… ИИ ведь не врут, правильно? И не ошибаются, в отличие от несовершенных людей? — Да, думаю, я всё понял… Спасибо, Ганеша, — скомканно благодарит он, наконец найдя чёрный глаз камеры в углу под потолком и уставившись прямо в него. — Пожалуйста, дядя Даниил! — с неизменными энтузиазмом отвечает ему ИИ. — Да можно просто Даня. — Спасибо, дядя Даня! Их милую светскую беседу прерывает Илья, который снова хлопает Логинова по плечу и немного подталкивает в сторону выхода из кабинета, мгновенно возвращая к причине их разговора и встречи. — Так сделай же с этим всем что-нибудь! — наставляет он и лукаво добавляет, подмигнув: — Пока Вера или Алиса не оказались быстрее тебя. Уже совершенно остро чувствуя воздушную, окрыляющую надежду, Даня оборачивается, поворачивая ручку, и улыбается так широко, как позволяет сейчас его всё ещё растерянное сознание. — Спасибо, Илья! Ты прославишь наш универ! — козыряет он. — Да иди ты уже… — отмахивается программист и спустя секунду остаётся в одиночестве после нового хлопка двери. Меланхолично проследовав до своего рабочего места в этом кабинете и приземлившись напротив своего компьютера, где и начала когда-то давно свою жизнь первая симуляция Ганеши, он принимается копаться в лежащем неподалёку собственном рюкзаке. — Никогда не думал, что придётся заниматься сводничеством двух влюблённых учёных дебилов, — ворчит он на выдохе. — У тебя это хорошо получается, папа, — мягко отзывается ИИ, совсем как человек, как слепо гордый своим непогрешимым родителем ребёнок, и это заставляет Илью улыбнуться. — Спасибо, милая. Думаю, наша миссия здесь окончена, и твои дяди теперь будут вместе. В руках у него появляется новая бутылка энергетика, который ему понадобится для того, чтобы протянуть до конца этот день. Потому что кое-кто вместо сна полночи сидел у монитора, просматривал записи видеокамер вуза и пытался понять, что же могло произойти, что ректор так обиделся на своего лучшего друга. Тогда ещё лучшего друга. Теперь, если повезёт, и более близкого человека. — Тост? — спрашивает Илья одну из условных фраз, активирующих скрипты ИИ. — За любовь! — Правильно, слонёнок. За любовь, мир и покой во всей нашей неадекватной семейке. … — Алиса, можно тебя на пару минут? Даня прекрасно знает, что именно он делает, когда так нагло вторгается на минное поле закрытой территории аудита, но он никак не может это изменить, и более того — он не хочет. Нужная ему девушка нервно переглядывается с ним, потом одними только глазами возмущённо и предупреждающе указывает на коллег вокруг. — Я на работе, — строго и холодно произносит она, хотя в глазах так и светится гневное: «А вот ещё лучше времени ты подобрать не мог?» Да Логинов ей в лицо готов рассмеяться. Громко так, на весь кабинет аудита, на весь этаж. И пусть потом звонят в дурку, ему плевать. — Буквально пара минут твоего времени, — делает он круглые глаза. — Больше я тебя не потревожу. Видимо, таки есть что-то в его лице, кроме умоляющего взгляда, из-за чего Алиса спустя несколько секунд на размышление всё же встаёт и, чинно оправив одежду от несуществующих складок, приближается к нему, а потом и выходит в коридор. — Чего тебе, Логинов? — Эй, можно было бы и поуважительнее к своему фейковому парню! — деланно оскорбляется он, пока уводит девушку в ещё менее людное место, и вот только там у него по-настоящему появляется возможность задать на самом деле интересующие его вопросы. — Слушай, Лис, ты единственная, у кого есть такой уникальный опыт, поэтому давай начистоту… Когда спустя несколько минут Алиса возвращается на своё рабочее место, её лицо всё ещё сохраняет густо-красный оттенок. Одна из коллег, ехидно переглянувшись с другими, выдаёт скучающим тоном: — Всё в порядке, Алиса Витальевна? Вы, кажется, немного смущены из-за визита этого милого парня. — Что, я?! Ни в коем случае, совсем нет! — слишком резко дёргается новоявленная начальница аудита, чуть не выронив при этом документы, которые до этого нервно перекладывала. — Я полном порядке. Пока она заходится не менее нервным сухим кашлем, её сослуживицы обмениваются понимающими и насмешливыми взглядами. А едва дышащая от кашля Алиса только и может думать, что о том, насколько хороши и блаженны их предубеждения, которые ничуть, ни в чём не совпадают с настоящей реальностью и темой того, о чём её расспрашивал этот совершенно бесстыдный человек. … В шалаше оказывается не так хорошо, как запомнил это Лавр. Возможно, потому что впервые он тут совсем один. Точнее как один… Вот когда ему с час назад позвонил сильно встревоженный Ловкий со словами: «Они хотят отключить мою девочку! Они хотят убить её! Лавр, что мне делать, срочно?!» — вот тогда точно было ни разу не одиноко. Обычно спокойный и добродушный программист на глазах Тимошина срывался на мат и чистую нефильтрованную ярость через слово, и таким он его видел впервые. И, как Лавр надеялся, это был последний раз. Потому что выведенный из себя Илья — это очень страшно, и никому такого внушающего ужас зрелища не пожелаешь. В итоге и Ловкий оказался посвящённым в план Светлова с его стопроцентным обещанием вернуть всё на круги своя сразу после ареста Богомолова и его помощницы. Эта новость аспиранта мехмата немного успокоила, но он всё негодовал насчёт того, как бывший ректор вообще посмел угрожать «его дочурке». Лавр даже не знал, слушать это было больше смешно или всё же страшно. Казалось, это идеальная середина. А с другой стороны — кого он обманывал, он и сам уже привязался к Ганеше как к живой личности, почти человеку, просто без тела, но с деятельным и живым сознанием. К тому, насколько она была полезна при экспериментах; насколько иногда очаровательно-забавно не понимала нюансы человеческой психологии; насколько легко и приветливо приняла в свою семью его, а потом и всех его друзей, став настоящим сплачивающим фактором для него, Ильи, Алисы, Веры и даже… Он старается не думать о Дане, но получается отвратительно. Как можно не думать о том, кто уже так надёжно прописался в голове, что не оставляет даже на секунду? Правильно — никак. Вот Лавр и барахтается в этом амбивалентном состоянии, признавая своё желание думать о нём, но старательно ограничивая себя в чём-то конкретном. Ничего точного. Никакого эха звуков в ушах. Никак картинок перед глазами. Никак фантомных прикосновений по коже, которые могли бы случиться, если бы тогда, буквально сегодня с утра в их лаборатории Лавр был бы немного смелее и всё же отважился бы совсем сократить расстояние между ними в тот момент, когда его руки снимали с него наушники, а эти глаза смотрели так, будто это правда могло что-то значить… Не получается, что и требовалось доказать. И походу, в ближайшее время это не пройдёт. По крайней мере, как сезонный грипп совсем не ощущается. Скорее на рак похоже. Медленный, неоперабельный и со временем неумолимо убивающий — да, Лавр умеет бывать поэтичным и лиричным, в неком особенном, своеобразном понимании, если его до этого довести. Вся его жизнь в последнее время — одна сплошная попытка довести до чего-то такого. Поэтому в порыве мысли и вдохновения он включает запись для своего видеодневника и просто начинает говорить всё, что придёт в голову. Всё равно никто больше эти записи никогда не увидит, это всегда было его личным, и он даже сам их потом не пересматривал, использовал просто как способ выместить куда-то мысли и эмоции. Он говорит, и говорит, и говорит… В какой-то момент расходится настолько, что от переполняющих грудь чувств вскакивает с места, набирается какой-то непостижимой мотивации, повышает голос, завершает экспрессивную, пусть и по-прежнему пустую речь, громким риторическим вопрос зарослям вокруг… И чуть не подпрыгивает от неожиданного ответа откуда-то со спины: — Бог в помощь! Этот голос. Лавр резко вспоминает, почему ещё он был не против прятаться от всего мира, а не только от потенциально, наверное, гипотетически, возможно, угрожающего ему Богомолова. — Предатель, — громко озвучивает он, глядя в противоположную сторону только из чувства упрямства. И отказывается признавать, что, несмотря на всё происходящее, его собственный голос немного — сильно, на самом деле, но всё равно, тш-ш, это секрет — вибрирует от скрываемой и подавляемой радости. Даня спускается к нему по склону, и Лавр не хочет на него смотреть, но в сущности не может отвести глаз, которые отчаянно и голодно тянутся к этому человеку. Циолковский, они виделись всего часов пять назад, или и того меньше, почему же ему сейчас кажется, что он сходит с ума просто оттого, что пересёкся с ним взглядами? — Ты всё ещё считаешь меня виновным в том недопонимании с Алисой? — весело спрашивает Даня с улыбкой, пока приближается. Лавр смотрит и не может понять, почему он такой уверенный, расслабленный даже. Когда они в последний раз виделись, Логинов был готов от обиды и несправедливости глотку ему прокусить, кажется, а теперь… Будто кто-то рубильник переключил в противоположное положение, да так и оставил. Сморгнув это заворожённое состояние, Лавр мгновенно отвёл глаза, сосредоточившись на повторном прокручивании его слов в голове. Алиса, точно, как он мог забыть. Чёрт. — Если она тебе правда нравится, — начинает он, стараясь сделать свой голос твёрже, равнодушнее, но выходит так себе, — если это так, то забирай, мне не жалко; у нас даже отношений по сути не было, всего лишь… В последнюю секунду он понимает, что зря перестал смотреть, — потому что благодаря этому он совершенно пропускает момент, когда Даня оказывается прямо напротив. И совсем близко. Опасно близко. Так, что Тимошин вздрагивает и вскидывает удивлённые глаза, когда слышит почти над своей головой этот громкий тон: — Нет, меня послушай! Гений. На последнем слове Лавр чувствует тёплые руки на своих щеках, которые поднимают его лицо ещё выше, пока он не сталкивается своим потерянным и мало что понимающим взглядом с Даней. Немного нервничающим, но всё ещё чертовски уверенным и смелым Даней. Который опускает голову навстречу и стремительно сокращает последнее крошечное расстояние между ними. С ума сводящее тепло окутывает губы Лавра, и он честно какое-то время не может осознать это. Воспринять. Рационализировать. Даня — его давний лучший друг и первый помощник абсолютно во всём, с недавних пор причина очень грязных и очень откровенных снов, да просто его Даня — целует его. Легко. Почти ничего больше не делая. Только прижимаясь очень близко, открыто и искренне. Всего лишь мягкие живые губы на его собственных. И уже это настолько нереально, что просто не может быть правдой. — Теперь понял? — полушёпотом спрашивает Даня, когда отстраняется, спустя примерно вечность, и Лавр ошеломительно чётко чувствует, как эти выдохнутые слова тёплым воздухом скользят по его подбородку и линии челюсти. — Дань… Что ты… — беспомощно мямлит он, уже ощущая, как тело начинает бить почти паническая дрожь от шока. Логинов в ответ поглаживает немного кончиками пальцев кожу на его щеках, всё ещё такой близкий, что хочется выть; вглядывается внимательно в глаза и улыбается теми же самыми губами, которые пару секунд назад так плотно примыкали к его. — Нахуй пошли все условности, замалчивания и недопонимания, — резко, но при этом непостижимо мягко говорит он. — Я кроме тебя вообще никого вокруг не вижу, и уже давно. А ты? У Лавра определённо коротит мозг. Потому что одно дело — это сны всякие, фантазии и мечты с доподлинным знанием, что никогда ничего из этого не сбудется. И совсем другое — когда всё сразу воплощается в реальность. В один миг. До жгучей рези в глазах явное и преступно достижимое. Только руку протяни — дотронешься. — Нет, стой, подожди, я не понимаю… — Лавр пытается помотать головой в неверии, в загнанности, но у него не получается, потому что эти проклято-благословенные тёплые ладони всё ещё не отпускают его лицо. — Хорошо, спрашивай. Я объясню. Всё, что захочешь. Даня такой невозможно открытый, честный перед ним, словно выставляет всего себя на показ, на расстрел, и просто не может ничего утаить и ни о чём соврать. — Ты что, правда?.. — Лавр даже не в силах закончить эту фразу, но его понимают — потому что Даня всегда его понимает лучше всех остальных. — Правда, — почти смеётся, очень облегчённо и раскованно, совершенно этого факта не стесняясь, и до этого самому Лавру ещё так далеко. — Уже года два, если не больше. Ни на кого больше смотреть не могу. — Но как же?.. Все те девушки, с которыми ты постоянно… — Флиртую? Это всего лишь слова, Лаврик, они не равны предательству или измене. Ни одна из них ничего не значила. Я просто не думал, что ты когда-нибудь можешь мне ответить и пытался отвлечься. Безуспешно. Его взгляд, устремлённый на Лавра, невыносимо тёплый и обожающий, и Тимошин с изумлением понимает, что он знает этот взгляд. Потому что Даня смотрел на него так всегда. В те короткие моменты, когда Лавр прерывал собственные вдохновенные лекции о рецессивности генов или скорости свёртывания крови грызунов в разных условиях, он выныривал из своего мирка и первым делом натыкался именно на это — на то, как пристально следил за ним его лучший друг. С гаммой тонких и сложных эмоций, где их было слишком много, чтобы точно различить, но почти с благоговением. Лавр никогда не успевал рассмотреть это выражение, потому что Даня слишком быстро приходил в себя и избегал такого изучения. Так вот, какая полная версия у этого взгляда. Возможно, от него слишком легко заработать зависимость. — Почему сейчас? — Лавр удивляется, почему он не задал именно этот вопрос, и, что ж, похоже его мозг пробуждается от ступора, который наколдовали на него чужие губы. — Я чуть не потерял тебя. И я никогда бы не поверил, что ты можешь быть таким же, как я, но… — Даня делает короткую паузу и слегка нерешительно морщится. — Если я скажу, что мне доброжелательно и очень настойчиво помогли, тебе на время хватит этого ответа? Потом, обещаю, расскажу подробнее. Лавр хочет спросить ещё о многом. Чего ты от меня теперь ждёшь? Что это всё меняет между нами? Кто, чёрт подери, мог тебе помочь в этом плане? В конце концов, почему бы не рассказать об этом сейчас, а не «потом»?! Но на половине вопроса Лавра намертво привораживает зрелище того, как по тонким напряжённым губам Дани пробегается в мимолётном и нервном движении язык, в то время как пристальные серые глаза моргают и темнеют на пару глубоких тонов. А, теперь ответ на последний вопрос ясен. Хотя самого Лавра всё ещё немного колотит дрожь от перегрузки ощущениями и мыслями, он всё равно первым подаётся вперёд. Его не до конца отпустила дезориентирующая растерянность и осколки его старого привычного мира, но он преодолевает себя и делает этот шаг, чтобы получить то, о чём он думал всё это время. Их губы снова соприкасаются, и Лавр не может сдержать маленькую ликующую улыбку, потому что на этот раз он слышит и буквально осязает, как Даня резко и шумно выдыхает от неожиданности и удивления. Ощущения всё ещё ошеломляюще новые и взрывные, не похожие ни на что из того, что Лавр чувствовал за свою жизнь. В чисто научно-исследовательском стремлении он старается попробовать больше, сделать что-то большее, и его пальцы крепко вцепляются в бежевую Данину куртку. Когда Лавр в порыве своей настойчивости пытается на пробу лизнуть чужие губы, Логинов отстраняется от него с тяжёлым сбитым дыханием и поплывшим взглядом. — Тебе не обязательно… — Я хочу этого, — не даёт ему закончить Лавр, глядя прямо в глаза со всей той уверенностью, которую он за эти минуты успел взять взаймы у самого Дани и его спонтанных, но истинно прекрасных поступков. С похожими улыбками они возвращаются к прерванному занятию, доверяясь друг другу и проводя первые маленькие эксперименты на этом доселе неизведанном поле. … Когда губы уже ощутимо саднят, а пальцы Лавра немного сводит от того, насколько спазматически он держался за чужую одежду, они просто продолжают говорить. Спокойно, хорошо, как обычно. Будто и не произошло ничего. И только покрасневшие губы Дани и его теперь почти не скрываемый влюблённый взгляд, направленный лично на Лавра, позволяет ему думать, что это точно был не сон. — У всех вокруг есть план, пусть и у меня будет, — заявляет Даня, после того как Лавр и ему пересказывает то, что услышал от Светлова. — Сейчас мы оба идёт в место, где можно переночевать. — Я не хочу никого больше в это впутывать, — несогласно качает головой Лавр. — Если полиция говорит, что это опасно, то разве я не должен… — Всё безопасно, Лавр. И ты будешь не один. Вместе уж как-нибудь с любой угрозой мы разберёмся, верно? Тем более это всего лишь на одну ночь. Соглашайся. И Лавр уже слишком устал и проголодался, а Даня слишком убедителен, когда уговаривает его так — держа его руки в своих и преданно заглядывая в глаза. — …Хорошо, — наконец решается Тимошин. — Так значит, куда мы? — К Вере на квартиру, она точно тебя не выставит. — О, отлично. Лавр считает эту тему закрытой, и он уже готов идти куда угодно, поэтому он совершенно не ожидает, что в следующую секунду Логинов взрывается смехом. На непонимающий взгляд друга он сквозь смех поясняет с долей изумления и возмущения: — Это что, сарказм? От тебя? Кто и когда тебя этому научил? Я должен знать! Они улыбаются и шутливо толкаются полдороги к дому Веры, как два полных дебила, и, возможно, Лавр никогда не был так счастлив, как теперь. … Лавр не уверен, когда они успели среди всех тем для разговора дойти до этой, но… Они просто уже достаточно сидят на кухне у Веры в ожидании хозяйки квартиры, на улице темнеет, и им катастрофически нечего делать. Поэтому, возможно, Лавр ничуть не удивляется, когда посреди болтовни ни о чём у Дани изо рта вырывается: — Кстати, давно хотел заняться с тобой сексом прямо в нашей лаборатории. — Вообще-то, лаборатория всё ещё официально принадлежит Вере. И скажу одно: Ганеша. Он научен горьким опытом. Лавр, как настоящий учёный, умеет извлекать знания из своих ошибок и никогда не совершать одни и те же дважды. Даже если, возможно, ему тоже нравится озвученная идея, это неважно. — Плевать, — вдруг ломает к чертям его стройную логическую цепочку Даня и азартно щурится в предвкушении. — Только потом скинь мне запись, я определённо буду это пересматривать. Исключительно в научных целях, разумеется. — Э-э, ты уверен? — Я знал, на что иду; чёрт, да я знаю это уже давно. Меня не так легко смутить, согласен? Эта самоуверенность необорима и потрясающа, и Лавр правда не может избежать улыбки на собственном лице, пока чувствует, как ответный азарт мягко закипает в его собственной груди. — Хм, отчётливо помню, как мне это удавалось, — с нейтрально-задумчивым выражением выдаёт он после паузы. — Правда? Когда? — Почти полтора года назад. Ты впервые познакомился с моей мамой, и она практически сразу пригласила тебя праздновать с нами Новый год. Припоминаешь, как это было? — О святые микросхемы, ты всё ещё помнишь это… Нечестно, это была не столько твоя заслуга, сколько тёти Тани! — Ну-ну. — Ой, гори в аду. — Ада объективно не существует. — Куда тогда попадёт Богомолов после смерти? — Справедливо. Не выдержав серьёзного тона, Даня срывается на смех, склоняя голову и опираясь на стол, чтобы не упасть от хохота. Глядя на такого яркого, такого открытого, такого счастливого друга, Лавр впервые так честно это говорит именно этими словами. «Я люблю его». Полномасштабное осознание немного удушает: всё тело словно затапливается чистым теплом ровно настолько, чтобы с трудом делать осторожные размеренные вздохи. Одно резкое движение — и эти низко гудящие, мощные, бесконтрольные чувства внутри просто перельются через край его тела и сметут всё вокруг абсолютно разрушительной волной обожания. Это прозрение идеально держится строго на парадоксальной грани между крайностями «слишком сильно и громко» и «идеально тихо и успокаивающе». Ни миллиметра ни в одну из сторон. Просто посередине — задыхающийся от нежности и привязанности Лавр. Возвращается в реальность он только от нового звука голоса, который мог бы поднять его даже из комы, да и из могилы, наверное, тоже. — Бля, я же не про это говорил, не сбивай меня, — отдышавшись от смеха, шутливо ругается Логинов. — Так ты тоже думал о том, чем мы можем вместе заняться? Не то чтобы Лавр делал это осознанно. Его мозг прекрасно справлялся с моделированием ситуаций и без него, но Тимошин пока определённо не планировал признаваться объекту своих мокрых снов о том, что стало лично для него поводом переосмыслить свою ориентацию. — А то ты не догадываешься, — уклончиво пытается увернуться он. — Не, не играй невинность, я слишком хорошо тебя знаю. Хочу услышать ответ твоим голосом. Даня снова щурится, предчувствуя свою победу и склоняясь немного ближе в качестве провокации. Но Лавр планирует держать свою линию обороны до последнего, поэтому продолжает: — Много хочешь. — Я обижусь и брошу тебя ради Веры, она милая, — в наигранной обиде морщится Даня. — А я тебя ради Алисы, в ней я хотя бы уверен, — не моргнув и глазом, мгновенно отзывается Лавр. И ему нравится то, как резко и удивлённо распахиваются глаза Логинова в момент, когда он понимает, что простой эта словесная дуэль не будет, а соперничество никогда не окажется предсказуемым. В его глазах опять появляется это выражение — полное принятие, восхищение, даже признательность, — и Лавр обожает это выражение, даже если видит его второй раз в жизни. Он уже определённо зависим. А в следующую секунду в прихожей раздаётся отчётливый шум открываемой входной двери, и парни инстинктивно отстраняются друг от друга, всё ещё немного покрасневшие и рвано дышащие, особенно Даня. И чтобы скрыть это, именно Даня громко приветствует, как оказывается, не одну Веру, а ещё и Алису с ней. — О, девочки, привет, а мы вас так заждались, вы что-то неприлично долго. Не сильно торопились, да? По дороге небось пару остановок не по теме делали? — Заткнись, Логинов, — привычно бросает Алиса, слегка морщась, будто понимая что-то, что знали только они двое. Лавр не уверен, что планировал встретить её сейчас, но он правда рад её видеть. Теперь, когда Даня подробно рассказал ему, в чём было дело, он не мог её осуждать, и он снова был горд назвать её своей подругой. — И это ваша благодарность, госпожа Аудит? — продолжал паясничать Даня. — Не передёргивай. — А я тут как раз… Не дав ему закончить предложение, от предчувствия которого смущение ощутили все остальные присутствующие, наконец в разговор вступила молчавшая до сих пор Вера. Она продемонстрировала свою плотно набитую чем-то тяжёлую сумку. — Я всё унесла из лаборатории, согласно нашему плану, поэтому всё отлично. Так что, просто сидим и ждём? — Просто сидим и ждём, как образцовый клуб неудачников, — подтверждает её слова Даня. — Ещё можно напиться и покутить, но это факультативно. — Всегда любил дополнительные факультативы, — неожиданно даже для себя бросает Лавр. За что тут же получает удивлённый взгляд от Веры, упрекающий от Алисы, но самый ценный от Дани — горящий этой тёплой благодарностью и поддержкой, от которых перехватывает дыхание. Знала бы мама, как лучший друг влияет на её любимого Лаврушу… — Вот, видите, Лаврик меня понимает, — одобряет Даня так, будто не сбил только что сердечный ритм Тимошина напрочь, а потом ухмыляется в сторону девушек. — Вера, тащи вино, я знаю, его у тебя много! — Потом купишь мне такое же, — обиженно бурчит Вера, пока и правда из одного из кухонных шкафов вынимает две красивые бутылки, но спустя пару секунд раздумий качает головой и экономно возвращает вторую обратно, а первую ставит на середину стола. — Ну, как только грант за изобретение получим, так сразу из этой суммы коллективно выделим… — Можно тебя на минутку, поговорить? — прерывает Даню Алиса, прикрыв глаза и утомлённо вздохнув. — Пока ты ещё не нашёл новую причину для шуток. Она бросает на Лавра короткий взгляд, который так и кричит: «Боже, как ты вообще его терпишь так близко и так долго?» И это забавно, потому что Тимошин привык, что это его самого надо терпеть. Тем временем любопытно переглянувшийся с ним Даня охотно выбирается со своего места и проходит следом за Алисой в дальний угол, где Лавру их уже не слышно. Последнее, что он может уловить, это Данино: — Я весь внимание, миледи! А потом Лавра отвлекает Вера, негромко просящая помочь ей накрыть что-нибудь на стол для подобия ужина или хотя бы лёгкого предсонного перекуса, и отошедшая парочка начинает волновать его уже в куда меньшей степени. … — Я весь внимание, миледи! У Дани вся кровь в теле, по ощущениям, кипит и поёт о чём-то прекрасном и невозможно гармоничном. И так всё время с тех пор, как он увидел, что Лаврик не пытается его оттолкнуть или ударить после того, самого первого поцелуя, который свернул привычную орбиту его жизни ещё ближе вокруг Лаврика, который и так всегда был её центром. Просто теперь он весь стал невероятно ближе и контактнее. Даня мог бы убить за его нервно искусанные губы, тонкие изящные пальцы и этот постоянно слегка изумлённый взгляд, словно он так и не может поверить в то, что вообще происходит. Даня и сам не может. Но так отчаянно этого хочет и изо всех сил пытается, что даже предупреждающий взгляд Алисы не может пригасить его энтузиазм. Замечая это, девушка устало трёт виски и наконец выдаёт: — Слушай, я вижу, что у вас двоих всё очевидно прекрасно, и очень хорошо помню про твои планы насчёт, кхм, него, но… — она сжимает челюсти крепче и звучит совсем как Стальная до приёма препарата, когда отрезает коротко и угрожающе: — Услышу хоть звук от вас этой ночью — убью. Дане снова хочется засмеяться ей в лицо, только чтобы эта прекрасная девушка наконец улыбнулась вместе с ним и разделила его безграничную радость. Но вместо этого он притворяется размышляющим и наигранно артистично ахает: — Взаимно, моя милая. Или нет: я ошибаюсь, а Вера просто так тебя погостить пригласила? К себе домой, на всю ночь, с вином, свечами и этим блеском в глазах, который раньше предназначался только Лаврику до начала всей этой истории… — Не твоё дело! Боже… — мгновенно почти взвизгивает Алиса, бросив крошечный, совсем короткий взгляд на суетящуюся возле кухонного стола Веру. Она старается быть незаметной и быстро отводит глаза, но этого уже вполне достаточно. И Даня безошибочно узнает этот взгляд где и от кого угодно. — Не знаю, что вас так сблизило, но видимо, что-то значимое, раз ради тебя она оставила свою нездоровую одержимость моим Лавриком. Один-один, Алиса Витальевна, — серьёзно подытоживает он, после чего хитро усмехается и задаёт в сторону тихий вопрос: — А может, если шумно будет у тебя самой, то нас ты и не заметишь?.. — Логинов! — гневной фурией рычит на него Алиса, и тот вскидывает руки в капитуляции. — Понял, понял! Только помни, что никто не уважает девушек так же сильно, как я. — Иди уже, — смущённо, но дружески и благодарно в конце концов толкает его в плечо Алиса, и вместе они возвращаются к остальной части «клуба неудачников», легко втягиваясь в их диалог. … Вечер заканчивается тем, что за компанию с дистанционно подключившимся Ильёй они фальшиво и насквозь неправильно играют в какую-то алкогольную игру, правила которой знают только Ловкий и Алиса, а Даня просто очень быстро учится. В окружении друзей весёлым становится буквально всё, и для Лавра это совершенно новое чувство. Никогда прежде у него не было такого единения, такого ощущения принадлежности к чему-то большему, чем он сам, но более тёплому и человечному, чем формальный НИУ. Все эти люди (и даже не совсем люди, а ещё ИИ) — Даня, Алиса, Вера, Илья и, конечно, Ганеша (которую просто из чувства совести и ответственности не допустили к наблюдению за попойкой) — все они стали его семьёй за очень короткий, но очень яркий срок. И Лавр просто крайне сильно надеется, что в будущем их привязанность только укрепится, пронесённая сквозь время. Ему бы этого хотелось. А пока он просто старается выбить картинку этого их совместного вечера в своей памяти и остановить чёртово мгновение навсегда. Потому что если идеал и недостижим, то вот эти несколько часов — наиболее близкое к нему положение. И этот вечер был бы прекрасен даже в том случае, если бы они с Даней всё ещё были только лучшими друзьями. Ну а теперь — ох. Лавр физически ощущает статическое напряжение всё это время. Воздух искрит. Искрит, потому что всё ещё существует пространство между ними, которого быть не должно. Нет ни секунды, когда они перестали бы сталкиваться ногами под столом, или поверхностно касаться друг друга кончиками пальцев тайком от девушек, или когда Даня прекратил бы насовсем бессовестно и нагло вторгаться в личное пространство своего друга-парня и закидывать на его плечи руку так приятно, что Лавр даже думать не мог отстраниться. И поэтому ожидаемое распределение на сон по половому признаку все приняли единогласно. Вот только есть в этом соглашении один пункт. Если само собой подразумевалось, что в спальне с комфортом лягут вдвоём девушки, то вот для парней… — У меня тут только одна кровать, так что вам, мальчики, придётся спать, ну, эм, на полу, — объясняется Вера, встревоженно переглядываясь с Алисой, которая поддерживающе сжимает её запястье ненадолго. — Я-я, конечно, поищу сейчас запасной матрас и одеяла, да и сквозняков у меня здесь почти нет. Это всё ведь нестрашно, верно? Ситуация — нет, ничуть не страшная. А вот взгляд Алисы, угрожающий им всеми карами за одно неправильное слово, — вот это страшно. Но они оба героически невозмутимо кивают и потом помогают Вере стащить все тёплые вещи дома в одно место, и в итоге в дальнем углу коридора это всё формируется в подобие импровизированной кровати поверх ровного линолеума. Если спросить Лавра — это вполне себе мило. Друзья беспокоятся за их сон в этой скромной однокомнатной квартирке, которая, разумеется, не предназначена для проживания четырёх человек одновременно. О такой заботе, которую проявляет кто-то кроме его гиперопекающей матери, он недавно даже не мечтал, даже не знал, что это может быть так приятно. Где-то после полуночи, немного навеселе после алкоголя, но далеко не вусмерть пьяные, они желают друг другу спокойной ночи и расходятся по своим спальным местам. Лавр с непониманием отмечает прощальный многозначительный взгляд Алисы в сторону Дани и решает не придавать этому значения. Он тем временем снимает все лишние слои своей привычной одежды вплоть до рубашки и, под вопросительно-смеющимися глазами Дани, стягивает брюки тоже, оставаясь в нижнем белье. Спать в брюках было бы, разумеется, совершенно неудобно. Их лежбище немного неровное, неоднородное, но вполне терпимое. Пока слышен звук шороха от раздевающегося Логинова, Лавр старательно уминает свой угол во что-то уютное, комфортное и приятное, и в конце концов даже его чрезмерно придирчивый мозг перфекциониста всё устраивает. Особенно когда под то же одеяло забирается Даня, тёплый и тактильный, мгновенно подбирающийся ближе и обнимающий как можно плотнее. Лавр сейчас благословить готов его больший рост и более сильное тело, к которому так приятно прижиматься и даже не спать, а просто лежать и бесконечно ощущать, анализировать, запоминать каждую секунду и каждый сантиметр его Дани. Его Дани. С ума сойти можно. Сознание расплывается и колышется ещё где-то со второго бокала вина, потому что Лавр никогда особенно не был устойчив к алкоголю и вообще почти не пил, однако даже это приятное убаюкивающее ощущение не настолько сильное, чтобы он пропустил внезапный вопрос Дани: — Вот скажи, ты же не хочешь моей смерти? Тон у него привычно хитрый, почти озорной, и Лавр знает этот тон даже в формате шёпота. Обычно это Тимошин творил безумства во имя науки, а Даня его останавливал, однако всё, что выходило за пределы лаборатории, полностью покрывалось инициативой Логинова. И именно с такой интонацией он обычно старался вытащить лучшего друга из стен НИУ и заставить его хотя бы немного пожить как нормальный человек. — Что случилось? — немного сонно бормочет он, отстраняясь и двигаясь так, чтобы в ночном полумраке тёмного коридора без освещения хотя бы немного разглядеть Даню. — Алиса пообещала меня убить, если услышит с нашей стороны хоть звук. — И? — непонимающе хмурится Лавр. — Значит, надо сделать всё, чтобы она ничего не услышала, — ещё более озорно дополняет Даня, и Тимошин не видит, а слышит его широкую улыбку. Но он до сих пор ничего не понимает. — И?.. У Логинова вырывается тяжёлый вздох, когда он на секунду негодующе прикрывает глаза, а потом сжимает руки вокруг Лавра сильнее и тянется так, чтобы упираться своим лбом в его. — Лавр, подскажи мне, вот просто как другу: Илья может и в твой мозг программу установить, чтобы ты намёки понимал? — Логически, это… — Закрой рот, — и Лавр правда чувствует поверх своих губ настойчивое прикосновение чужой широкой ладони. Не испуганно, но изумлённо он замирает. — И не открывай, что бы ни случилось, если не хочешь лишиться своего новообретённого парня. Только… — Даня недолго мнётся, подбирая слова. — Скажи, если я совсем перегибаю, ладно? Я не насильник. Так всё окей? Лавр, кажется, и без установки соответственной программы начинает понимать, о чём идёт речь. Не нужно быть гением биологии и физиологии, чтобы осознать, о чём так азартно говорит Даня, сверкая в темноте своими лисьими глазами, и теперь не надо быть психологом, чтобы понять, о чём так беспокоилась Алиса, спящая прямо сейчас в соседней комнате. Соседней комнате через чертовски тонкую внутриквартирную стену. Но несмотря на это, Лавр всё равно кивает в ответ на уточняющий вопрос Дани — потом можно будет списать всё на вино, но ему прямо сейчас правда этого хочется. Какой-то озорной демон в его голове, о существовании которого он даже не подозревал, сейчас мгновенно отзывается на лукавые искорки и обещание в глазах человека напротив. А Логинов сразу расслабляется, даже его руки теперь впиваются в бока Лавра заметно слабее. — Отлично. Не таким, конечно, я представлял наш первый раз, но, что ж, будем считать это первой фазой практического эксперимента. Следующая будет лучше, обещаю. — Даня приподнимается на своём месте и немного нависает над своим парнем с той же завлекающей улыбкой. — А теперь — ш-ш! Ладонь у рта Лавра на пару секунд остаётся там только одним указательным пальцем прямо посередине его губ, чтобы ещё раз напомнить о тишине, а потом окончательно исчезает. В темноте мало что можно увидеть, поэтому он больше полагается на все остальные органы чувств. Вера всё же немного соврала насчёт сквозняков — либо же просто никогда не пыталась полежать на полу собственной квартиры, одно из двух, — и холодный осенний воздух ощутимо бродит вокруг, и от него до того спасало только одеяло. Но теперь — теперь Лавр понимает, что ему становится жарко от одного только предвкушения. Остатки лёгкого опьянения разгоняются по телу снова, и ему просто чертовски легко, горячо и почти не тревожно. Последнее отсекается окончательно, как только он чувствует губы и язык Дани на своей уязвимой шее. Влажно и обжигающе, что от этого даже перехватывает дыхание. Лавр не знал, что ощущения удушья эмоциями могут быть не пугающими до паники, а настолько приятными и желанным, что почти сладкими. Он дышит с трудом, поражённый и застывший, скованный под этими мягкими ласками, пока руки Дани пробираются под его рубашку, гладят рёбра, спускаются к бёдрам, чтобы задержаться там надолго, сосредотачиваясь на медитативном вычерчивании кругов на коже. Кажется, будто это не столько для успокоения, сколько просто для того, чтобы ещё раз донести это осознание: это правда происходит с ними, прямо сейчас. В Вериной квартире, за полночь, когда они оба немного пьяны и очень, очень счастливы, что наконец-то вместе. Разрушая эту в целом комфортную и контролируемую обстановку, Даня отстраняется на секунду, и Лавр слышит странный мокрый звук. Ещё пара мгновений ему нужны, чтобы понять, что грёбаный Логинов покрывает свою ладонь слюной. А потом Даня слегка сжимает его член сквозь ткань, и Лавр не стонет только потому, что дыхание у него перехватило ещё раньше и издавать звуки ему попросту нечем. Логинов выдыхает тёплый смешок куда-то в его подбородок и шепчет что-то, но Лавр не слышит, потому что какого хуя от одного этого ему уже так хорошо, как не было за весь тот акт с Алисой? Мучительно медленные и всё равно шокирующие движения Даниной руки продолжаются, и Лавр просто напрягается весь, едва успев закусить ребро собственной ладони, чтобы сосредоточиться хоть на чём-то ещё. Хреново получается. Потому что даже так он не перестаёт воспринимать всё это: тяжёлое дыхание над ним, одуряюще приятно давящий сверху вес тела друга, его контроль над ситуацией, распутно горячий язык прямо на точке пульса на шее, уверенная рука на его члене, кожа к коже, которая сжимает идеально сильно и движется с приглушённым хлюпанием, не выходящим за пределы выделенного им угла, но таким, таким пошлым, что в паху разгорается огонь. Быстрее, чем он успевает это остановить, Лавр издаёт звук, на который даже не знал, что был способен. Сдавленный, высокий и безумно нуждающийся скулёж. Его горло дрожит и дёргается прямо под губами Дани, и это не стыдно, а отупляюще горячо и возбуждающе. — Тише, Лавруша, я ещё хочу жить, у меня слишком большие планы на нас, — бормочут ему в ответ, на секунду отрываясь. Но после этой паузы Даня приподнимается и, оттолкнув в сторону его руку, бешено атакует его губы, ласково придушивая все стоны и едва давая дышать, чтобы точно точно не издавать никаких звуков. Лавр, охотно отвечающий на каждый поцелуй, с низким вибрированием в глубине груди встречает чужой язык, который определённо хочет его убить, потому что он почти давится от этого напора. И всё же бросается в ответную атаку ещё больше, вскидывает бёдра, прикусывает такую преступно мягкую губу партнёра и своими руками притягивает его к себе ещё ближе, пока на пространство между ними не остаётся даже намёка. Зачем они должны молчать? Тимошин уже ничего не помнит, он просто наслаждается каждой секундой. Движение уверенной и крепкой ладони на его члене всё ускоряется, тоже сходит с ума, как и они, раскрасневшиеся и потные, перевозбуждённые и бездумно гонящиеся за оргазмом. Внезапный пик накрывает Лавра так резко, что он забывает собственное имя на секунду, забывает вообще всё, кроме ошеломляюще сильного оргазма, который выкручивает его кости и разрывает тело на блаженные, эйфорические и чертовски мелкие отдельные кусочки. Чудом он не отключается, просто медленно оседает на своём месте, растекается по матрасу под Даней, сытый и удовлетворённый, как никогда прежде в этой жизни. Мягкий поцелуй в лоб заставляет его снова открыть глаза. — В норме? — заботливо спрашивает Даня. — Более чем, — улыбается ему в ответ Лавр, игнорируя лёгкую боль в очень заметно саднящих и опухших губах. Это всё равно было слишком приятно, чтобы бросать, и он ни о чём не жалеет. Логинов тем временем немного переносит свой вес, и в очертании теней Лавр даже слишком отчётливо видит то, что он делает. Вернув себе наконец вторую руку, Даня подносит её к лицу и нестерпимо длинным движением языка слизывает капли спермы, методично и вдумчиво очищая ладонь. — Ты… — не находит слов Лавр, бессильно наблюдающий за этим зрелищем. Это должно быть отвратительно и стыдно, но вместо этого он чувствует, что если бы не кончил пару минут назад, то возбудился бы снова только от самого осознания этой сцены. — Ты… Заметив его интерес, Даня усмехается посреди процесса и — Лавр просто знает это, хотя и не может увидеть, — хитро щурится, стреляя глазами навылет. — Брось, я не из брезгливых. Мне нравится, — довольным мурлыкающим тоном произносит он и облизывается. Закончив это, Даня показательно дополнительно вытирает ладонь о край одеяла и падает на кровать рядом, снова заключая в объятия и утомлённо вздыхая над ухом. Кажется, он намеревается прямо так и заснуть. — А разве я не должен?.. — пониженным и перебивающимся на хрип шёпотом уточняет Лавр, кивая вниз, потому что это правда единственное, что сейчас имеет значение. Даня. Удовольствие Дани. Чтобы он почувствовал всё то же безумное и крышесносящее, что и Лавр. — Это совершенно неважно, забей, — отмахивается от него Даня и негромко фыркает. — Блять, да я ждал этого несколько лет, подожду ещё пару дней, если нужно, хуже не станет. Всё в порядке, правда. Хорошо? — Хорошо, — всё ещё слегка недоумевающе, но смиренно кивает Лавр, и просто позволяет себе расслабиться окончательно. Установившееся в его сознании после оргазма мягкое гудение сытости и абсолютного довольства наконец затапливает всё тело целиком, согревает и постепенно вытесняет сознание в сон. Спокойный, не несущий с собой никаких беспокоящих сновидений и полностью счастливый.