Le Solitaire

      Деревянная шлюпка, между членами экипажа названная «Йоа» (она была почти такой же, как и остальные семь, подвешенные на «Солитёре», единственное отличие — косой правый борт, изредка зачерпывающий воду), раскачивалась на волнах, словно подвешенный в трюме гамак, и поскрипывала, если кто-то — особенно Эрик — хорошенько налегал на вёсла. Канат, связывающий «Йоа» с «Солитёром» неприятно болтался за бортом, нервируя Эрика сильнее, чем молчаливый и апатичный Магнус.       — Греби сильнее! — гаркнул Эрик, но Магнус на него не посмотрел. Только крепче взял весло и налёг на него грудью, заставив шлюпку накрениться и зачерпнуть холодной воды (за несколько месяцев, достаточно скучных, чтобы Пьер записывал в дневнике что-то кроме видов встреченных птиц и состава рагу, поданного к ужину, «Солитёр» успешно пересёк экватор, и температура воды понижалась с каждым днём). Эрик поморщился. Если бы мог, он бы ударил Магнуса веслом, но бдительный Лонгрен (чересчур бдительный, по словам членов экипажа) внимательно смотрел за ними через бинокль. Его линзы поблёскивали от солнца, привлекая любопытных птиц, но Лонгрен упрямо стоял на капитанском мостике. Эрик не знал, что злило его сильнее: Лонгрен, словно курица-наседка высматривающий его каждый шаг, или Магнус, безразличие которого явно было заразно — матросы, сидящие в шлюпке, перебирали вёсла, будто вязальные спицы, и нарочито громко зевали, желая поскорее оказаться на борту «Солитёра».       — И зачем Эрик затеял эту рыбалку? — прошептал матрос, но, заметив грозный взгляд Эрика, сразу смолк.       — Чтобы позлить штурмана, — шепотом усмехнулся другой. — Гляди, как мистер Корхонен внимательно за нами смотрит. Что-то мне подсказывает, что мы не выловим ни одной рыбы.       — А ну цыц! — шикнул на них Эрик. Впрочем, беззлобно, потому что заметил, как дёрнулась леса. Удилище заскрипело, шлюпка качнулась, словно набирая скорость, матросы стройным и любопытном рядком выглянули из-за спины Эрика, который прошептал: — Подсекай. — И несильно толкнул Магнуса в бок.       Магнус потянул удилище, матрос ловко подставил сеть. Никто не дышал, боясь спугнуть хороший улов. Секунда, — и шлюпка сотряслась от громкого матросского хохота. «Хорошим» уловом оказалась полумёртвая сёмга, запутавшаяся в чьих-то сетях. Выругавшись, Эрик бросил её под босые ноги матросов и снова забросил удочку. Ликование, раздавшееся с соседней шлюпки — худосочный матрос выловил длинную треску, — заставило его сердито поджать губы.       — Мистер Клаузер выбросит её за борт, — сказал юнга, ткнув в безжизненную рыбину пальцем. Та захлюпала ртом, и его передёрнуло.       — Конечно выбросит, несносный болван! — воскликнул матрос и, схватив сёмгу, начал открывать и закрывать её рот, нелепо парадируя голос Каспера. — Как ты смеешь, малец, позо’ить этой г’ыбиной судно капитана Хагена! Он вздё’нет тебя на г’ее, а после ско’мит голодным акулам. Йо-хо-хо! — Сёмга легко выскользнула из рук матроса и неприятно хлестнула Эрика по шее. Матрос виновато опустил взгляд. — Ой…       Эрик замахнулся, но не ударил.       — Кретин, — прошипел он. — Грёбаный…       Но Эрик резко отвлекся: шлюпка снова качнулась.       — Подсекай, — прошептал он, но Магнусу команды не требовалось. Словно почувствовав вкус охоты, которой он не занимался уже несколько месяцев (капитан Хаген не разрешал стрелять в чаек, считая это пустой тратой патронов, и не позволял забивать гарпунами китов — «На моём судне запрещено убивать ради удовольствия», — хотя те встречались им уже пару раз), Магнус быстро дёрнул удилище и сам подставил сеть. На этот раз в неё тяжело плюхнулась треска. Матросы ахнули. Эрик усмехнулся. Через пятнадцать минут под ногами неприятно скользила свежая рыба, а сеть, привязанная к шлюпке, кренила её назад, заставляя матросов толпиться на носу. Запах немытых тел и рыбьей чешуи вызывал тошноту, но Эрик упорно продолжал забрасывать удочку и иногда толкать Магнуса в бок — уже не для того, чтобы расшевелить, а для того, чтобы шутливо позлить.       — Достаточно, — сказал Магнус, выловив маленькую пикшу. — «Йоа» переполнена. Сматываем удочки и возвращаемся. — Он посмотрел на матросов, и те дружно кивнули, напомнив глуповатых чаек.       — Нет, — резко сказал Эрик и схватил Магнуса за плечо. Тот поморщился. — Гляди, — он указал на длинную тень, скользящую к шлюпке, — это тунец.       Магнус нахмурился.       — Тунцы не подплывают к поверхности, — сказал он и на пробу дёрнул удочку. Тень мигом скрылась. — Тем более, по одиночке. — Шлюпка странно качнулась, словно кто-то толкнул её снизу. — Это…       — Акула, — прошептал матрос и схватил весло, начиная грести. Но было поздно. Сеть, переполненную вёрткими пикшами, начали рвать острые зубы. Шлюпка опасно накренилась назад, часть выловленной рыбы заскользила вниз, падая обратно в воду, и вместе с ней — перепуганный юнга, под ногами которого сползала раздавленная рыба.       — Дерьмо, — выругался Эрик и, схватив юнгу за воротник, резко подтянул к носу шлюпки. — Нужно перерезать сеть.       Выудив из голенища сапога перочинный нож, Эрик сполз вниз и нащупал узел. Шлюпка скрипела, грозясь перевернуться и похоронить под собой не только голодную акулу, а после зачерпнула правым бортом воду, и Эрик упал. Болтающееся весло с силой ударило его по голове.       — Мистер Хоггарт! — воскликнул юнга и чуть сам не бросился в воду. Крепкая рука Магнуса остановила его. Юнга ошарашенно на него посмотрел. — Мистер…       Но Магнус уже не услышал. Схватив металлический крюк, которыми гарпунщики обычно закалывали обессиленных белуг или дельфинов, он прыгнул в воду. Проморгавшись, Магнус заметил рядом с собой тень и вовремя увернулся: акула вскользь задела его острым плавником и мощными челюстями вцепилась в узел — глаза Магнуса округлились — аккурат рядом с рукой бессознательного Эрика. Его пальцы — один из них явно был сломан, торча под странным углом, — запутались в сетке, а безжизненное тело билось или о вёсла, или о бока раздражённых акул. Шесть маленьких, но ловких катранов рвали сеть и баламутили воду, не позволяя Магнусу подобраться ближе.       Вынырнув на поверхность, он глубоко вдохнул и, погрузившись снова, схватил самую длинную акулу за спинной плавник. Оттащив её от шлюпки и саданув по глазам крюком, Магнус потеснил остальных и, прищурившись — солёная вода нещадно щипала глаза, — попытался распутать узел. Разрезать его было невозможно: пальцы Эрика крепко встряли между нитей сетки, — и Магнус распутывал, отталкивая от себя акул, пока грудь не начало жечь от недостатка воздуха. На секунду зажмурившись и не рассчитав силу, он ударил акулу локтем, и та резко сомкнула пасть на его плече. Магнус застонал. Вода мигом заполнила нос и рот, и он вынырнул, кашляя и обагривая воду кровью. Матрос подал ему руку, но Магнус, несмотря на разорванные мышцы, качнул головой и нырнул снова. Он рассёк сеть крюком, чудом не задев пальцы Эрика, и схватил его за разорванную рубашку. Пикши шустро расплывались, и челюсти катранов щёлкали со всех сторон, грозясь случайно задеть Эрика. Магнус отплыл и, отбросив крюк, подтолкнул Эрика к поверхности. Плечо скрутило от резкой боли, и он сжал зубы, чтобы не застонать. Весло ударило по поверхности, и чьи-то руки резко схватили Эрика, а после — уже задыхающегося Магнуса.       — Капитан, — прохрипел он и, сжав окровавленное плечо, потерял сознание.       Всё-таки Пьер солгал, написав в дневнике, что этот день должен был быть таким же непримечательным, как и другие.       Кают-компания наполнилась гнетущей тишиной, которую изредка нарушал скрип половиц, — это Арне, сложив руки на груди, нервно расшаркивал от одного угла к другому, нервируя остальных. Но никто, даже Лонгрен, у которого на это было полное право, не сделал ему замечания. Бьорн только вздохнул и искоса посмотрел на пустой диван. Стрелка часов лениво переползла к двум часам пополудни и возвестила о скором обеде. Каспер, конечно, уже начал тушить фасоль и вываривать акульи плавники — мясо катрана было съедобным, и Арне, несмотря на пять фунтов выловленной рыбы, решил пополнить запасы акульими плавниками, — но делал это медленно, словно понимал, что обед будет подан только к позднему ужину. Настроение Каспера зависело от настроения капитана Хагена, а потому температура камбуза, как и температура кают-компании, понизилась на несколько градусов, и матросы, боясь громких вздохов и резкого стука ножа, делали всё быстро и аккуратно. Снаружи «Солитёр» не изменился, но изнутри напоминал тикающую взрывчатку — тронь, и паруса с бочками взлетят на воздух.       Что-то чиркнуло, — это Лонгрен зажёг спичку и закурил, нервно теребя трубку между пальцев. Если бы не Магнус, жизнь которого была подвешена на хирургической нити и игле, Бьорн бы обязательно заставил Лонгрена курить на палубе и в тысячный раз напомнил, что тот собирался завязать с курением.       — Лонгрен, дыми на палубе, — всё же сказал Сухраб и отмахнулся от дыма. Лонгрен, искоса посмотрев на Арне — тот явно не замечал ни дыма, ни противного запаха табака, — качнул головой. Сухраб нахмурился. Их безмолвная перепалка грозилась вылиться в громкую ссору, но дверь кают-компании неожиданно распахнулась, остановив скорые склоки.       Пьер замер на пороге кают-компании. Окровавленная рубашка повисла на нём неопрятными лохмотьями, с мокрых рук капала вода, взъерошенные волосы торчали в разные стороны — было непонятно, кто получил акулий укус: Пьер или неожиданно взбунтовавшийся Магнус, которого пришлось привязать к койке в лазарете, — но взгляд остался холодным и серьёзным. Скрестив руки на груди — пятна крови теперь расползлись на разорванных рукавах, — Пьер сказал:       — Они в сознании, но… — Арне недослушал. Он собирался потеснить Пьера, но тот резко остановил его, прижав руку к груди. Арне, как и другие члены экипажа, на секунду опешил. — Но я запрещаю вам их навещать. Им нужен отдых. Особенно, мистеру Олсену. Я остановил кровотечение, и главная опасность позади, но у него может подняться температура и начаться лихорадка. Олсен оправится дня через три. Что касается мистера Хоггарта, — Пьер задумался, продолжая сдерживать Арне рукой, — после обеда я отпущу его в каюту. Но перед тем, как наказывать, посоветуйтесь со мной, капитан. У мистера Хоггарта сломано два пальца. Это небезопасно, учитывая, что он первый машинист. Понятно?       Лонгрен кивнул. Он затушил трубку, зная, что Пьер не выносил запаха его табака, и стряхнул пепел в пустую чашку. Сухраб, собиравшийся заварить в ней чай, что-то невнятно прошипел. Бьорн криво усмехнулся. Он не понимал, что изумило его сильнее: Лонгрен, случайно закуривший в кают-компании, или Пьер, который удерживал Арне, словно невоспитанную собаку, собиравшуюся вот-вот напасть.       Температура в кают-компании подскочила.       Арне нахмурился и убрал руку Пьера, но тот оперся о косяк, преградив ему путь всем телом.       — Вы перечите мне, доктор Легран? — спросил Арне. Его капитанский китель валялся в каюте, но Арне он не требовался. По осанке, выдержке или взгляду, — но все вокруг видели в нём капитана.       — Перечу? — Пьер прищурился. — Нет, капитан, конечно нет. Я делаю свою работу. Как судовой врач, я обязан следить за здоровьем всех членов экипажа и защищать их, если им вдруг грозит опасность.       — Опасность? — Арне фыркнул. Он скрестил руки на груди и шагнул ближе, поравнявшись с Пьером. Несмотря на разницу в росте, Арне был сильнее и мог легко оттеснить Пьера к стене. — Пропустите меня, доктор Легран.       — Вы собираетесь в лазарет? — Арне кивнул. Пьер качнул головой. — Увы, капитан.       Раздражение, повисшее между ними, было осязаемым. Дыхание Бьорна потяжелело, и он мигом задержал его, боясь разозлить Арне. На камбузе что-то засвистело, а после под громкий крик Каспера разбилось вдребезги. Сухраб вздрогнул.       Арне усмехнулся.       — Хорошо. — И пожал плечами. — Как скажете, доктор Легран.       Пьер, заметив беззлобную насмешку в его глазах, коротко улыбнулся.       Удивился ли Бьорн ещё сильнее? Да. Рассказал ли он об этом Тилю, в ту минуту стоявшему у штурвала? Нет. Боялся, что тот понял бы его немного превратно. О, Бьорн собирался рассказать ему другую историю — о том, как пятнадцать лет назад спустил с Арне штаны во время футбола (да, мы учились вместе, мистер Веббер. Нет, «Вестборг» — это не немецкая тюрьма, это закрытая школа в пригороде Лондона. Я не выгляжу хуже, чем капитан Хаген, я старше его на два года!), — но не рассказал: через трое суток с «Солитёром» случилось самое страшное, что могло случиться с экипажем посреди открытого океана — у них закончилась пресная вода.       А началось всё — Арне определенно кто-то проклял — с дохлой мыши, которую в трюме заметил Лонгрен.       Камбуз — промасленная обитель Каспера, неудачливых матросов, случайно вытянувших короткую спичку, и хитрых собак, пытавшихся выкрасть свиные консервы, — шкворчал и кипел, захлёбываясь в исходившем от кастрюль дыму и топлёном жире, который неприятно хлестал по рукам. Заметив Лонгрена, юнга, чистивший картошку, кивнул и посторонился, тесня не только сердитого Каспера, но и трёх остяцких лаек, слизывающих с пола свиной жир. Приветствуя, Лонгрен хлопнул Каспера по плечу, и тот качнул головой.       — Ваш табак на третьей полке справа, месье Ко’хонен, — сказал он и бросил в пасть лайки кусочек плесневелой моркови. — И позвольте сп’осить: зачем вы… Чё’т тебя г’азде’и, болван! — закричал Каспер, когда матрос опрокинул на него чан с ледяной водой. — Зачем тебе г’уки, если ты не умеешь ими пользоваться?! Пошёл вон, пока я не т’еснул тебя половником!       Матрос, прикрыв голову руками и чуть не поскользнувшись на разлитом кем-то масле, хлопнул дверью. Каспер, обтерев руки и сняв мокрый фартук, снова выругался.       — На кой чё’т они приходят ко мне, если не соби’аются помогать? — заворчал он. — От этих сук и кобелей, — Каспер указал на развалившихся на полу лаек, — здесь явно больше пользы.       Лонгрен усмехнулся. Отыскав табак — он прятал его на камбузе от Бьорна и Сухраба, — он набил им трубку и поморщился: в нос ударил неприятный запах аммиачной селитры.       — Это что? — Он приоткрыл подпрыгивающую крышку. — Суп?       Каспер, нарезавший овощи, качнул головой. Бросив лук и морковь к тушившемуся мясу и обтерев нож о грязный фартук, лежавший на столе, он сказал:       — В этой каст’юле месье Хогга’т выва’ивает останки акулы, кото’ая чуть не убила месье Олсена.       — Останки? — Лонгрен нахмурился.       — Да. Ут’ом он выва’ивал ее челюсти, сейчас — плавники и позвонки. — Каспер, потеснив Лонгрена, ржавым половником аккуратно выудил из кипящей воды потемневшие кости, которые сразу же дыхнули на Лонгрена чем-то полынным, почти мертвенным. Покрутив позвонок в разные стороны, чтобы впечатлить Лонгрена сильнее, Каспер положил его обратно и продолжил: — Ме’зкое з’елище.       Лонгрен кивнул.       — Но зачем он это делает? — спросил он. — Разве капитан не приказал сбросить все остатки в море? Если на палубе останутся части разделанной туши, то «Солитёр» будут преследовать по меньшей мере три стаи акул.       — Капитан Хаген г’аз’ешил, — ответил Каспер. — Стал бы я те’петь этот запах, если бы он не явился ко мне лично. — Он многозначительно прищурился. — Должно быть, месье Хогга’т пот’ебовал это для своего выздо’овления.       — Выздоровления? — Лонгрен фыркнул. — Не многого ли хочет тот, кто ослушался приказа капитана?       Каспер только пожал плечами, как бы говоря: «Не знаю-не знаю». Он продолжил тушить мясо, запах которого не мог перекрыть едкий запах аммиачной селитры, в которой Эрик уже несколько часов вываривал кости, и искоса посмотрел на настенные часы, когда Лонгрен хлопнул дверью. Время по-странному быстро ползло к полудню, стрелка барометра, висевшего около часов, непрерывно отклонялась влево, показывая падение давления, облака из перистых превращались в кучево-дождевые, обещая вот-вот разразиться грозой. Приближался шторм, и Каспер не знал, какой был страшнее: морскому гневу предстояло схлестнуться с яростью не менее сильной — человеческой.       Лонгрен шел быстро, и матросы при виде его резко исказившегося лица безропотно расступались, не пытаясь подшутить. Спустившись в кубрик, занавешенный спальными гамаками, в которых покачивалось несколько матросов, явно отлынивающих от работы, и не застав здесь Эрика, Лонгрен поджал губы и, свистнув, чтобы согнать сонное марево, гаркнул не хуже капитана:       — Где чертов Хоггарт?       От неожиданности один из матросов выронил сигарету и, испугавшись пожара сильнее, чем крика Лонгрена, выпал из гамака сам, сразу же затушив окурок сапогом. Под внимательным взглядом Лонгрена он вытянулся, словно по струнке, и быстро сказал, нарушив данное Эрику обещание:       — Мистер Хоггарт сейчас в лазарете.       Лонгрен кивнул. Отдав приказ вымыть палубу, он собирался сбежать по трапу, но остановился, заметив в углу кубрика пустую бутылку. Лонгрен нахмурился.       — Что это? — спросил он, и матрос трусливо сглотнул. Он попытался прикрыть бутылку упавшим гамаком, но Лонгрен опередил его, наступив на обтрепавшийся край. — Разве капитан Хаген разрешал вам пить? Вы…       — Никто не пил, мистер Корхонен, — сказал матрос и взял бутылку, на дне которой плескалось что-то маслянистое. — Этим мы приманиваем мышей. Ночью они пищат и шуршат настолько громко, что невозможно спать.       — Мышей? — спросил Лонгрен. — Капитан Хаген знает? — Матрос качнул головой. — Чёрт бы побрал этого Хоггарта!       Матросы опасливо переглянулись.       В лазарете же было ни чуть не лучше: Арне препарировал Эрика тяжелым взглядом, пока Пьер заново накладывал ему швы. Весло рассекло кожу, но, к счастью, не задело кость, и Эрик терпеливо морщился, чувствуя, как нить стягивает разошедшиеся края.       — Готово, — сказал Пьер и бросил окровавленную иглу и чашу со спиртом. — Я сделаю компресс, чтобы уменьшить боль и отёк. Вам нужно отлежаться, мистер Хоггарт, пока…       — Отлежаться? — Эрик усмехнулся. — У меня пост, доктор. — Он принципиально не называл Пьера по фамилии и, если бы мог, не обращался к нему за помощью. На «Солитёре» было только два человека, которых уважал и беспрекословно слушался Эрик Хоггарт: Арне Хаген, потому что тот был капитаном, а в глазах Эрика — почти что полубогом, и Магнус Олсен, потому что тот спас ему жизнь. — Меня не интересуют ни мази, ни припарки, ни ваши…       — Хоггарт, — сказал Арне, и Эрик смолк, — меньше слов — больше дела.       Эрик кивнул.       — Да, капитан.       В коридоре Эрик столкнулся с раздраженным Лонгреном, но тот, вместо того чтобы остановить, только полоснул его холодным взглядом и скрылся в лазарете.       — Арне, — сказал он, наплевав на устав, — у нас проблемы.       Как оказалось, отсутствие пресной воды, о котором пока не догадывались ни Лонгрен, ни Арне, было меньшим из зол: трюм, в который они спустились с двумя матросами, был залит водой. Она хлюпала под сапогами и уже затапливала вторую ступень трапа.       — Вёдра, тряпки, и быстро вычёрпывайте ее, — сказал Арне, и матросы кивнули. Они бросились на палубу. Лонгрен и Арне спустились к бочкам.       — Неужели пробоина? — спросил Лонгрен, но Арне качнул головой.       — Слишком мало воды. — Арне показательно шаркнул: вода дошла ему только до щиколотки. — Утром Тиль сказал, что «Солитёр» странно кренится. — Он нахмурился. — Как будто…       — Правый борт тяжелее, — продолжил Лонгрен.       Арне внимательно на него посмотрел.       — Да. Откуда ты…       — Гляди. — Лонгрен указал на бочки с пресной водой. — Эти бочки… Их… разгрызли?       Потеснив Лонгрена и заглянув в щель между рядами сложенных друг на друга бочек, Арне нахмурился. Двадцать пять плотно закрытых бочек — некоторые — совершенно пустые, некоторые — полупустые, но из них продолжала вытекать пресная вода, — поскрипывали и качались друг на друге, а в их боках зияли маленькие дыры. Коснувшись одной и оставив в пальце занозу, Арне сказал:       — Древесина плотная, мыши не могли их разгрызть.       — А крысы? — Арне качнул головой. — Собаки?       — Возможно, но я запретил пускать их в трюм. Каспер явно меня услышал.       Лонгрен поджал губы.       — По-твоему, кто-то нарочно размолотил их?       Арне задумался. Он снова осмотрел развороченные бочки: доски разошлись аккуратно по шву, словно их поддели, как вздувшиеся консервы. Но сделать это обычным ножом — невозможно. Необходим гарпун — единственный висел на стене в кают-компании и никогда не покидал её, — или хорошо заточенный крюк, которым обычно закалывали обессиленных дельфинов. Арне сказал об этом, и Лонгрен спросил:       — Олсен? Крюк, с которым он прыгнул в воду…       — Я видел его, — прервал его Арне. — Слишком маленький. Им он смог бы только подковырнуть доски, но не разрезать по шву. И стал бы он спасать Эрика, если бы вдруг решил нас прикончить?       Лонгрен невесело усмехнулся. Подозревать Магнуса было глупо: они плавали вместе не на одном судне и Магнус, несмотря на апатичность и замкнутость, старался показывать себя только с лучшей стороны. Во время покорения Северо-Западного пути Магнус Олсен был одним из немногих, кто согласился ночевать в общей палатке на дрейфующей льдине, чтобы, наконец, отыскать проход. И Арне, и Лонгрен доверяли ему, но полупустые бочки подтачивали их уверенность. К счастью, на этот раз Провидение оказалось на стороне Магнуса. Неожиданный скрип заставил Арне и Лонгрена вздрогнуть, и они отскочили в сторону, когда громадная бочка, не выдержав давления, лопнула по шву. Матросы, собиравшие воду, выругались.       — Их неправильно сложили друг на друга, — сказал Лонгрен со странным спокойствием в голосе. Думать о том, что на «Солитёре» мог оказаться второй Хокон, не хотелось.       Арне тихо выдохнул. У него начинала раскалываться голова.       Трюм высох. Пустые бочки матросы выкатили на палубу, остальные — правильно сложили под строгим надзором Каспера, и Лонгрен пересчитал их, записав нехитрые расчеты в судовой журнал.       — У нас осталось пятнадцать бочек с пресной водой, — сказал он, собрав основной экипаж в кают-компании. Сухраб, Бьорн и Эрик с загипсованными пальцами теснились на диване, Тиль, на время оставивший у штурвала обученного матроса, топтался у двери рядом с Пьером, а Каспер, донельзя любопытный и уставший, слушал Лонгрена через приоткрытую дверь. В кают-компании собрались все, за исключением Магнуса, с которым долго беседовал Арне, и матросов. Постучав карандашом по журналу, Лонгрен продолжил: — Три столитровых бочки и десять пятидесятилитровых. Восемьсот литров воды на четыреста семьдесят дней пути для экипажа в двадцать человек.       Бьорн присвистнул.       — Если мы будем экономить — скажем, использовать не три литра воды на человека и собаку в день, а полтора, — то протянем ещё двадцать семь дней. При полной скорости «Солитёра» — это четыре с половиной тысячи миль. Пресная вода кончится, как только мы увидим ледники моря Росса. До Китовой бухты останется ещё четыреста миль.       — Это два с половиной дня ходу, — сказал Сухраб, и Лонгрен кивнул.       — В лучшем случае два с половиной дня. — Тиль склонился над картой. — Вот здесь, — он постучал пальцем по побережью Южной Америки, — тёплое Бразильское течение. Благодаря ему и западным ветрам, дующим от тропиков, «Солитёр» сможет делать семь или восемь узлов час. Но вот здесь, — палец Тиля сместился ниже, — нас будут ждать течение Западных ветров и стоковые ветры. Это серьезно замедлит судно. При полных парусах и скорости «Солитёр» будет проходить не больше ста миль в сутки. Восемьсот литров воды исчерпаются здесь, капитан. — Тиль чиркнул карандашом рядом с морем Беллинсгаузена. — Причём в лучшем случае. Мистер Корхонен, это…       — Но этого можно избежать, — прервал его Сухраб. — Если ляжем в Южное пассатное течение…       — Вы что, хотите обогнуть Африку?! — воскликнул Тиль. Немецкий акцент неприятно резнул по ушам.       — Нет. — Сухраб поморщился. — Мы доплывём до Кейптауна, «Солитёр» возьмёт курс на юго-запад и легко проскочит течение Западных ветров. Это же элементарно.       Тиль, услышав это надменное «Элементарно», фыркнул.       — Если проскочим — заметьте, мистер Бухари, я сказал «если», а не «когда», — то окажемся в море Рисер-Ларсена с, — Тиль на секунду задумался, — со ста литрами воды в одной бочке. И что вы будете делать, когда они закончатся за четыре дня, а до Китовой бухты будет сто пятьдесят миль? Это безумство, мистер Бухари! Безумство чистой воды. Уж простите за каламбур.       Бьорн криво усмехнулся. Сухраб прищурился.       — И что вы предлагаете? Позади — треть пути, впереди — ни одной остановки. Будем черпать воду из океана и отстаивать её на камбузе? Мало нам странных супов от мистера Хоггарта!       Эрик предостерегающе откашлялся.       — Может, будете рулевым вместо мистера Веббера? — спросил он, и Сухраб нахмурился. — Или штурманом вместо мистера Корхонена? Много ли обычный астроном может знать о течениях и скоростях фрегатов?       Сухраб язвительно рассмеялся.       — Простите, мистер Хоггарт, но астроном? — Он шагнул к Эрику, и все разом напряглись. — В жизни не слышал более унизительного прозвища. Этот обычный, как вы выразились, астроном ежедневно помечает пройденный путь и докладывает капитану обо всех показателях. По температуре воздуха и давлению я могу предугадать скорый шторм, а вы…       — Предугадать? — Эрик усмехнулся. — И как часто капитан Хаген набирает в команду гадалок?       Поначалу Сухраб опешил. А после попытался стереть чужую противную усмешку, ударив Эрика по лицу. Бьорн вовремя заломил ему руки и прижал щекой к дивану.       — Тише, Сухраб, тише, — сказал он и посмотрел на Лонгрена. Тот молча покачал головой. Бьорн кивнул. — Идём-ка на палубу. Чуток проветримся.       Сухраб бы согласился — на что угодно, только бы не видеть лицо Эрика, — но в кают-компанию вошёл хмурый Арне, и он пожал плечами, сбросив руки Бьорна.       — Видимо, Лонгрен уже всё вам рассказал, — сказал Арне, заметив серьёзные лица. Тиль невесело усмехнулся. — Хорошо. У кого-нибудь есть предложения, касаемые нашей ситуации? — Сухарб и Тиль переглянулись, но промолчали. — Значит, никто не будет против, если мы сделаем остановку в Ресифи и попросим у местных пресной воды.       — Ресифи? — Бьорн заглянул в карту. — Почему именно Ресифи?       — Открытый порт и полтора дня пути. «Солитёр» ляжет в дрейф в шести милях от побережья. Отыщем лодку или ботик, передадим через местных рыбаков письмо и будем ждать. Если никто не ответит в течение трёх дней, поплывём дальше, к Масейо. — Арне внимательно оглядел экипаж. — Если у кого-то есть возражения, я слушаю. Мистер Бухари? — Сухраб качнул головой. — Мистер Веббер? — Тиль пожал плечами, молчаливо соглашаясь с решением Арне. — Мистер Хоггарт?       — Возражений нет, капитан, — сказал он.       Арне кивнул.       — Можете идти. — И махнул рукой.       Кают-компания мигом опустела. Остался только Пьер, который бесшумно подошёл к Арне со спины. Буквально секунду он колебался: обнять или нет (что, если их шутливую перепалку Арне воспринял вполне серьезно и до сих пор не забыл?), а после громко выдохнул, когда Арне обнял его сам. Настолько крепко, что грозился сломать грудную клетку.       — Задушишь, — просипел Пьер.       Арне отпустил его, но уже через секунду положил ладони на его щёки и поцеловал, не боясь, что их могут заметить. Только сейчас, в электрическом свете потолочных ламп, Пьер увидел, насколько плохо выглядел Арне: щёки побледнели, хотя солнца было вполне достаточно, глаза ввалились, губы потрескались, а волосы, как бы Арне не старался их приглаживать, постоянно торчали в стороны. От усталости Арне валился с ног, но не уступал капитанский мостик Лонгрену, боясь, что ситуация с рыбалкой — похожая ситуация — повторится. Арне контролировал основной экипаж, матросов и двух юнг, собак и управление «Солитёра», а теперь, когда понял, что недоглядел за бочками, начал ходить кругами по рабочему кабинету и что-то безумно бормотать. Ни морфий, который Арне прятал от Пьера, ни бутылки виски уже не спасали, и Арне приходилось избегать Пьера, только бы тот ничего не заподозрил.       — У тебя бессонница, — не то сказал, не то спросил Пьер, и Арне качнул головой. Словно налитая свинцом, она тяжело перекатилась на плече Пьера. — Это не вопрос, Арне. У тебя бессонница и, — он взял лицо Арне в свои ладони, — переутомление. Сколько часов ты спишь?       — Три или четыре, — прохрипел Арне, и Пьер щёлкнул его по лбу. — Эй! — Он взял его пальцы и несильно сжал в своих. Арне качнулся. Пьер сжал его за талию.       — Обопрись на меня, — сказал он. — И идём. Лонгрен уже занял твоё место на капитанском мостике.       Пьер медленно вёл его по коридору. Каюта Арне оказалась ближе. Приоткрыв дверь, Пьер зажёг лампу и осторожно усадил полусонного Арне на койку. Та жалобно скрипнула, и этот звук — звук скорых ночных кошмаров — отрезвил Арне. Он распахнул глаза и изумлённо огляделся, словно не помнил, как попал в собственную каюту. Заметив внимательный взгляд Пьера, Арне испуганно сглотнул.       — Поэтому ты избегал меня эти три дня? — спросил он, и Арне опустил голову. — Из-за бессонницы?       — Я не избегал, Пьер, — прохрипел Арне и устало закрыл лицо руками. — Я проверял работу паровой машины, навещал Магнуса, присматривал за матросами, подменял Тиля. На «Солитёре» столько работы…       — И достаточно людей, чтобы ты не делал всё в одиночку. — Пьер уместился рядом и, тихо выдохнув, поцеловал Арне в висок. — Снова кошмары? — спросил он, уже зная, что Арне кивнет.       И Арне кивнул.       — Отец? Симонс?       Арне качнул головой.       — Ты, — прошептал он, отняв руки от лица. В его глазах, налитых кровью, Пьер заметил слезы и порывисто обнял, пытаясь успокоить. Арне прижался к нему, словно брошенная собака, и чуть не заскулил. Пьер погладил его по спине. — Мне страшно, Пьер. Страшно. Я вижу, как ты умираешь на моих руках, а после слышу истерический хохот матери и просыпаюсь посреди ночи. У меня стучит сердце, трясутся руки, с меня градом течёт пот, и я не знаю, что с этим делать. Я пью морфий, разбавляю его виски, но это уже не помогает. Я не могу, Пьер. Я боюсь закрыть глаза. Что, если ты снова…       — Но я живой.       — Что?..       — Я живой. — Пьер посмотрел на Арне и улыбнулся. — И не собираюсь умирать. По крайней мере, пока Патрик не окончит университет. Я хочу увидеть его в парадной мантии «Оксфорда». К тому времени мне будет за пятьдесят. Я заведу третью кошку, куплю десяток цветочных горшков у фру Беккер. Может, и тебя рядом оставлю. — Пьер фыркнул, почувствовав, как Арне ущипнул его за бок. — Посмотрю на твоё поведение сначала. Будешь хорошо спать, может, и… Эй! — Пьер засмеялся и попытался выпутаться из объятий Арне, потому что ненавидел, когда его щекотали. Но Арне не останавливался. Он прижал Пьера к койке и начал целовать везде, куда мог дотянуться, пока Пьер не поймал его лицо и не закрыл его губы ладонью. — Хорошо-хорошо! Оставлю тебя между вторым и третьим цветочным горшком.       Арне фыркнул. Потом устало развалился рядом с Пьером и щекотно клюнул в шею. Его глаза закрылись от изнеможения, дыхание потяжелело, а рука сжала талию Пьера. Только бы тот никуда не ушёл. Но Пьер не собирался уходить. Осторожно развернувшись, он прошептал:       — Люблю тебя. — И поцеловал Арне в щёку.       Ресифи напоминал деревянную игральную доску: каменные дома, заросшие дикими пальмами, были разбросаны, словно игральные кости, и складывались причудливыми заломами гадальных карт, на которых под методичную музыку бубна плясали червонные королевы — смуглые девушки в цветастых юбках и тяжелых бусах на груди, и безымянные шуты — приземистые юноши в соломенных шляпах, с сигаретой на кончике губ и звонким мешочком на протертом поясе — знак, что с ними нужно держаться настороже: среди нескольких монет обязательно бренчит маленький, но острый ножик. В воздухе, клубившемся над Ресифи табачным дымом — курили здесь лет с шести, причем табак был таким крепким, что даже самые заядлые курильщики нередко разбавляли его газетной бумагой, — разливались аромат фруктов, свежих, только-только сорванных с деревьев, и пряность трав, от которой кружилась голова.       — Видимо, мы прибыли в разгар бразильского карнавала, — сказал Лонгрен, раскурив свою трубку. Бьорн, стоявший позади него, закашлялся.       — Чёрт тебя дери, Лонгрен, неужели не видишь, что над этим городом не тучи, а клубы дыма? Ты бы здесь хорошо прижился. — Бьорн указал на трубку. — С этой-то дрянью.       Лонгрен усмехнулся. Он сошел по трапу и, дождавшись Бьорна, сапоги которого сразу увязли в песке, резко выдохнул дым ему в лицо. Громко рассмеялся, но, увернувшись от чужого тяжелого кулака, случайно выронил свою трубку, на которую со всей тяжестью прыгнул невнимательный Эрик. Раздался хруст, похожий на хруст костей, и Эрик, более хмурый, чем обычно, посмотрев под ноги, стал совсем мрачным.       — Простите, — сказал он по-норвежски, и, хоть вышло что-то вроде «Пгозтите», Лонгрен его понял. На секунду задумавшись, Эрик продолжил по-английски: — Я куплю вам новую. Если не найду ничего хорошего, отдам свою вместе с табаком.       Лонгрен, изумленный его разговорчивостью, только кивнул и не заметил появившегося сзади Арне.       — Лонгрен, ты за старшего, — сказал он. — Проследи, чтобы они, — Арне указал на трех крепких юношей, которые, щурясь от солнца, развалились рядом с высокими бочками, — погрузили то, что нам нужно. Шестнадцать бочек пресной воды и десять бочек снеди. Не меньше, не больше. Если будут артачиться, скажи: «O meu capitão fez um acordo com o seu». Запомнил?       — Да. — Лонгрен кивнул. — Но почему я, а не ты? Разве Гутерриш не должен приехать сюда, чтобы лично забрать пустые бочки?       Арне качнул головой.       — Его человек передал письмо. — Он показал лист желтой бумаги, сложенный вдвое. — Гуттериш хочет видеть меня в своем доме. Он и его семья.       — Зачем? — Лонгрен нахмурился.       — Не знаю. — Арне приподнял полы поношенной матроской куртки так, чтобы обнажившиеся кожаные ножны с охотничьим ножом видел только Лонгрен. — Но я уверен, что он не захочет ввязываться в драку, — продолжил он и ловко оправил куртку. Все выглядело так, словно Арне обмахнулся из-за жары, и приятели Гуттериша, разбросанные по пристани со всех сторон, ничего не заметив, продолжили курить.       Лонгрен кивнул.       — Идешь один?       — Нет, с Сухрабом. Выдам его за своего помощника. — Арне выудил из нагрудного кармана портсигар и, предложив Лонгрену сигарету, нарочито непринужденно закурил. Он склонился к Лонгрену, словно давал ему прикурить, но, прикусив сигарету, быстро и тихо продолжил: — Слушай внимательно, Лонгрен. Для Гуттериша и его друзей мы — обычные путешественники, у которых из-за неправильных расчетов закончилась вода. По пристани ходите только по двое, но не спускайтесь к рынку. Если вдруг спросят, ты — Джон из Норбери и разговариваешь только по-английски. В случае чего просто маши руками и «O meu capitão fez um acordo com o seu», понял?       — Да, — ответил Лонгрен и, докурив, бросил окурок в песок, к окурку Арне. Искоса посмотрев на «Солитёр», он остановил Арне, уже собиравшегося идти, жестом. — Если они начнут бродить по кораблю, что тогда?       — Я закрыл все, кроме камбуза и трюма. Будут спрашивать — скажешь, что капитан боится за дорогое оборудование.       Лонгрен кивнул.       — Справишься?       — Будет сделано в лучшем виде, мой капъидан.       Арне коротко рассмеялся.       — У тебя ужасный акцент, Лонгрен, уж лучше молчи.       Лонгрен усмехнулся.       Ресифи расползся на маленьком клочке земле, отделенном от основного материка широким каналом Риу-Бебериби, но процветал, несмотря на скудные запасы плодородной земли (огороды и маленькие фермы затапливало несколько раз в год, когда канал выходил из берегов), тощий скот (странного вида баранов и коз здесь почти что боготворили) и не искоренивший себя картель. Португальцы, испанцы и французы, селившиеся на Ресифи под видом учтивых и щедрых торговцев, быстро превращались в плантаторов, для которых существовал только один товар: смуглые аборигены с раскосыми глазами, кучерявыми волосами и обгорелыми спинами, спрятанными под платками: солнце не щадило их финиковые плантации целый день — с мужчин и женщин, у которых под грудью были подвязаны их новорожденные младенцы, градом тёкли пот, кровь — если надзиратель считал, что кто-то отлынивал от работы, — и безотчётные слезы. На плантациях плакали только маленькие дети, которых матери не могли покормить из-за отсутствия молока, но и те быстро успокаивались, словно понимали, что их слёзы подводили родителей под замоченные розги.       Финиковые пальмы шуршали на Ресифи на каждом шагу: в шикарных садах, принадлежавших бывшим торговцам, в пыльных и грязных переулках, становившихся пристанищем для кучерявых юнцов — но не рабов, а детей тех островитян, которые несколько лет назад примкнули к колонизаторам, в порту и на мощеных просёлках. Из фиников на Ресифи пекли традиционный хлеб, их варили и тушили вместе с мясом, щёлкали, словно семечками, и заново сажали выплюнутые косточки. Старики относились к иссохшимся пальмам с уважением, юнцы — бросались финиками друг в друга и подбрасывали их ногами, словно футбольный мяч.       Ресифи был не только островом контрастов, но и опасным закутком, заключенным в железные кандалы.       — Мистер Кинг! — воскликнул Гуттериш и ловко, несмотря на тучность фигуры, вскочил с плетеного кресла. — Рад вас видеть. — Он протянул мясистую ладонь, и Арне пожал ее. — Не часто к нам заглядывают норвежские путешественники.       — Неужели?       — Мгм. — Гуттериш зажевал ус. — Только колонизаторы и миссионеры. Но и тех, и других интересует только одно — эти обезьяны.       Гуттериш указал на темнокожую маленькую девочку, которая неподвижной статуей стояла у широкого окна, сжимая в тонких ладонях веер. По ее лицу, измученному тяжелой работой, с впалыми щеками, ввалившимися глазами и тонкой полоской губ, покрытой багровыми корочками, струился пот, похожий на слезы. Девочка, завернутая в узкое шерстяное платье европейской горничной, почти не дышала, а ее босые ноги, видневшиеся из-под тяжелого подола, были сплошь покрыты длинными и глубокими ссадинами — следами от утренней порки.       Девочка, заметив внимательный взгляд Арне, вздрогнула и, не имея возможности опустить коротко остриженную голову, продолжила смотреть на Гуттериша, сжимая веер.       — Понравилась? — насмешливо спросил Гуттериш, снова зажевав ус. Арне качнул головой.       — Нет, — сказал он. — Мне приглянулся веер.       — О, понимаю. — Гуттериш коротко рассмеялся. — Вы же из Бергена, так? — Арне кивнул. — И никогда у нас не бывали? — Снова кивок. — Тогда знайте: наша жара сведет вас с ума. Девяносто пять градусов это не шутки. Герта! — неожиданно гаркнул Гуттериш, и девочка задрожала. — Принеси в мой кабинет четыре чашки холодного чая. Только не разлей, иначе выпорю тебя снова.       — Хорошо, сэр, — тихо ответила Герта и, спрятав веер в широкий карман на фартуке, выскочила из гостиной. Арне не слышал ее шагов, только хлопок тяжелой деревянной двери, ведущей в кухню.       — Четыре чашки? — спросил Арне и нахмурился. — Вы хотите меня с кем-то познакомить?       — Не совсем, — сказал Гуттериш, остановившись у дубовой двери. — Мой кузен родом из Англии и когда-то тоже был путешественником. Честно сказать, именно он получил ваш сигнал о помощи и уговорил меня помочь вам, а после напросился на встречу. Я люблю своих братьев, мистер Кинг, и совершенно не могу им отказать. Но, — он искоса посмотрел на Арне, — если вы не хотите, мы можем перенести нашу беседу на веранду. Мой кузен расстроится, но не слишком.       Арне раздумывал недолго, какую-то секунду, но этот миг показался Гуттеришу, уже приоткрывшему дверь, целой вечностью, а потому он услышал Арне не сразу и глупо улыбнулся, сославшись на сонное марево.       — Не стоит, — снова сказал Арне, шагнув к Гуттеришу. — Ваш брат спас мой экипаж, и у меня нет никакого права отказывать ему в чашке чая. Но надеюсь, это не затянется надолго. Уже сегодня вечером я должен выйти в Атлантику.       — Пятнадцать минут, мистер Кинг. Я и сам когда-то был мореплавателем, и мне хорошо известно, что часом море не переедешь. — Гуттериш распахнул перед Арне дверь. — Одна чашка, и я прикажу подать экипаж.       Арне кивнул.       Кабинет Гуттериша напомнил Арне аукционную музейную залу. Высокие окна, не занавешенные шторами — что странно, учитывая горячее ресифское солнце, — выходили своим голубоватым мозаичным паззлом на крошечное озеро. Среди густых зарослей Арне заметил две блондинистые головы — это дети Гуттериша, привезенные на Ресифи из пригорода Барселоны, ловили сачками лягушек и вертких стрекоз. Их маленькие, незагорелые тела были прикрыты легкими палантинами, которые соскальзывали с их безволосых плеч и которые с земли постоянно подбирала их измученная няня. Дородная женщина, со спины похожая на Эмму — Арне сглотнул, поняв, от какой жизни она всё же сбежала, — бегала за резвыми близнецами и под их дикий гогот получала удары палками. Арне отвернулся. Гуттериш, словно почувствовав его отвращение, усмехнулся и приказал зашторить окна.       Кабинет обволок приятный сумрак.       — Присаживайтесь, мистер Кинг, — сказал Гуттериш, указав на плетеный стул, над которым висела голова оленя. Его длинные рога были отшлифованы, шерсть — подкрашена порошком из кофейных зерен, а шея — зашита, словно оленя не застрелили, а кроваво перерезали ему горло. — Этого оленя, — начал Гуттериш, но, увидев стоявшего у двери Сухраба, спохватился и велел принести стул. — Простите, мистер?..       Сухраб искоса посмотрел на Арне.       — Мой помощник не понимает по-английски, — сказал он. Гуттериш прищурился — непонятно, пытался ли он уличить Арне во лжи, — а после кивнул, скрестив руки на груди.       Чай подали через десять минут. Девочка, уже переодетая, с аккуратно заплетёнными волосами, принесла серебряный поднос — блажь, которая не порицалась среди плантаторов, хотя однажды они обещали научить островитян скромности и чувству меры, — и, поставив его на резной столик, поклонилась. Гуттериш сально улыбнулся. Он погладил девочку по волосам, заставив ее вздрогнуть и поджать искусанные губы, а после резко скользнул рукой под платье и сжал маленькие ягодицы. Девочка взвизгнула, точно приведенный на убой поросёнок, но не сбежала — не посмела сбежать. Гуттериш усмехнулся. Он продолжал шарить рукой под ее платьем и изредка посматривал на посеревшего в лице Сухраба, пока Арне, наконец, не сказал:       — Достаточно, мистер Гуттериш. Это неуместно. Она ребенок.       Гуттериш хрипло рассмеялся. Он хлопнул девочку по руке, и она убежала, не забыв поклониться.       — Вы приходите в чужой монастырь со своими порядками, мистер Кинг, и навязываете их. — Гуттериш взял чашку. — Вот, что действительно неуместно.       — Я не навязываю свои порядки, мистер Гуттериш. — Арне внимательно на него посмотрел. — Трогать маленькую девочку без ее согласия — это преступление.       Гуттериш насмешливо усмехнулся.       — В вашей стране?       — Во всех развитых странах.       Арне и Гуттериш переглянулись. В глазах одного — вызов, в глазах другого — намёк на то, что этот вызов — заведомо проигрышный. Сухраб напрягся, уже готовый разнимать опасную драку, но неожиданно Гуттериш широко улыбнулся и воскликнул:       — Вы правы: Ресифи — настоящая дыра! — Он хлопнул по столику, расплескав чай. — Но я и мои кузены стараемся это исправить. Глядите! — Гуттериш указал на появившегося в кабинете мужчину. — Мой младший кузен. Врач и очень, — он вскользь посмотрел на Арне, — хороший человек. Немногословный, но, — Гуттериш фыркнул и исковеркал слово, — многодельный. Думаю, вы поладите, мистер Кинг.       Арне кивнул. Пожав предложенную руку и не обратив никакого внимания на лицо неожиданного гостя — седая борода и многочисленные морщины, — он снова посмотрел на Гуттериша.       — Я благодарен и за пресную воду, и за чай, мистер Гуттериш, — сказал Арне. — Но нам нужно идти. Мы исследуем миграции южных птиц, а они, как известно, никого не ждут. Я заплачу вам, сколько требуется, и…       Гуттериш качнул головой.       — Не нужно, — сказал он и поднялся со стула, чтобы обнять Арне. Тот вежливо похлопал его по спине. — Помогать нуждающимся — это то, ради чего я прибыл в Ресифи шесть лет назад. Да, мой дом не выглядит, как приют для сирот, но только потому, что я построил этот приют отдельно. — Гуттериш улыбнулся. — Хорошего плавания, капитан Кинг. Мои слуги вас проводят.       Арне кивнул. Сухраб сразу последовал за ним. Как только их «экипаж» — запряженная вьючными ослами телега — отбыл, Гуттериш нахмурился и спросил:       — Это он?       Его кузен, бывший не кузеном, а солдатом картеля, отклеил бороду и, стряхнув с волос красильный порошок, кивнул.       — Да, — сказал он и закашлялся. — Чертов капитан Хаген. — Усмехнулся. — Мистер Б. не солгал в своем письме.       В отсутствии капитана «Солитёр» превратился в керосиновую лампадку, к которой липли особо любопытные мухи. Приятели Гуттериша — члены картеля с ружьями наперевес — молча погрузили двадцать шесть бочек пресной воды и ни капли не смутились, когда Лонгрен, вскрыв одну, зачерпнул чистую воду и подал плошку одному из них. Плантатор только усмехнулся и, пошутив — громкий мужской гогот сотряс порт, — осушил плошку. Замахнувшись, он бросил её на палубу и кивнул остальным: звякнули ружья, застучали сапоги, — группа испанцев спешно сошла по трапу. Но ни грозные ружья, ни злобные оскалы не смогли отпугнуть полураздетых мальчишек — сорвиголов, которые прежде никогда не видели фрегатов. «Солитёр» поражал, и рты юнцов открывались в забавную «о», когда матрос ловко взбирался на грот-мачту или, наоборот, прыгал на палубу, крепко держась за канат. Борта «Солитёра» были гладкими, волны мягко ударяли по ватерлинии, и никто — ни изумленные мальчишки, которые толкали друг друга локтями, решая, кто окликнет Лонгрена, ни палубные матросы, внимательно смотрящие за побережьем, — не заметил, как в клюзбаке спряталось гибкое тело.       Приложившись головой о якорную цепь, шестнадцатилетний мальчишка, сбежавший с плантации, тихо выругался. Потерев изувеченный висок (пару дней назад надзиратель выпорол его так, что задел лицо, хотя это строго запрещалось), он окровавленной спиной прижался к промасленным доскам и затих. Мальчишка не знал, что это было за судно, но надеялся уже через несколько дней или месяцев оказаться за тысячи миль от Ресифи. Услышав над головой шаги и поцеловав крест, подаренный отцом, он прошептал молитву и проскользнул в узкий коридор, чудом не встретившись с матросом, которого заинтересовало странное шуршание в клюзбаке.       В лазарете, расположенном над клюзбаком — именно шаги Пьера услышал встревоженный мальчишка, — Пьер аккуратно пересчитывал склянки с морфием, которые забрал у Арне. Услышав странное шуршание — под половицами словно скреблись мышь, — Пьер отвлекся и случайно разбил склянку.       — Чёрт.       — Доктор Легран?       Пьер вздрогнул.       — Мистер Хоггарт? — Он изумлённо посмотрел на Эрика.              Увидеть Эрика Хоггарта в лазарете было для него в диковинку. Этот немногословный человек, своими повадками напоминающий диковатого зверя, случайно сунутого в одну клетку с дрессированными кошками, появлялся в лазарете редко: и простуду, и переломы, и «хандру», изредка нападавшую на курящего Лонгрена, он считал совершенно неважным и лечился тем, что мог отыскать в кубрике — рваным тряпьем перевязывал сломанную кисть, не позволяя Пьеру осматривать себя, из плесневелых, залежавшихся по углам водорослей делал компрессы от головной боли, пил соленую воду, смешанную с чьей-то мочой, чтобы избавиться от ломоты в суставах.       Пьер, в отличие от простодушных матросов, умениями Эрика не восхищался и переругивался с ним каждый раз, как видел, пока в их спор не вмешивались Лонгрен или насмешливый Бьорн со своим неизменным: «Эй, Хоггарт, будь осторожен, у нашего доктора тяжелая рука».       — Мне нужны таблетки, — сухо сказал Эрик, оперевшись о стену.       Пьер нахмурился: Эрик, не считая серости на лице — обыкновенное состояние для того, кто видит только солнце и гладь воды, — и сломанных пальцев, выглядел вполне сносно и таблетки просил отнюдь не из-за простуды. Пьер, встав из-за стола, шагнул к невысокому деревянному шкафу, считавшемуся в лазарете самым ценным: за скрипучими дверцами, закрывавшимися на замок, хранились растительные порошки — перетертый ревень и засушенное льняное семя, бальзамы из выдержанного имбиря и горчичные мази. Пьер не подозревал, что могло бы понадобиться Эрику, а потому спросил:       — Какие таблетки?       Привычная серость на лице Эрика сменилась легким румянцем, и Пьер нахмурился сильнее.       — С женьшенем или боярышником, — ответил он. — Или, может, с крапивой.       — Мне нужно узнать симптомы, прежде чем выписать лекарство. Что случилось, мистер Хоггарт? Низкое давление? Сонливость? Зачем вам женьшень и боярышник?       Эрик громко выдохнул. Его определенно что-то тяготило, и Пьер это видел. Эрик заметно колебался: он мог промолчать и вернуться в кубрик, оставив Пьера в легкой растерянности, а мог рассказать и получить таблетки. Он знал, что Пьер умел хранить секреты, а потому сказал, тихо, но уверенно:       — Я иду в бордель, но без таблеток или взвара не смогу.       — Бордель? — Пьер внимательно на него посмотрел. — Разве капитан Хаген разрешал покидать «Солитёр»?       Эрик поджал губы.       — Это портовый бордель, доктор Легран. Меньше полумили отсюда. Никто не заметит моего отсутствия.       Пьер качнул головой.       — Сожалею, мистер Хоггарт, но я не могу ослушаться приказа капитана и позволить вам улизнуть, — сказал он, скрестив руки на груди. — Вы можете отпроситься у мистера Корхонена, и я…       Эрик гадко рассмеялся.       — Отпроситься? — спросил он и шагнул ближе, захлопнув дверь лазарета. Пьер напрягся. — По-вашему, я ребёнок? Я старше вас, доктор Легран. Старше этого чертового Лонгрена Корхонена, которого почему-то вы считаете вторым капитаном. — Эрик схватил Пьера за воротник рубашки. — И я сильнее. — Он попытался отобрать ключ, но Пьер резко сжал его кисть и, ударив по колену, придавил лицом к столу. Почувствовав боль в сломанных пальцах, Эрик захрипел. — Грёбаный француз, отпусти меня.       Пьер криво усмехнулся. Отпустив Эрика, он поправил мятую рубашку и спросил:       — Вам до сих пор нужен женьшень?       Этого спрашивать не стоило. Если Пьер думал, что смог усмирить Эрика Хоггарта, то определенно ошибся. Размяв плечи, Эрик замахнулся, но не ударил. Заметив в глазах Пьера искру страха, он усмехнулся.       — Да, доктор Легран. Если бы не ваше упрямство, я бы уже расплатился с портовой девкой и застегнул ширинку. — Эрик прищурился. — Но вам этого не понять. — Он наклонился ниже и прошептал: — Я не знаю, как вы смогли одурачить капитана Хагена, но уверен, что он выбросит вас за борт, как только узнает, что вы зелёный. — Пьер сглотнул. Неожиданно он вспомнил перекошенное лицо Андерса и его масляную улыбку на этом слове. Эрик, расценив молчание Пьера как страх, усмехнулся. — На этом судне женаты все, кроме четверых: меня, вас, капитана Хагена и мистера Бухари. Готов поклясться: по пути сюда они тоже заглянут в портовый бордель за женским вниманием. Если оно не нужно вам, доктор Легран, это не значит, что оно не нужно остальным. — Эрик шагнул назад. — Снимите себе какого-нибудь неопытного мальчонку и…       Хлёсткая пощечина прервала Эрика.       — Вы мне отвратительны, мистер Хоггарт, — сказал Пьер. — Уходите.       Эрик хмыкнул.       — Я…       — Хоггарт! — гаркнул Лонгрен, распахнув дверь. — За работу.       Лицо Эрика посерело.       — Да, мистер Корхонен, — сказал он и потеснил Лонгрена плечом.       Пьер тихо выдохнул. Опершись о стол, он прикрыл глаза и досчитал до тридцати. Лонгрен не шелохнулся, продолжив внимательно и серьезно смотреть на Пьера.       — Подслушивал? — спросил Пьер, пытаясь свести всё в шутку. Получилось плохо — Лонгрен даже не усмехнулся, — и он начал стучать пальцами по столу, только бы разбавить эту неприятную тишину.       — Нет, — всё же сказал Лонгрен и утешающе похлопал Пьера по плечу. Тот коротко улыбнулся. — Матрос сказал, что слышал странные шорохи. Я спустился, чтобы осмотреть клюзбак и случайно услышал голос Эрика. — Пьер кивнул. — Я бы не вмешался, если бы он не назвал тебя… — Пьер поджал губы, и Лонгрен сразу смолк. — Прости.       Пьер только качнул головой.       — Это я виноват, — сказал он. — Нужно было отдать ему этот чертов женьшень.       — Ты не… — Лонгрен нахмурился. — Женьшень? Зачем Хоггарту женьшень?       — Он собирался в бордель.       — И?.. — Лицо Лонгрена прояснилось. — А! — Его губы дрогнули в улыбке, и он, не удержавшись, рассмеялся. — Прости, Пьер, прости. — Он смахнул выступившие от смеха слезы. — Зато теперь ты тоже можешь рассказать Арне его секрет. Ну, про, — Лонгрен указал на ширинку и снова рассмеялся.       Пьер цыкнул.       — Это отвратительно, — сказал он и несильно ударил Лонгрена по плечу. Но от предложения выпить чай всё же не отказался.       В кают-компании было непривычно тихо. Каспер, утомлённый не то остановкой, не то невозможностью прогуляться по портовому базару и поглядеть на различные пряности, ворчал, пока заваривал чай, и любопытно подслушивал, пока его чай пили в кают-компании. Подслушивал, забавно приплясывая у двери, и случайно наступил лайке на лапу. Его вопль и громкий смех матроса на секунду прервали Пьера. Всё стихло, и он продолжил:       — Хороший чай. В Лионе Жюли заваривала что-то похожее.       Лонгрен кивнул.       — Как она? — спросил он. — Я не видел её на причале перед отплытием.       — Патрик испугался и сильно заплакал. Жюли проводила меня из экипажа. Я надеялся, что по пути мы встретим какие-нибудь почтовые судна, чтобы передать ей письма. Мне интересно, на сколько подрос Патрик и каково Томасу чувствовать себя отцом. Он никогда не любил возиться с маленькими детьми.       Лонгрен хмыкнул.       — Патрик — его сын, — сказал он. — Это особеннее, чем «возиться с маленькими детьми». Уверен, он обожает Патрика так же, как обожает Жюли. Они хорошая пара.       Пьер кивнул. Отставив чашку, он искоса посмотрел на часы и понял, что скоро в лазарет спустится Магнус. Его рваная рана заживала быстро и хорошо, и ко дню прибытия в Китовую бухту на его плече должен был остаться только некрасивый шрам. К тому же, Пьер не заглядывал к Касперу и не спрашивал о его порезанном пальцем. Работы на «Солитёре» для него, как для судового хирурга, оказалось достаточно.       — Пьер, — сказал Лонгрен, и Пьер отвлекся, — то, что сказал Эрик… Он солгал. Арне никогда не ходил в портовые бордели. Если мы швартуемся в крупных портах, некоторые матросы действительно навещают девиц, но Арне — никогда. Обычно мы играем с ним в шахматы в кают-компании, и я сорок минут слушаю о том, какой ты особенный и… — Лонгрен, заметив, как Пьер закрыл лицо руками, испугался. — Пьер, всё хорошо? Ты… — Он нахмурился. — Ты смеешься?       Пьер действительно смеялся. Арне и портовые бордели? Серьёзно? Будучи студентом медицинского факультета, Пьер выхаживал в больнице юную девицу — частую гостью портового французского борделя — и случайно принёс от неё таракана. О, в юношестве Арне не только ненавидел насекомых, но и боялся их до тошноты. Увидев в их маленькой парижской квартире рыжего и усатого «соседа», Арне передёрнулся, а после, узнав, откуда Пьер принёс таракана, обходил порт Сены стороной.       — Прости, Лонгрен, прости, — отсмеявшись, сказал Пьер. — Я знаю, что Арне никогда бы не заглянул в портовый бордель. И попрошу его не рассказывать обо мне.       — Поздно. — Лонгрен коротко ему подмигнул. — Он уже всё рассказал.       Пьер тихо фыркнул.       «Солитёр» отбыл из порта Ресифи в три часа пополудни. Полураздетые мальчишки махали потными рубашками и провожали судно криками на неизвестном Арне языке. Рыбацкие лодки и деревянные домики быстро стёрлись с горизонта, и Арне спокойно выдохнул, оставив Тиля у штурвала одного. Он спешно шёл по коридору, но, услышав странный стук, остановился. Неужели паровая машина? Бьорн или Эрик должны были доложить о поломке немедленно, но… Стук резко прекратился. Арне нахмурился. Показалось? Вряд ли. Арне прислушался. Шуршание, похожее на человеческие шаги, словно следовало за ним изнутри. Толкнув дверь, ведущую к двигателю, Арне осмотрелся. Лязг и чихание труб перемежалось с приглушенным голосом Бьорна, который то ли ругался, то ли храпел. Никаких шагов. Арне что, сходил с ума? Закрыв дверь и не заметив скользнувшей тени, он взбежал по трапу к лазарету.       — Пьер? — Арне заглянул в его каюту.       Пьер читал, удобно развалившись на койке. Короткое «м?» позволило понять, что он «внимательно» его слушал. Хмыкнув, Арне оставил неизвестный бумажный свёрток на столе и уместился рядом с Пьером. Он подлез под его руку и, положив голову ему на грудь, прикрыл глаза. Арне не увидел, но почувствовал, как Пьер улыбнулся, и улыбнулся сам.       — Арне? — Тот передразнил его коротким «м?», и Пьер шутливо щёлкнул его по носу. — Что это? — Пьер указал на бумажный свёрток.       — Манго.       — Манго? — Пьер изумлённо на него посмотрел. — Я не ослышался?       Арне качнул головой.       — Я купил его у слуг Гуттериша. Подумал, может, ты захочешь попробовать. — Он посмотрел на Пьера. — Разрежем?       Пьер кивнул.       Сладкий оранжевый сок тёк по пальцам, но Пьер не замечал его, осторожно подцепляя из чашки кусочки разрезанного манго. Было вкусно, так, что Пьер явно не собирался делиться с Арне, и тот только подавал ему салфетки, чтобы не запачкать койку. Капля сока потекла по подбородку Пьера, и Арне аккуратно стёр её пальцем.       — Ну как? — спросил он.       — Вкусно, — сказал Пьер и облизнул палец. Арне коротко улыбнулся. — Я бы привёз один для Жюли, если бы они не портились.       — Думаю, в Париж их привозят из Алжира. — Арне снова подал Пьеру салфетку. — За бешеные деньги, но привозят.       Пьер пожал плечами. Оттерев пальцы, он сказал:       — Спасибо.       Арне нахмурился.       — А поцеловать? — спросил он, и Пьер фыркнул. Но поцеловал — три раза — и не воспротивился, когда руки Арне повалили его на койку. Губы сместились ниже, к шее и спрятанным ключицам, и Арне начал спешно расстегивать его рубашку, когда в лазарете что-то с грохотом обвалилось. Пьер вздрогнул.       — Что за?.. — Арне нахмурился, прикрыв собой Пьера.       Как раз вовремя, потому что дверь, ведущая из его каюты в лазарет, резко распахнулась и на пол упал бессознательный мальчишка.