Le Solitaire

Атлантический океан, 13°2' с.ш., 32°7' з.д., 1908 год

      — Тринадцать градусов и две минуты северной широты, тридцать два градуса и семь минут западной долготы, капитан, — сказал Сухраб и сонно прищурился, чтобы правильно считать показания термометра. — Температура воздуха — двадцать четыре градуса цельсия, температура воды — двадцать один градус. Давление — семьсот семьдесят миллиметров ртутного столба.       Арне кивнул, искоса посмотрев на разложенную на столе карту. Сухраб, совершенно не стесняясь капитанского мундира, который Арне носил расстегнутым наполовину, громко зевнул.       — Можешь идти, — сказал Арне и, сняв мундир, бросил его на маленький диван кают-компании — комнаты в тридцать квадратных метров, напротив которой расположился камбуз.       Несмотря на раннее утро — без четверти пять, — Каспер Клаузер уже шкворчал вычищенными кастрюлями и громко ругался на юнг, которые никак не могли почистить ему морковь. Утеплённые стены толщиной в пятнадцать дюймов заглушали любые звуки — будь то ругательства Каспера, шуточные ссоры Бьорна и Лонгрена, когда кто-то из них проигрывал шахматную партию, или бормотание Сухраба (он то ли читал молитву, то ли жаловался, что Арне не выделил ему отдельную каюту, и теперь он был вынужден тесниться вместе с хмурым Эриком), — но Арне, нанявший Каспера несколько лет назад, знал, как тот относился к медлительным, ещё не проснувшимся юнгам, и подозревал, что шкворчание кастрюлей заглушала его отборная ругань (по сути своей, достаточно смешная, потому что Каспер Клаузер — будь п'оклят мой отец, кото'ый дал мне это имя, — безбожно картавил).       Сухраб только качнул головой.       — Магнус опоздает, — сказал он, и Арне нахмурился. Серость, не сошедшая с его лица даже после ледяной воды, только усилилась, заставив разом стушеваться. Ему определенно стоило солгать, сказав, что он занял пост Магнуса до обеда, чтобы ночью хорошенько выспаться, но мысли из-за недосыпа спутались, и Сухраб виновато откашлялся.       — Опоздает? — спросил Арне и потеснил Сухраба плечом, чтобы сверить маршрут. За ночь, которую Арне провёл в душной каюте, «Солитёр» отклонился только на два градуса. — Что значит «опоздает»? — Взяв рейсшину и огрызок карандаша, обслюнявленный то ли одной из ездовых собак, то ли невнимательным Лонгреном, Арне прочертил на карте несколько линий и, отметив следующую стоянку — Китовую бухту — точкой, внимательно посмотрел на Сухраба. — Если Олсен забыл, что на пост нужно заступать вовремя, то я ему напомню, отправив вместе с юнгами драить трюм. А если…       — Он не забыл, капитан, он… — Сухраб выдохнул и сложил руки на груди. — Он отравился.       — Отравился? — Арне искоса посмотрел на дверь камбуза. — Консервами? Свиным рагу, который приготовил Каспер?       — Дешёвым бренди, который Магнус прятал от вас в пустых бочках, капитан.       Разительная перемена, которая случалась с Сухрабом, оказывавшимся на борту, это его честность с капитаном и остальными членами экипажа. Сухраб знал, что единственной возможностью выжить среди солёных вод открытого океана, была… честность. На суше он легко дурачил холёных денди, скромных леди и развязных девиц из борделей, зная, что его обман никогда не вскроется (в лучшем случае) или приведёт к банальной дуэли (в худшем случае), исход которой будет сразу решён: он извинится перед джентльменом, которого случайно оскорбил, и дернет в соседнюю деревеньку, чтобы зализать раны. На борту его обман мог стать роковым. Сухраб бы легко выгородил Магнуса перед Арне — мол, из-за тропического зноя началась странная лихорадка и Магнус промучился в лазарете половину ночи, — но не стал: в его отсутствие могло произойти неоправимое, и Сухраб не был готов прощаться с жизнью из-за чарки дешёвого бренди. Из-за женщины и чарки дешёвого бренди — возможно. Но из-за трусливого Магнуса Олсена? Никогда.       Арне поджал губы. Он нанял Магнуса, не сомневаясь в его порядочности и навыках, а теперь… Что же, должность гарпунщика, ради которой Магнус оставил семью, должна была вскоре достаться Бьорну.       — Можешь идти, Сухраб, — снова сказал Арне и оперся о стол, скрестив руки на груди. — Я подожду Магнуса, пока Лонгрен прибирается на капитанском мостике.       Сухраб усмехнулся. Порядок, которого придерживался Арне, и порядок, который после наводил Лонгрен, разительно отличались друг от друга и были причинами их коротких, но острых распрей. Если бы рядом с Арне на этот раз не было Пьера, Сухраб бы продолжал тихо шутить о том, что Арне и Лонгрен — пожилая, но очень вздорная супружеская пара.       — Почему ты до сих пор не сделал его вторым капитаном, а? — спросил Сухраб, и Арне усмехнулся. На борту Сухраб крайне редко обращался к нему на «ты», предпочитая холодную вежливость. Если он всё же осмеливался сказать «ты», это значило, что рядом не было никого, кроме самого Арне.       — Может, я хочу, чтобы вторым капитаном был ты, — сказал Арне, и Сухраб фыркнул. — Не думал об этом?       — Не смеши меня. Как капитан, на борту ты требуешь дисциплины и подчинения. Я же предпочитаю открытость и честность.       — Именно поэтому твой экипаж заразился неизвестной лихорадкой, и вы три дня дрейфовали в открытом океане без пресной воды. — Сухраб только поджал губы, признавая правоту Арне. — Если бы я сделал Лонгрена вторым капитаном, мы бы никогда не открыли Северо-Западный проход и никогда бы не снарядили эту экспедицию. Лонгрен думает только о безопасности экипажа. — Арне постучал пальцем по карте. — Посмотри. — Сухраб прищурился. — «Солитёр» мог бы легко пройти здесь — золотая середина между Африкой и Южной Америкой, но Лонгрен боится, что суша будет слишком далеко, а потому ведёт «Солитёр» ближе к морю Скоша. Если что-то случится, вероятность подать знак и быть спасёнными будет выше.       Сухраб кивнул.       — А если ничего не случится? С нашими запасами питьевой воды и снеди мы бы могли дрейфовать в Атлантике не меньше трёх лет.       Арне коротко пожал плечами.       — Значит, мы потеряем два месяца времени, но зато будем в безопасности.       — Два месяца?! — Сухраб присвистнул. — Поэтому мы вышли в августе, а не в октябре?       — Да. — Арне кивнул. — Мы должны прибыть в Китовую бухту к началу полярного дня. Если опоздаем хоть на пару недель — не говоря уже о двух месяцах, — то возвращаться будем в сезон бурь. «Солитёр», конечно, готов к дрейфу во льдах, но не к антарктическим ветрам и температурам ниже шестидесяти градусов.       — Иначе говоря — мы не выживем?       Арне хмыкнул.       — Выживем. «Солитёр» пересечет экватор, когда бури начнут трепать наш норвежский флаг.       Сухраб улыбнулся. Уверенность Арне — уверенность в том, что все расчеты правильны и что всё обязательно получится — была заразительна, и он качнул головой. Постепенно, но сонливость начала одолевать его, и он развалился на диване, прикрыв глаза.       — Если уснёшь здесь, то Бьорн столкнёт тебя, чтобы поиграть в шахматы, — сказал Арне. Сухраб усмехнулся и лениво сполз с дивана. Он собирался пошутить о норвежской негостеприимности, но в кают-компанию неожиданно вошёл Пьер. Сухраб смолк, понимая, что уже не сможет завладеть вниманием Арне, и, дружелюбно улыбнувшись Пьеру, прикрыл тяжелую дверь кают-компании.       — Доброе утро, капитан, — сказал Пьер и остановился рядом, любопытно заглянув в карту. Сказать честно, он понимал только пятнистые очертания материков и тонкую линию, ползущую от Бергена к морю Лазарева.       Арне кивнул. Он немигающе смотрел на Пьера, пока в груди разливалось странное чувство: Пьер был рядом, в кают-компании «Солитёра», о котором Арне думал несколько лет, и с забавным детским любопытством рассматривал подвесной барометр, о котором ему однажды рассказал Сухраб. Но теплота, объявшая сердце, исчезла так же быстро, как и появилась. Да, Пьер был рядом. Но Арне не мог к нему прикоснуться. Точнее, мог, если рядом никого не было, — единственное условие, которое ему озвучил Пьер, подписав договор, — но рядом постоянно кто-то был: или зазевавшийся юнга, на палубе присматривающий за сворами ездовых собак, или Бьорн, оставлявший кают-компанию только во время своего поста машиниста, или матрос, которому неожиданно потребовалась перевязка и он случайно вломился в капитанскую каюту, спутав её с лазаретом (в этом, Арне не сомневался, были виноваты Сухраб и его несмешные шутки).       — Арне, — Пьер щёлкнул перед его лицом пальцами, и Арне понял, что застыл, смотря в одну точку, — выглядишь усталым. Что-то случилось?       Голос Пьера звучал взволнованно. О, и он снова назвал его Арне, а не натянуто-вежливо «капитан». Арне сонно улыбнулся. Удивительно, но рядом никого не было, и он осторожно положил голову на плечо Пьера, сразу почувствовав мягкие и тёплые касания. Пьер смазано поцеловал Арне в висок, но остановил его руку, пытавшуюся забраться под рубашку.       — Поцелуй меня, — прошептал Арне, и Пьер фыркнул. Он оставил на губах Арне короткий поцелуй и улыбнулся, взъерошив ему уложенные волосы. Арне скорчил гримасу. — Ещё. За то, что испортил причёску. — Пьер тихо рассмеялся, но поцеловал, положив ладони на щеки Арне. — Ещё. — Арне потянулся сам, но Пьер остановил его, прикрыв его губы ладонью.       — Теперь за что? — спросил он и хитро прищурился.       Арне задумался. Лукаво посмотрев на Пьера и всё же скользнув рукой по его спине, вызвав неожиданный вздох, он сказал:       — За то, что любишь меня.       Пьер фыркнул.       — Люблю. — И поцеловал в нос.       Арне улыбнулся. День, несмотря на опоздание Магнуса, начинался хорошо.       Обед подали поздно, но, несмотря на все старания Каспера, никто не остался ни в кают-компании, ни — тем более — в душном камбузе, хотя место позволяло. Как капитан, Арне не часто позволял обедать где-то, кроме широкого деревянного стола, накрытого ситцевой скатертью, боясь тараканов и крыс так же, как и неизвестных тропических лихорадок, но зной близких экваториальных широт вынудил его, и крошки сухих галет сыпались не на пол, а на палубу под сапоги и лапы любопытных собак. На борту «Солитёра» их оказалось сто шестнадцать: восемьдесят три остяцких с лисьей мордочкой и торчащими ушами, тридцать две восточносибирских, которые, как ездовые, считались лучше остяцких, и одна бордер-колли, которой, как собаке капитана, полагалось отдыхать в его каюте, но которая отчего-то предпочла тесниться на мокрых палубах и грызть обслюнявленный канат. Собаки скулили при виде пережареных в масле галет и, если им всё же удавалось кого-нибудь разжалобить (Пьера или Тиля, оставившего в Берлине старого и седого бульдога), получали по кусочку. Аста же, словно только в обед вспоминая о том, что она отнюдь не ездовая, крутилась рядом с Арне и, виляя хвостом, внимательно смотрела на открытые говяжьи консервы в его руке.       — Сидеть, — сказал Арне, и Аста послушно села. Её слюна капнула на палубу. — Лежать. Го…       — Эй, Аста! — воскликнул Бьорн и подбросил кусок галеты. — Ну-ка лови!       Заскулив, Аста сорвалась с места и под громкий смех Бьорна и Тиля наскочила на огромную остяцкую лайку, забравшую её галету. Между ними завязалась шуточная драка, и Аста, пару раз получив по носу, тихо тявкнула и спряталась среди пустых бочек. Бьорн заулюлюкал и снова подозвал Асту, но та только сильнее заползла между бочек и жалостливо посмотрела на Арне, который строго покачал головой и закрыл консервы.       — Капитан Хаген, проявите жалость, — сказал Сухраб и, пока все сидели на принесённых стульях, развалился на досках палубы. Закатав рукава рабочей рубашки, он оттер испарину со лба и продолжил: — Градусов тридцать, не меньше. Сейчас бы освежиться.       — Освежиться? — насмешливо спросил Эрик. — Сходи вымой гальюн. Может, освежишься.       Магнус громко фыркнул, но, заметив тяжёлый взгляд Арне, мигом смолк.       — Может, и вымою, — передразнил его Сухраб и расстегнул рубашку.       Эрик криво усмехнулся. Бывший единственным англичанином на борту, он плохо сходился с Сухрабом, потому что тот частенько поносил английские колонии, однажды завладевшие персидскими землями, хмурился при виде Тиля из-за его громкого, раскатистого немецкого языка, и на дух не переносил Пьера: англичане и французы никогда не ладили, но у Эрика к ним была особая ненависть: его родителей застрелил пьяный французский солдат, и Эрик, положив ладонь на «Библию», поклялся, что однажды отомстит. Он искал этого солдата несколько лет, прежде чем узнал, что тот застрелился сам, просадив и дом, и семейные сбережения в карты. Но родители Эрика не были отмщены, и он подался в морскую артиллерию. Дослужившись до звания офицера и перестреляв столько французов, испанцев и немцев, что на ладонях появились мозоли от ружья, Эрик случайно получил пулю, раздробившую правое плечо, и по совету капитана покинул армию.       Он мог бы податься в учителя, мог бы закрутить легкий роман с оперной певицей, а потом бросить и её, и новорождённого ребёнка, но неожиданно встретил Мартина Хагена, и тот, заинтересовавшись его навыками главного машиниста, представил его Арне. Взаимная симпатия сгладила острые углы их знакомства, и Эрик, несмотря на явную неприязнь Лонгрена, подписал договор. Он оставил оперную певицу, которая побоялась рассказать ему о беременности, оставил полуразрушенный барак, в котором коротал скучные дни, и поселился в каюте «Солитёра» раньше, чем капитан или штурман. Эрик не противился соседству с ездовыми собаками и мыслям о том, что через пару месяцев будет мёрзнуть среди южных льдов. Единственным, что его раздражало, был болтливый Сухраб, но под серьёзным взглядом тот замолкал так же быстро, как и начинал болтать.       — Доктор Легран! — воскликнул Тиль и пододвинул ему пустой стул. — Садитесь, я занял вам место. — Сухраб и Бьорн насмешливо переглянулись. — Вы припозднились. Что-то случилось?       Пьер только качнул головой.       — Мистер Клаузер порезал палец и попросил перевязать, — сказал он. — Ничего серьёзного.       — Попросил перевязать?! — воскликнул Бьорн. — Этот старый прощелыга начал доверять врачам? Шесть лет назад он случайно отрезал себе половину указательного пальца и обмотал его грязной тряпкой, крича, что ни один докторишка к нему не прикоснётся.       Арне, вспомнив тот день, усмехнулся. Пьер только пожал плечами. Рассказывать о том, что на самом деле Каспер Клаузер до сих пор боится врачей, он не собирался.       Зной буквально оглушал. «Солитёр», уже не подгоняемый восточными пассатами, лёг в дрейф, и Арне приказал собрать стучавший о мачту грот-брамсель. Матрос без особого труда взобрался по деревянной рее, оставляя на ней отпечатки мокрых босых ног, и, подвязав парусину, спрыгнул… в открытый океан. Тёплые брызги встревожили спокойную гладь воды, и паренёк, махнув мокрыми волосами, рассмеялся. Арне хмыкнул. Бывший зелёным матросом, он тоже прыгал с мачт и взбирался на палубы кораблей по скользким канатам, а потому только пожал плечами, услышав тихие извинения матроса.       — Капитан, вы не против, если я тоже прыгну? — спросил юнга и сразу же опустил взгляд. Арне усмехнулся. Искоса посмотрев на воду — поперечные волны лениво бились о борт «Солитёра», не позволяя ему следовать за рукой легкого ветра, — он качнул головой, а после крикнул:       — Сухраб! — С капитанского мостика к нему свесилась бритая голова. Арне кивнул на воду. — Можешь освежиться.       Сухраб хмыкнул.       — Как прикажете, капитан, — сказал он и, сбросив мокрую от пота рубашку, с разбегу прыгнул в воду. Арне тихо фыркнул.       На плеск воды сбежались остальные.       Погода благоволила: солнце неуклонно снижалось, продолжая слепить косыми лучами, вода, уже прохладнее, чем в полдень, тихо шелестела, а волны мягко накатывали друг на друга, разбиваясь серебром брызг. Мокрые головы членов экипажа рассыпанными пуговицами были разбросаны вокруг «Солитёра». Матросы и особенно смелые юнги, на зло Касперу оставившие чистку картошки, прыгали с мачт, а после, словно цирковые мартышки, взбирались снова и в десятках футах над палубой сушили солёные гимнастёрки. Их крики перекликались со свистом атлантических тупиков и жёлтоклювых альбатросов, при виде рыбы пикирующих резко вниз, и воплями Бьорна, которого Лонгрен под водой схватил за ногу. Они веселились и разбрызгивали воду, словно юнцы, впервые за лето дорвавшиеся до озёрной тарзанки в нескольких милях от «Вестборга». Арне усмехнулся, заметив, как Бьорн шутливо навалился на Лонгрена и начал его топить. Они ругались, смеялись и размахивали руками, пока сзади не подплыл Сухраб и не окатил их подгнившей тиной. Бьорн поморщился и ввязался в весьма нечестную драку: двое — Лонгрен и Сухраб — против одного. Случайно порвав Сухрабу парусиновые брюки и вдоволь наглотавшись воды, Бьорн подплыл к «Солитёру» и оперся о его гладкий борт. Арне усмехнулся.       — Вы не плаваете, капитан? — неожиданно спросил Тиль, закусив сигару. Арне качнул головой. — Понимаю. Мистер Хоггарт сказал, что его, как и меня, подводит правое плечо. Его, оказывается, тоже подстрелили. Вы знали об этом? — Арне кивнул. — Ну конечно, знали. Вы же капитан. Только его подстрелили на службе, а не на охоте. Я как узнал, мне сразу неловко стало. Хоггарт — человек чести, а я… — Затушив окурок, Тиль бросил его в воду и устало оперся о планширь. Арне искоса на него посмотрел.       — Бросьте, мистер Веббер, — сказал он. — Ранение — это ранение, и неважно, как оно получено: в бою или на дуэли. — Тиль хмыкнул. — Главное, что ни вам, ни мистеру Хоггарту оно не мешает. Вы отличный рулевой, а он отличный машинист.       Тиль кивнул. Он похлопал себя по кителю, пытаясь отыскать сигареты, и чертыхнулся, когда карман оказался пустым.       — Капитан, вы не знаете, где доктор Легран?       Арне задумался.       — Возможно, в лазарете. А что, что-то случилось?       — Нет. — Тиль качнул головой. — Мне нужно перед ним извиниться.       — Извиниться? — Арне нахмурился. — За что?       — Во время обеда я предложил доктору Леграну стул, и мистер Йенсен с мистером Бухари странно переглянулись. Я понял, что перегнул. Пока я служил в немецком флоте, мы уважали судовых врачей так же, как капитанов, но здесь это, видимо, не принято.       Арне тихо фыркнул.       — Капитан?..       — Простите, мистер Веббер, — Арне откашлялся. — Вам не нужно извиняться перед доктором Леграном. Всё хорошо. Что касается Бьорна и Сухраба, — он искоса на них посмотрел, — они знакомы уже несколько десятков лет, но до сих пор ведут себя, словно маленькие дети. Не берите в голову, мистер Веббер, вы ни в чём не виноваты.       Тиль улыбнулся.       — Хорошо. — И в припрыжку сошёл по трапу, чтобы покурить.       А солнце продолжало садиться, заставляя небо алеть от смущения. Росчерки облаков, неумело размазанных над горизонтом, утопали в тёплой позолоте и мягко ласкали альбатросов, коричневыми крыльями рассекавших солёные брызги. Вода серебрилась и, словно прирученный зверь, игралась в косых лучах. Тени рассыпанного золота, колотого рубина и жёлтого сапфира лениво скользили по воде и исчезали в глубинах, недоступных глазу Арне. Он слушал тихий плеск, всматривался, пытаясь среди пены различить блеск чешуи, и думал. Но думал не о Пьере, не о «Солитёре», которому через пару часов предстояло расправить паруса, даже не об Антарктиде.       Арне думал об отце. Но не том, который сейчас холодным телом лежал в стылой земле, забытый и неприкаянный, с увядшими дешёвыми гвоздиками на земляном холмике. А о том, который сказал Арне, что это невозможно. Что его мечты — это мусор, дешевле которого только грязь в заброшенных переулках Лондона. Что сам Арне — это жалкое отребье, вызывающее только тошноту. Что его будущее — это либо отцовская контора, либо эшафот, потому что маленьких оборванцев, ворующих чужие портмоне, сразу вешают. Арне криво усмехнулся. Ему хотелось закричать. Хотелось взять отца и Симонса за воротники их накрахмаленных рубашек и ткнуть лицами в пол, показав, что его будущее оказалось не плахой, не эшафотом и не выгребной ямой за дешёвым кабаком. Арне достиг, чего желал. Несмотря на проклятия, которые ему прокричал Симонс, несмотря на розги отца, каждый день полосующие спину, он сделал это. Сделал и по возвращении в Берген собирался растоптать гвоздики, положенные Мартином на могилу отца. Потому что Филипп Хаген не заслужил прощения.       — Красиво, — неожиданно прошептал Пьер, и Арне коротко вздрогнул. Он задумался и не заметил, как подошёл Пьер, положив ладони на планширь. Его пальцы лежали в дюйме от пальцев Арне, и тот не выдержал, мягко коснувшись. Пьер коротко улыбнулся. Он скользнул рукой вниз и, дёрнув Арне за рукав рубашки, сплёл их пальцы. У Арне потеплело в груди.       — Искупаемся? — тихо спросил Пьер, и Арне кивнул. Он не хотел мочить вещи, но разве мог отказать Пьеру?       Вода обволакивала. Арне резко рассекал её натруженными руками, пытаясь то ли обогнать, то ли догнать Пьера, плавающего, пожалуй, лучше него самого. Если бы об этом сказали восемнадцатилетнему Арне, то он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Поначалу Пьер боялся воды. Он нерешительно мялся в бассейне и вздрагивал, когда Арне пытался его расшевелить. Он учил его плавать почти год, чтобы теперь захлёбываться брызгами и смеяться, потому что догнать Пьера ему никак не удавалось. Они плавали по другую сторону от «Солитёра», не слыша громкого смеха и визгливых криков. Арне вынырнул на поверхность, махнул мокрыми волосами, разбрызгивая соль, и осмотрелся. Пьера не было. Гладь воды блестела и не тревожилась, а Арне крутил головой, пытаясь высмотреть смуглую спину.       — Пьер? — нерешительно спросил он и хлёстко выругался, когда Пьер, смеясь, наскочил на него со спины.       — Испугался? — насмешливо спросил он. Арне ущипнул его за нос. — Эй! — Пьер попытался навалиться на Арне всем весом, но тот только ловко вывернулся и сжал Пьера в крепких объятиях, положив руки на его поясницу. Арне искоса посмотрел на его посиневшие губы, но Пьер, как это обычно бывало, опередил: поцеловал, сжав пальцами мокрые рыжие волосы, и зажмурился от солёных брызг. Они целовались долго, сталкивались носами и скользили руками по спинам и груди. Тяжёлое дыхание оглушало, и Арне, разорвав поцелуй и вдохнув полной грудью, прикрыл глаза. Но не надолго. Пьер взял его за подбородок и поднял голову к небу.       — Посмотри, — прошептал он и изумлённо выдохнул. Арне прищурился. Закатное солнце разлилось по небу топлёным мёдом и поглотило горячими объятиями косяк парящих птиц. На высоте они были неразличимы. Их длинные, остроконечные тела кружились над невидимым горизонтом, а после, поглощенные уходящим днём, исчезли, оставив только тихий клич. — Это… невероятно, — горячо выдохнул Пьер и снова поцеловал Арне.       Соль осела на их дрожащих губах, сделав поцелуй по-настоящему пряным. Клюнув Арне в нос, Пьер улыбнулся и вывернулся из его крепких объятий. Он отплыл, хитрой усмешкой снова зазывая в гонку, и Арне фыркнул. Солнце чиркнуло по лицу Пьера, заставив прищуриться, и Арне замер. Его кожа из смуглой превратилась в золотистую, словно натёртую оливковым маслом, глаза ярко и игриво сверкнули, а луч, затерявшийся в мокрых кудрях Пьера, создал над его головой золотой нимб.       Пьер выглядел, словно сон.       И если бы он действительно был сном, Арне бы никогда не проснулся.       Кают-компания шумела. Бьорн, несмотря на вялые протесты Лонгрена, сдвинул столы, превратив их в настоящее поле битвы. Шахматная доска стояла под углом, так, чтобы все, кто теснился на диване — Сухраб с отвёрткой и сломанным барометром, Магнус, приложивший к раскалывающейся голове холодную консерву (единственное, что смог предложить Каспер), и Тиль в смешных маленьких очках и карманной книгой в мягком переплёте, — смогли лицезреть его «великую победу».       Бьорн хитро потёр руки. Лонгрен только усмехнулся и, расставив фигуры, сделал ход. Опрометчивый, потому что его пешку мигом съела пешка Бьорна. Тиль, отчего-то заинтересовавшийся их игрой, прищурился.       — Тридцать франков на то, что мистер Йенсен победит через три хода.       Бьорн усмехнулся.       — Принято, — сказал Арне и остановился позади сосредоточенного Лонгрена. — Сорок франков на то, что Лонгрен поставит Бьорну шах и мат через пять ходов.       — Это невозможно, капитан. — Сухраб хмыкнул, отложив барометр. — Сорок пять франков и бутылка шнапса, что Бьорн победит уже через два хода, — продолжил он, заметив, как конь Бьорна проглотил чужую ладью.       — Рискованно, мистер Бухари. — Арне насмешливо прищурился. — Но ставка принята. — Он оглядел кают-компанию. — Кто ещё? — Увидев Каспера, вынесшего им заварочный чайник, Арне спросил: — Каспер, может, вы?       — Голову на отсечение, что Бьорн п'одует, — сказал Каспер, и кают-компания сотряслась от громкого хохота.       — Старый прощелыга, — беззлобно прошептал Бьорн и выругался, когда Лонгрен забрал его ферзя. — А ты — хитрый финн. — Лонгрен усмехнулся. — Ну что ты… Эй! Это нечестно! — Бьорн стукнул по столу, увидев, как Лонгрен забрал его удачливого коня и окружил королеву.       — Шах и мат, мистер Йенсен, — сказал он и глотнул горячего чая. Он встал из-за стола, собираясь стряхнуть фигуры и захлопнуть доску, но Бьорн резко схватил его за руку.       — Ещё одна партия! — почти взмолился он, и Лонгрен хмыкнул. Качнув головой, он сказал:       — Не со мной, Бьорн. — И кивнул на Арне. — Попроси капитана.       Бьорн хмуро посмотрел на Арне, отсчитывающего тридцать франков из мешочка, подписанного лаконичным «м. Веббер», и махнул рукой, нехотя признав поражение. Он отказался от чая и, с разрешения Арне, наполнил рюмку односолодовым виски. Подмигнул хмурому Магнусу и осушил одним глотком. Сухраб, потерявший сорок пять франков и бутылку шнапса, вяло ему похлопал. Барометр, лежавший рядом, тихо пискнул.       — А всё-таки, — начал Бьорн, развалившись на диване; тикающие часы кают-компании показали без четверти десять, — я считаю, что моя мысль открыть шахматный клуб весьма, — он зевнул, — хороша. Только представьте: я буду учить юношей и девушек играть в шахматы и рассказывать им, как посреди Атлантического океана меня обдурил один хитрый финн.       — Это за то, что пытался меня утопить, — сказал Лонгрен, вызвав у Сухраба смешок.       — Я не пытался! — воскликнул Бьорн. — Я… Ай, забудь! Надо мне с тобой спорить! В правилах клуба укажу, что вход разрешён всем, кроме хитрых Лонгренов Корхоненов.       Бьорн показал Лонгрену язык, и тот, не отвлекаясь от чтения, усмехнулся.       — А как вы назовете свой клуб, мистер Йенсен? — спросил Тиль и смял в ладони опустевший мешочек. Бьорн задумался.       — Разве его нужно как-то назвать?       — Конечно! — Тиль, несмотря на внешнюю тучность, легко поднялся с дивана. — У всего есть название. У вас — ваше имя. У Асты, — он указал на Асту, лежавшую под столом, и сухо улыбнулся, — её кличка. У этой книги, — он кивнул на Лонгрена, — её название. А у вашего клуба?       Бьорн почесал заросший подбородок. Он посмотрел сначала на Тиля, замершего с улыбкой на лице, затем на дремлющую Асту и забормотал:       — Клуб… Клуб честных… Нет, глупости какие. Клуб… Клуб…       — Клуб маленьких болванов, — подсказал Лонгрен, и Сухраб рассмеялся.       — Лонгрен! — воскликнул Бьорн. — Сам болван! Причём неисправимый… — Неожиданно лицо Бьорна прояснилось. Он вскочил со стула. — Клуб неисправимых оптимистов! — вскричал он. — Ну как, хорошее название?       Тиль хмыкнул. Но всё же кивнул.       Ночь подкралась, бесшумная и тёплая, и застыла над «Солитёром» россыпью серебряных звёзд и ликом одинокого полумесяца. Волны тревожно шумели, словно предчувствовали скорую бурю, и, шепчась, набегали на борт. «Солитёр» качался, расправленные паруса громко бились о мачты, убаюкивая тех, кого отпустили дневные заботы, уступив место спокойному сну. Качались матросские гамаки, скрипела палуба, на которой юнги несли ночной дозор, хрустело перо — это Пьер зажёг лампу и спешно писал в дневнике.       В дверь его каюты постучали.       Уже зная столь позднего гостя, он отложил перо и тихо выдохнул, почувствовав руки Арне на своих плечах. Склонившись над столом, Арне заглянул в его дневник, и Пьер ущипнул его за нос.       — Невежливо читать чужие дневники, — сказал он, и Арне фыркнул. Словно предчувствуя следующий вопрос, Пьер продолжил: — Я описываю каждый день, чтобы потом читать это Патрику. Как думаешь, ему понравится?       Арне, зарывшийся носом в волосы Пьера, задумался.       — Думаю, да, — сказал он. — Мальчишки же любят приключения.       Пьер улыбнулся. Мысли о Патрике — крошечном мальчугане, которого Жюли родила ранним октябрьским утром, — успокоили, и Пьер, погладив Арне по щеке, устало прикрыл глаза.       — Перед нашим отплытием ему исполнился год, — сказал он, вспомнив зелёные, как у Жюли, глаза и прямые, доставшиеся явно от Томаса, волосы на округлой голове. — Мы вернёмся, и ему будет шесть или семь лет. Он меня не узнает, Арне.       — Зато будет гордиться. Не каждый мальчишка может похвастаться дядей, который побывал среди льдов Антарктиды.       — Дядями, — поправил Пьер, и Арне улыбнулся. Он скользнул губами ниже — от солёных кудрей к гладкому подбородку (Пьер, в отличие от остальных членов экипажа, брился почти каждый день), на котором оставил короткий поцелуй. Усталость, витавшая в каюте, тяжело опустилась на их плечи, и Арне спросил:       — Можно я лягу с тобой?       Пьер не раздумывая кивнул. Ночь укрыла их так же бережно, как и тонкое одеяло на узкой койке.