Le Solitaire

      Луис Санчес не был сиротой.       Взращённый пыльными просёлками, горячим солнцем и кислым козьим молоком, которым мать поила его каждое утро, он нехотя присматривал за тремя докучливыми сёстрами, вычищал косо сложенный дом, зная, что уборка давалась матери тяжело, и исправно (исправно в понимании мальчишки, которого интересовали только футбол и девчонки) посещал церковную школу. На вымоченных дощечках Луис карябал незнакомые буквы, складывая из них не менее незнакомые псалмы, ломал гусиные перья, пытаясь завязать их в узел, и после каждого урока жаловался на ломоту в теле, умоляя его отпустить. Мирянин, окончивший учительскую семинарию, только жалостливо смотрел на Луиса и, беря с него слово о том, что дома он продолжит писать псалмы аккуратнее и усерднее, отпускал. Луис целовал учителю руку, показательно крестился и изображал страдальца до тех пор, пока церковная школа не расплывалась за горизонтом.       Пряча тетради за ржавой бочкой, он брал под уздцы лошадь и до раннего ужина — времени, когда его мать возвращалась с плантации, — вместе с сёстрами пропадал на пустоши — невозделанном участке земли, который прятался в густых зарослях и острой галькой скатывался к океану. Он был единственной страстью Луиса, о которой никто не знал. Луис хорошо играл в футбол — местные мальчишки, сначала кривившие свои лица, высматривали Луиса каждое утро и предлагали сыграть, — отлично танцевал бачату, заставляя девчонок смущенно опускать головы и шептаться, и провожал каждую до дома, держа руки в оттопыренных карманах. Луису прочили хороший дом, послушную жену и ораву крикливых детей, но он только улыбался, качая головой. Он знал наверняка, что его домом станет парусная шхуна, которую он однажды выкупит у европейца, а единственной семьей — экипаж, который он наберет с разных уголков. Луис воспринимал Ресифи временным пристанищем, а семью, о которой заботился вместо пропавшего отца, — крепким якорем. Он не собирался их бросать. Он собирался отвезти их во Францию, поселить мать в маленьком домике на берегу лазурного залива, а сестёр устроить в хорошие частные школы. На безымянной могиле, которую Луис считал могилой своего отца, он клялся, что сделает так, как сделал бы настоящий мужчина, — позаботится о них.       Луис не боялся дерзить, не боялся торговаться с европейцами, привозившими на Ресифи хорошие ткани, не боялся драться с мальчишками, которые подтрунивали над его сестрами, не боялся волн, которые колотили его лодку, когда он ловил рыбу. Луис не боялся мистера Гуттериша, способного прихлопнуть ядовитого скорпиона газетой, и не боялся его грозных кузенов. Не боялся до тех пор, пока на побережье Ресифи не ступил «учтивый и приятный» доктор Гарри. С того дня (или с дня, когда мать Луиса пригласила Гарри в дом и случайно обмолвилась, что её сын с детства мечтал стать моряком) Луис понял, что значило латинское «Человек человеку — волк».       Доктор Гарри никогда не был доктором. Он не умел зашивать раны, полученные от розог надзирателей, не умел принимать роды, хотя беременной на Ресифи была каждая третья женщина, не умел накладывать гипс и варить лечебные взвары. Гуттериш назвал Гарри двоюродным кузеном, хотя между ними не было никакого сходства, и ласково хлопал его по спине, а сам Гарри пропадал в порту, подкручивая шканты на своем голландском ботике, и изредка захаживал в дом Луиса. Луис его избегал. Он прятался на пустоши, если Гарри приходил к его матери, и возвращался на следующий день. Луис не доверял ему: не доверял его странной густой бороде, седым волосам и хромоте, из-за которой Гарри стучал тростью. Его вид вызвал жалость: дряхлый старик, потерявший семью во время шторма, — но глаза… Луиса передёргивало, когда Гарри смотрел на него. В его глазах не было горя, не было раскаяния за потерянную семью. Было только желание. Странное желание отомстить, которое усиливалось при виде Луиса. Гарри не видел в нём шестнадцатилетнего мальчишку, заботящегося о семье. Гарри видел в нём рыжего юнца, получившего капитанский китель.       Гарри ненавидел Арне Хагена.       Ненавидел норвежцев, рыжих и мальчишек, помысливающих стать моряками. Он не мог добраться до Арне, а потому отыгрывался на других, и Луис Санчес должен был стать его главным трофеем.       Луис Санчес не был сиротой.       До тех пор, пока «учтивый и приятный» доктор Гарри не заставил его работать на плантации, чтобы прокормить беременную мать и трёх сестёр.       До тех пор, пока «учтивый и приятный» доктор Гарри не придушил его мать и не заколол его трёх сестер ножом, которым местные мясники перерезали свиньям горло.       Луис попытался напасть на Гарри, но получил от надзирателя тринадцать ударов розгами. Луис попытался попасть к Гуттеришу, но за ним пустили озлобленных собак. Луис попытался сбежать с плантации и… сбежал.       Позорно и трусливо, и никогда не возвращался на Ресифи.       Арне бросил Луиса на палубу, и тот, приложившись головой, застонал. Собаки испуганно заскулили. Матрос, заметив окровавленные лоскуты кожи на спине Луиса, перекрестился.       Бьорн присвистнул. Шагнув к Луису, он поддел его измученное лицо мыском сапога и сказал:       — Мальчишка прятался в клюзбаке. Всё лицо в машинном масле.       Бьорн присел на корточки, открыл флягу и, несмотря на хмурого Арне, явно собиравшегося бросить мальчишку в ближайшем порту, напоил мальчишку. Вода, смешанная с бренди, обожгла горло, и мальчишка закашлялся, резко распахнув глаза. Внутренности скрутило тугим узлом, и Луис согнулся пополам, выплёвывая воду, кровь и бренди. Его тошнило, он отползал от Бьорна, расцарапывая ладони и спину, и, упёршись во что-то холодное, затравленно поднял голову. В горле пересохло. Рот дёрнулся от крика ужаса. Рыжий дьявол, о смерти которого грезил Гарри, возвышался над Луисом, скрестив окровавленные руки на груди. Человек, способный испугать Гарри, человеком явно не был, и Луис задрожал всем телом, начиная позорно рыдать. Он мог попасть на любое судно — с тканями, пряностями, оружием или рабами, — но попал на судно того, за кем охотился доктор Гарри. Кого поклялся убить доктор Гарри.       — Мистер Веббер, — сказал Арне, и Луис снова вздрогнул. Но не от страха, а от контраста: голос Арне звучал глухо, но не угрожающе. — Возьмите курс на Масейо. Нужно вернуть незваного гостя домой.       Луис сглотнул. Масейо? Он не ослышался (в голове до сих пор шумело от удара о палубу)? Масейо — земля каннибалов, о традициях которой известно только островитянам. Подплыть к Масейо и принять приглашение от дружелюбных стариков значило согласиться на их странный и кровавый ритуал «Агхори»: женщины, тела которых прикрыты только тяжелыми бусами, варят горький взвар из дурмана, мужчины с татуированными лицами угощают этим взваром прибывших гостей, а старики — бесполые, почти божественные создания — закалывают бессознательные тела и полосуют их на куски — сколько семей, столько кусков. Останки сжигают и закапывают в земле, читая странную молитву. Ни один житель Ресифи не возвращался с Масейо живым. Ни один мореплаватель, которого доктор Гарри отправил к старикам с Масейо, не встал у штурвала. Эти проклятые земли стоило обходить стороной.       — Нет, — прохрипел Луис и пополз. — Пожалуйста, нет. Масейо — это… Масейо… — Он остановился, уткнувшись носом в сапоги Арне. — Они съедят… съедят меня. Они… они…       — Кажется, он бредит, — сказал Бьорн. — Я был на Масейо семь лет назад. Хороший остров, если не подплывать к нему ближе, чем на шесть миль.       Матросы тихо фыркнули.       — Мальчишка прав. — Лонгрен постучал трубкой о планширь, стряхивая в воду пепел. — Масейо — земля каннибалов. Если сунемся…       — Не сунемся, — прервал его Арне и шагнул назад. — Привяжем его к шлюпке и оставим. Рано или поздно, но он причалит к берегу. — Он посмотрел на Тиля, стоявшего у штурвала. — Мистер Веббер, курс на юго-запад.       Тиль нехотя кивнул.       Луис сглотнул. Лёжа в луже из собственной крови и сжимая голову руками, он прошептал:       — Вы дьявол.       Но Арне его не услышал. Или сделал вид, что не услышал.       Луис приоткрыл глаза. Картинка — чистый и прибранный лазарет — странно переползла под другой угол, и Луис понял, что ворочался на койке, свесив голову. Привыкший отдыхать в протёртом гамаке и чувствующий подступавшую к горлу тошноту, он не сразу сообразил, где — пол, а где — потолок, и свалился, запутавшись в одеяле. К счастью Луиса, грохот в лазарете заинтересовал только Асту. Ищущая Пьера, она заглядывала в каждый угол «Солитёра» и случайно наткнулась на Луиса. Тот поморщился, ощутив жжение в перебинтованной спине, и осторожно встал, опершись о стол. Пару дней назад на нём лежали иглы и окровавленная марля, которой Пьер пытался остановить кровотечение, сейчас — только чьи-то наручные часы с замершими стрелками и графин с водой. Вспомнив хмурое лицо капитана и его слова о Мосейо, Луис вздрогнул и отставил графин. Мало ли, это была дешёвая приманка, чтобы усыпить его и привязать к шлюпке.       Потеснив Асту — та жалобно заскулила, лишенная чужого внимания, — Луис выглянул в коридор и прислушался. Приглушенный смех и запах жареного мяса воодушевили Луиса. Раз экипаж садился обедать, возможность встретить капитана или неприятного толстяка с фляжкой — услышав это, Бьорн бы обиделся: он не был толстяком, его полнила рабочая гимнастёрка! — снижалась в разы. Луис собирался выскочить на палубу, отыскать пустую шлюпку и сбежать с этого судна так же, как с Ресифи. Аста, словно прочитав его мысли, негромко тявкнула. Луис испуганно сглотнул. А если… Но смех, доносившийся явно из кают-компании, не стих, и Луис выдохнул. Он пригнулся, шёл по коридору почти гуськом, пока не заметил скользнувшую рядом тень. Луис остановился, Аста тоже. Он задержал дыхание, боясь быть услышанным, она принюхалась. Поняв, что в коридоре слоняется знакомая лайка, Аста залаяла — всё-таки зря Пьер её этому научил — и бросилась в кают-компанию.       Луис испуганно выдохнул. Но не потому, что боялся, что из кают-компании выглянет раздражённый капитан (в сумраке коридора он бы его не заметил), а потому, что понял, что со спины к нему мчались три лайки — те самые, которые предпочитали валяться на камбузе и слюнявиться с Астой. Подскочив с места — это была первая ошибка Луиса: обученные и игривые лайки вполне могли его перепрыгнуть, — Луис ударился о барометр и снёс его — вторая ошибка Луиса: лайки расценили сломанный барометр как тряпичную куклу, с которой можно поиграть, — а после, запутавшись в пушистых хвостах и лапах, упал, с грохотом распахнув дверь кают-компании. Собаки окружили его, слюнявя и радостно повизгивая. Смех в кают-компании мигом стих.       — Эй! — воскликнул Сухраб. — Мой барометр! — Он отогнал собак и, даже не посмотрев на Луиса, поднял барометр. — Сукины дети, — искренне и беззлобно окрестил он раззадоренных собак и бросил им акулий позвонок. Собаки радостно взвизгнули и, отбирая друг у друга новую игрушку, умчались на палубу.       — Эрик тебе этого не простит, — сказал Бьорн, придирчиво оглядев разложенные на столе останки. Выварив и отбелив хрящи, Эрик начал собирать скелет акулы, словно детский паззл, и делал это преимущественно в кают-компании, раздражая Сухраба.       — Плевать, — сказал Сухраб и, вскрыв барометр, уместился на диване. — Чёрт побери, они разгрызли пружину и погнули стрелку. Это уже второй сломанный барометр. Арне вздернет меня на грот-мачте.       Бьорн только пожал плечами. Их словесный пинг-понг занял буквально минуту, за которую Луис, развалившийся на полу, даже не пошевелился, и Бьорн спросил:       — Эй, парень, ты жив?       Луис кивнул. Отряхнувшись от слюней, он затравленно посмотрел на Бьорна и смял длинные рукава чужой рубашки. Это была рубашка Пьера, и Луис выглядел в ней совсем мальчишкой, решившим примерить парадный мундир отца. Он смотрел на Бьорна, грудь быстро вздымалась из-за скорых рыданий, по вискам крупными каплями тёк пот. Луис боялся шевельнуться. Боялся, что этот толстяк или номад, возившийся со странной штуковиной, кликнут капитана или — что хуже — сами привяжут его к шлюпке и толкнут к каннибалам с Масейо. Точно, Масейо! Сколько же миль осталось до песчаного побережья, усеянного человеческим прахом? Луис не знал. Снова смяв рубашку, он откашлялся и спросил:       — Масейо? — Голос звучал сипло. — Сколько…       Бьорн фыркнул.       — Успокойся, парень, — сказал он и хлопнул мясистой ладонью по дивану. — Капитан Хаген не собирался бросать тебя на Мосейо. Он пошутил.       Луис сглотнул.       — Пошутил?       Бьорн кивнул. Он мог бы рассказать о том, что Пьер и Лонгрен три дня уговаривали Арне оставить мальчишку на борту, но не стал. Только снова похлопал по дивану и сказал:       — Садись. — Луис аккуратно уместился между Бьорном и бормотавшим что-то Сухрабом. — Голоден? — Луис качнул головой, но его желудок громко булькнул. Бьорн хмыкнул. — Конечно, голоден. Каспер скоро сварит суп. Не акулий, конечно, — Сухраб тихо фыркнул. — Со свининой. Пробовал свинину?       Луис качнул головой.       — Нет, сэр, — сказал он. — На Ресифи разводят только коз и баранов. Мы пытались разводить диких кабанов, но они не прижились.       Бьорн кивнул. Он намеревался спросить что-то ещё, но на камбузе громко загрохотал Каспер. Стрелка часов переползла к полудню, и палуба сотряслась от криков: матросы менялись местами — те, кто уже пообедал и теперь отдыхал в гамаке, уступали место тем, кто нёс пост с самого утра. Трюм наполнился развеселыми криками, ругательствами и звяканьем посуды. Кто-то пошутил, и трюм разом загоготал, заставив Луиса вздрогнуть.       — Садись за стол, парень, — сказал Бьорн, встав с дивана. Размяв бычью шею, он продолжил: — Совет: если хочешь поладить с капитаном Хагеном, попытайся поладить с доктором Леграном.       — Они друзья?       Бьорн фыркнул.       — Они… — Заметив внимательный взгляд Сухраба, он осекся. — Да, они друзья.       Луис кивнул.       Каспер Клаузер славился не только забавным «акцентом» — это не акцент, чё’т побе’и! — но и капустным супом, сваренным на свином бульоне. Он готовил его редко — свиные уши приходилось вываривать несколько часов, — но отказать Пьеру не мог, а потому ругался на матросов громче и сердито ворчал, разливая суп по матросским чаркам. Те толпились, толкали друг друга локтями и любопытно заглядывали в кают-компанию, пытаясь рассмотреть мальчишку, которого капитан приказал оставить на Масейо: врёшь! Не вру! Если приказал оставить, то почему не оставил? Передумал? Глупости! Врёшь! Не вру!       — А ну смолкли! — гаркнул Каспер, и матросы трусливо переглянулись. — Взяли ча’ки и — в т’юм! Чай не чайки голосящие.       Матросы молча кивнули. Иногда Каспер Клаузер командовал ими лучше, чем капитан, но никогда не признавал этого.       В кают-компании, несмотря на обеденное время, остался только Луис. Он качал босыми ногами и с диким любопытством, присущим только детям, осматривал комнату. На овальном деревянном столе кто-то разбросал кости, но не игральные, к которым привык Луис, а настоящие, принадлежавшие хищной рыбе. Высокие шкафы, стоявшие по углам, были наполнены книгами — Луис, читавший только «Библию» и старые европейские газеты, которыми обмахивался Гуттериш, осмотрелся по сторонам и, поняв, что за ним никто не подглядывал, на цыпочках подошёл к шкафу. Его глаза изумлённо заблестели. На полках не было «Библии» и газет, зато были полные сочинения французских и английских классиков, о которых Луис только слышал, и громадные фолианты о судостроении и морской навигации.       — Отверженные, — прошептал Луис, взяв книгу. Страницы приятно зашелестели в руках. — Виктор, — он нахмурился, — Гюго?       — Гюго, — поправил Пьер, и Луис вздрогнул, выронив книгу. Он спешно обернулся и, увидев Пьера, опершегося о косяк, испуганно зашептал:       — Простите. Я не собирался её красть. Я… я…       Пьер мягко улыбнулся. Шагнув к Луису, он поднял книгу и, положив её на стол, прикоснулся тёплой ладонью к его лбу. Луис снова вздрогнул.       — Температуры нет, — сказал Пьер и поправил на Луисе рубашку. — Но я бы советовал тебе соблюдать постельный режим. Не скачи с собаками по палубе и не заглядывай в трюм, а то матросы предложат тебе бренди. — Луис кивнул. Он собирался узнать, как звали этого человека — единственного, который не пугал его ни хмурым лицом, ни грубым голосом, — но Пьер, словно прочитав его мысли, продолжил: — Я доктор Легран. — И протянул руку.       — Луис Санчес. — Луис пожал его руку и осторожно улыбнулся. Пьер игриво взъерошил его волосы.       — Садись, — сказал он, пододвинув стул. — Будем обедать.       — А… а остальные? — спросил Луис, опасливо посмотрев на дверь кают-компании. — Капитан и…       Но любопытство Луиса угасло, не успев разгореться. В коридоре зашумели, и на пороге кают-компании остановилось четверо: Арне, при виде которого Луис трусливо сжался, Лонгрен, Тиль и Эрик. Бритая голова Сухраба замаячила позади, но Луис её не заметил. Непроизвольно, но он спрятался за Пьера, как когда-то прятался за мать, и смял рукава рубашки. Пьер погладил Луиса по волосам, успокаивая, и внимательно посмотрел на пятерых, застывших на пороге.       Эта картина смутно напомнила Луису пустошь: он щёлкал семечками и случайно заметил в густых зарослях самку болотного оленя. Она щипала траву и искоса поглядывала на олененка, который любопытно засматривался на пыльный проселок. Луис усмехнулся. На пустоши этим грациозным зверям не грозили охотничьи ружья, и Луис любовался оленями, забыв и о семечках, и о докторе Гарри. Неожиданно ветви зарослей хрустнули. Луис пригнулся. Заметив пятнистые бока, он сглотнул. Пять оцелотов — быстрых и безжалостных хищных кошек, которых боялись на Ресифи, — тихо приближались к олененку. Луис мог бы закричать. Мог бы броситься вниз по пустоши и спугнуть оленей, чтобы спасти им жизни. Но Луис застыл. Сердце бешено колотилось в груди, на глазах выступили слёзы. Он видел, как оцелоты рвали на части брыкающегося олененка. Слышал его предсмертные хрипы и громкие, почти человеческие, крики его матери. Оцелоты загрызли их за десять минут и скрылись в лесных зарослях, не заметив рыдающего Луиса. Это был последний раз, когда он прятался от доктора Гарри на пустоши.       Оцелоты — точнее, Арне и Эрик — бесшумно приблизились к столу. Луис сглотнул. Если бы мог, он бы прижал уши к голове, словно маленький олененок. Оцелоты не пощадили ни детеныша, ни самку. Капитан не пощадит ни его, ни…       — Присаживайся, — сказал Арне и указал на стул рядом с собой.       Это было место Эрика, и тот поморщился, сев рядом с Сухрабом. Луис, которого мягко, но уверенно подтолкнул Пьер, уместился около Арне. Появившийся Каспер нахмурился, но молча поставил перед ним чашку с супом и пожелал приятного аппетита. Луис кивнул и смущенно взял ложку. Среди этих мужчин, закаленных открытым морем, его смелость исчезла, и он чувствовал себя не Луисом Санчесом — юнцом, которого уважали другие мальчишки и при виде которого смущались босые девчонки, а желторотым мальчуганом, гонявшим на ферме коз. Шестеро мужчин, на которых с любопытством поглядывал Луис, ели так же быстро, как голодные оцелоты, не переглядывались и не разговаривали, хотя обычно кают-компания сотрясалась от их смеха. Был ли тому причиной Луис? Вряд ли. Скорее, отсутствие Бьорна, способного рассмешить даже мертвого.       — И сколько же тебе лет, малец? — неожиданно спросил Тиль, и Луис подавился. Пьер похлопал его по спине. — Шестнадцать?       — Пятнадцать, сэр.       Услышав вежливое «сэр», Тиль усмехнулся.       — Пятнадцать, — сказал он и подчерпнул сухой галетой капусту. — Серьезный возраст, малец. В пятнадцать лет я окончил школу и ушёл в армию. Морская артиллерия — это не шутки.       Луис внимательно на него посмотрел.       — Вы воевали?       — Нет. — Тиль качнул головой. — Моя мать была достаточно бдительной, чтобы не допустить моего имени в списках для передовой. Я работал грузчиком в порту и иногда стоял у станка на заводе. Тяжелая, но полезная работа. — Луис кивнул. — А ты? Разве твоя мама не будет искать тебя?       Заметив, как посерело лицо Луиса, Тиль понял, что спросил что-то не то, и хотел извиниться, но Луис опередил его, сказав:       — Я сирота, сэр. — Он сжал ложку и помешал ей остатки супа. — Мой отец исчез ещё до моего рождения, мужчина, который стал отцом для моих младших сестер, бросил нас два года назад, а мама, — Луис поджал губы, боясь разрыдаться. — Моя мама умерла три недели назад. Я похоронил её рядом с безымянной могилой, которая наверняка принадлежит моему отцу. — Он искоса посмотрел на Тиля. — Настоящему отцу, сэр.       В кают-компании повисла гнетущая тишина. Кто же знал, что этот мальчишка сбежал из сущего кошмара, чтобы теперь плыть в безбрежную пустыню льда и холода? Арне определенно не стоило оставлять мальчишку на борту. Стоило ссадить его в испанской колонии в ста милях от Мосейо или отдать в руки немецким морякам, шхуна которых виднелась на горизонте пару дней назад. Этот мальчишка заслужил семью и тёплый дом, а не узкую койку и капустный суп.       — А твои сёстры? — спросил Сухраб и сглотнул, заметив на глазах Луиса слёзы.       — Солдат картеля, который придушил мою маму, перерезал им горла, — честно сказал Луис и… И разрыдался. Странно: он не знал ни этих мужчин, ни названия их судна, но они стали первыми — и, честно сказать, последними, — кому Луис рассказал о своей семье.       Океан отдыхал. Буря, которую поджидал Арне, растворилась вместе с уходящим днём, и тихие волны лениво ласкали борта «Солитёра» — уже не гладкие, обросшие морскими желудями и тёмными водорослями. Атлантические тупики — яркие птицы, напоминающие монахов, — сопровождали «Солитёр» уже несколько дней: некоторые из них, юные и пугливые, держались в стороне и приземлялись на мачты только ночью, другие, старые, закаленные морской жизнью, скакали по планширю и раззадоривали любопытных собак. Пару тупиков обжились среди грохочущих парусов и пугали своими громкими криками матросов, которые приносили им подпорченные галеты. При виде протянутых рук птицы задорно хлопали крыльями и, прищёлкивая клювами, склёвывали сухие крошки. Кормление тупиков — единственное развлечение, о котором знали матросы (их редко интересовали книги или исследования, которые проводил Сухраб) и которое нередко приводило к шутливым дракам. Тупики насмешливо глядели на матросов, а если те тревожили их покой, то вовсе улетали, возвращаясь только через несколько дней. «Солитёр» стал для них настоящим плавучим островом, и никто этому не противился.       — Добрый день, сэр, — сказал Луис и неловко замер на месте. За три дня, проведенных на «Солитёре», он оправился от пятнадцати лет, прожитых на Ресифи: лицо порозовело, чистые волосы курчавились, падая на лоб, и Луис постоянно заправлял их за уши, тело, из угловатого и нескладного, превратилось в гибкое, свойственное всем островным мальчишкам, и Луис мог снова станцевать бачату, если бы его попросили. Одежда, доставшаяся ему от юнги (самому молодому на «Солитёре» стукнуло двадцать два), иногда сползала, обнажая старые шрамы и свежие ссадины, которые каждый день обрабатывал Пьер, но Луис не жаловался: не мог жаловаться на тех, кто приютил его и кто заботился о нём.       Сухраб улыбнулся. Он был единственным, кто согласился взять Луиса в подмастерье — «Нет, Бьорн, это никак не связано с тем, что у нас один цвет кожи», — и теперь аккуратно раскладывал на палубе метеорологические приборы: глубоководный термометр, стеклянный ареометр и электрический аппарат, специально построенный стипендиатом Торно, с которым Арне заимел приятельские отношения с университетской скамьи. По возвращении Сухраб собирался написать монографию о состоянии вод Атлантического океана, и, пожалуй, это было единственной причиной, по которой он согласился участвовать в экспедиции Арне. Сухраб должен был попрощаться с экипажем в Китовой бухте и пересесть на английскую китобойную шхуну в середине января.       — Что это? — спросил Луис, указав на ареометр.       — Ареометр, — сказал Сухраб и подал Луису маленькую стеклянную трубку, к концу которой была приклеена резиновая груша. — Им ты будешь измерять соленость воды.       Луис кивнул. Потом, словно осознав смысл сказанных Сухрабом слов, изумленно на него посмотрел.       — Я? — Сухраб усмехнулся. — Но я не умею, сэр. Я…       — Научишься. — Сухраб только пожал плечами. — Держи. — Он передал ареометр в дрожащие пальцы Луиса. — Зажми грушу. Ага, а теперь опусти её в воду. — Он указал на ведро с прозрачной водой. — Ждём несколько секунд. — Сухраб обернулся, чтобы пожать проходящему матросу руку, и Луис почувствовал себя школьником за неудобной партой, перед которой столпились старшие ребята, хлопающие друг друга по рукам в знак приветствия. — Эй, Луис, — Сухраб щёлкнул перед его лицом пальцами, — вынимай. Ну что?       — Тридцать два, сэр, — сказал Луис, внимательно посмотрев на шкалу. Этот прибор напоминал градусник, который висел в кабинете Гуттериша.       Сухраб кивнул. Открыв тетрадь, он кривовато вывел на расчерченном листе «32‰» и, что-то пробормотав, дописал: «Измерения проводил мой протеже — Л.С.». Луис не знал, что значит «протеже» — Сухраб его оскорбил? — но спросить постеснялся и молча отдал ареометр Сухрабу.       — Ты молодец, — сказал он и похлопал Луиса по плечу. — Следующие измерения проведём через час. — Посмотрев на наручные часы — те самые, которые Луис видел на столе в лазарете, — Сухраб засёк время и продолжил: — Идём, поможешь матросам вытащить сети.       Луис рассеяно кивнул.       — Сэр, можно задать вопрос? — Сухраб прищурился, словно был против, но всё же качнул головой. — Вы… — Луис смущенно опустил голову и быстро пробормотал: — Вы араб?       Секунда, — и Сухраб расхохотался, смутив Луиса сильнее.       — Простите, сэр, — прошептал он. — Я не должен был спрашивать. Я… Простите меня.       Но Сухраб только отмахнулся.       — Я не араб, — сказал он и фыркнул, поняв, как развеселит сегодня Бьорна. — Я перс, но мой дедушка был арабом. Он учил меня арабскому языку, пока я жил в Персии. Несложный и красивый язык. Arak ghadaan ya sadiqi!       Луис нахмурился.       — И что это значит?       — Увидимся позже, мой друг, — Сухраб улыбнулся. — Ну-ка повтори.       — Arak ghadaan ya sadiqi.       — Видишь? Совсем несложно.       Луис кивнул. Смяв рукав гимнастёрки, он искоса посмотрел на Сухраба, напоминавшего рослого мальчишку, с которым Луис курил самокрутки на пустоши. Возможно, тот тоже был персом, случайно попавшим на Ресифи вместе с семьей. Тот мальчишка — несмотря на рост и ширину плеч, он был младше Луиса на полтора года, — хорошо говорил и писал по-арабски, но отказывался учить этому Луиса (зачем тебе, Санчес? Мы никогда не выберемся с Ресифи и никогда не увидим Алжир, о котором ты грезишь). Сухраб же, наоборот, выглядел как человек, который мог научить его не только завязыванию морских узлов. Всё же рискнув — о, в будущем Луис не раз будет вспоминать о Сухрабе и их ночных уроках в кают-компании, — Луис спросил:       — Не могли бы вы обучить меня арабскому, сэр? Однажды моя мама сказала, что мой отец был алжирцем. Это всё, что мне известно. И в память о нём я бы хотел выучить его язык. — Глаза Луиса заблестели. — Как вы выучили в память о своём дедушке.       Сухраб усмехнулся. Он никогда не учил арабский в память о дедушке. Более того, Сухраб не практиковал язык несколько лет, пока случайно не оказался в алжирском кибуце, обессиленный и голодный, без шанса на спасение. Алжирские женщины выходили его, алжирские мужчины помогли пересечь границу, и спустя двенадцать лет ненависти к деду и арабском языку Сухраб открыл тетрадь с записанными иероглифами. Он не считал себя хорошим учителем, но на предложение Луиса почему-то согласился.       — Хорошо, — сказал Сухраб. — Начнём после ужина.       Луис щербато улыбнулся. И его улыбка стала единственным воспоминанием Сухраба перед смертью.       Сети скрипели. Матросы затаскивали их, поскальзываясь на палубе и разрезая пальцы. Выловленная рыба, которой вскоре предстояло стать ужином для экипажа или игривых собак, загнанно билась о мокрые доски и хлопала плавниками. Десятки фунтов скользкой пикши расползались по палубе, и матросы спешно собирали её голыми руками, рассовывая по пустым бочкам. Особо ловкие собаки хватали рыбьи головы, из которых Каспер сварил бы уху, и спешно прятались в трюме от крикливых матросов. Под собственной тяжестью мокрая сеть начала медленно сползать обратно в воду, и Арне крикнул на зазевавшихся матросов, чтобы те поторапливались. Их голые руки, обгорелые спины и босые ноги замельтешили перед любопытным Луисом быстрее, и тот, заметив среди сетей и остатков рыбы что-то интересное, шагнул, не заметив перед собой чужую, брошенную в суматохе рубашку. Луис поскользнулся, содрав на ладонях кожу, и случайно подтолкнул сеть. Та с грохотом свалился за борт, унеся с собой восемь фунтов свежей рыбы. Матросы хищными гадами оглянулись на Луиса.       — Простите, — проскулил он и разом сжался: рослый матрос замахнулся на него сжатым кулаком. Он прищурился, собираясь ударить Луиса по лицу (его кулак был тяжелым и обязательно бы рассек и бровь, и щёку, и губу), но струхнул, заметив внимательный взгляд капитана. Арне стоял на капитанском мостике, опершись о фальшборт, и смотрел за тем, как матросы закатывали полные бочки в трюм. Прочитав вопросительный взгляд матроса, возвышавшегося над Луисом, он качнул головой, и тот выругался, но отступил. Арне посмотрел в бинокль — сквозь стелющийся туман не проглядывались очертания суши, — и выдохнул. Если он сгустится, «Солитёру» придется лечь в дрейф, чтобы случайно не изменить маршрут.       — Это два дня пути, Лонгрен, — сказал Арне, расстелив на столе карту. Ему не терпелось пересечь море Уэдделла и пришвартоваться у Китовой бухты, но «Солитёр» до сих пор бороздил окраины моря Скоша.       — Терпение, капитан, — сказал Лонгрен и, приложив к карту рейсшину, высчитал расстояние. — Две тысячи миль за три дня. «Солитёр» идёт быстрее, чем военный фрегат. Это нонсенс!       Арне только качнул головой.       — Две тысячи, — пробормотал он и случайно сломал карандаш. — Две тысячи… При полной скорости, — Арне нахмурился, — сколько полная?.. Шесть узлов, нет, семь… Пять! Точно, пять узлов. Это полтора дня ходу. Учитывая туман… — Он начал ходить по мостику кругами и загибать пальцы, нервируя не только Лонгрена, но Тиля, стоявшего за штурвалом. Матрос странно покосился на Арне, но ничего не сказал. — Три дня, они нагонят нас за три дня, а если…       — Арне, — прервал его Лонгрен, но Арне не обратил внимания. — Арне! — Арне остановился. — Что случилось?       — Гуттериш, — сказал Арне и сжал переносицу. Голова раскалывалась, словно по ней ударили молотом. — Точнее, его двоюродный кузен. Точнее, не кузен вовсе. Бородатый, седой, тощий. Неудачливый плантатор, живущий на Ресифи за счет выловленной рыбы.       — И? — Лонгрен нахмурился. — Какая разница: кузен или не кузен? Гуттериш помог ему так же, как нам.       Арне качнул головой и… И нервно рассмеялся. Лонгрен сглотнул.       — Разница в том, что нам помог не Гуттериш. Он сказал, что наш сигнал о помощи получил его кузен — врач, который прибыл на Ресифи, чтобы выхаживать во время холеры детей. Но если его кузен врач, то как он получил наш сигнал? Больница Ресифи — в горах, а кузен Гуттериша явно каждый день топтался в порту.       — И что? — Лонгрен сложил руки на груди. — Думаешь, если ты понял, что кузен Гуттериша — не врач, то Гуттериш будет преследовать нас, чтобы… — Он задумался. — Чтобы «что»? Доказать обратное? Посмотрите, как мой дряхлый братец умеет накладывать швы. Это смешно, Арне!       — Не Гуттериш. — Арне внимательно посмотрел на Лонгрена. — Гарри Крамер.       Лонгрен нахмурился.       — Крамер? — спросил он. — Корсар, которого ты обдурил и сдал жандармам? Его повесили, Арне. Лет семь назад. Ричардсон перечитал все газеты с подобными заголовками и хвалился тобой каждому прохожему. Ты, чёрт возьми, получил после этого отдельный кабинет.       Арне цыкнул.       — Дело не в отдельном кабинете, Лонгрен. И не в Ричардсоне. — Он поморщился. — А в том, что Крамера не повесили. Точнее, повесили, но не его, а его помощника, или приятеля, или правую руку — называй, как хочешь! Вот здесь, — Арне постучал пальцем по шее, — у Крамера было каторжное клеймо. У висельника этого клейма не было. Я присутствовал во время казни, Лонгрен. Видел, как «Крамера» вывели на плаху, видел его противную улыбку, видел, как ему надели на голову мешок. Но не видел клейма. Это был не Крамер.       Лонгрен выдохнул.       — Не Крамер? Хорошо. Его приятель? Ещё лучше. Неважно, кого казнили, Арне. Важно то, что после той казни корсары прекратили грабить торговые фрегаты. Этот чертов молочник был для них морским Робин Гудом. И если он перестал нападать на торговые суда, значит, забыл и о тебе. За семь лет он мог отомстить тебе раз семьдесят, не меньше. Но не отомстил. А раз уж вы встретились на Ресифи лицом к лицу и он ничего тебе не сделал, то наверняка понял, что его жизнь дороже, чем месть.       — Может, ты прав, — сказал Арне.       Лонгрен усмехнулся.       — Может?       Арне покачал головой.       — Признаю твою правоту, как только оставим Атлантику позади. — И похлопал Лонгрена по плечу. Тот тихо фыркнул.       Луис аккуратно постучал. Он потоптался на месте, боясь постучать снова и отвлечь доктора Леграна от чего-то важного. Он хорошо помнил наставление — как же его? Луис снова забыл. А, сэра Йенсена! — сэра Йенсена о том, что сначала ему нужно было поладить с доктором Леграном, а потом — с капитаном Хагеном. Возможно, они были близкими друзьями, хотя Луис не помнил, чтобы на Ресифи близкие друзья советовались друг с другом. Члены семьи? Да. Но друзья… Луис нахмурился. Возможно, капитан Хаген и доктор Легран были кузенами, очень непохожими друг на друга. Или некровными родственниками. Как сбежавший отец его младших сестер. Мужчина, имени которого Луис уже не помнил, просил его называть себя отцом. И Луис называл, чтобы не расстраивать только-только разродившуюся мать, но никогда не считал этого мужчину отцом. Или дядей. Или старшим братом. Луис ещё не знал, что в будущем — каких-то три года — у него появится и дядя, и младший брат, а потому считал себя сиротой и старался не думать о том, что случится, как только «Солитёр» причалит к берегу.       В лазарете кто-то рассмеялся, и Луис вздрогнул. Он попятился, пытаясь спрятаться, но дверь распахнулась и на него удивлённо посмотрел мужчина с перебинтованным плечом. Бинты грозно выглядывали из-под рубашки, превращая моряка в солдата картеля, и Луис испуганно сглотнул.       — Ого, я не знал, что на борту есть дети, — сказал Магнус и опёрся здоровым плечом о косяк. — Как ваше имя, юноша? — вежливо спросил он и улыбнулся. И, хотя его улыбка напоминала звериный оскал, Луис смело ответил:       — Луис, сэр.       — Луис, значит? Интересно, — Магнус хмыкнул. — В Испании это имя трактуют как «известный воин». Твои родители что, испанцы?       — Нет, сэр. — Луис качнул головой. — Моя мама — коренная островитянка, а отец — а… — Он откашлялся. — Араб, сэр.       — Островитянка? — Магнус нахмурился. — А! Значит, ты тот мальчишка, который пробрался в клюзбак и сломал барометр мистера Бухари? — Он коротко рассмеялся. — Приятно познакомиться, парень. Я Магнус Олсен.       — Взаимно, сэр, — сказал Луис и покосился на его перебинтованное плечо. — А что случилось с вашей рукой?       — Меня укусила акула. — Глаза Луиса округлились. — Огромная, шестнадцать футов от рыла до хвоста.       — Ого, и что с ней стало?       — Наш кок, Каспер Клаузер — возможно, ты с ним уже знаком, — Луис кивнул, — приготовил из её плавников акулий суп, а Эрик Хоггарт, первый машинист, собрал её скелет и повесил его в кают-компании. Не досчитался одного позвонка, конечно, но и без него смотрится неплохо. Как только причалим к Бергену, я заберу скелет с собой и покажу его своим детям. — Магнус усмехнулся. — Испугаются, чертята, а потом будут драться из-за него.       Луис улыбнулся. Магнус Олсен стал третьим — после Сухраба и Пьера, разумеется, — членом экипажа, которого он не боялся.       В лазарете приятно пахло горькими травами. Луис качал ногами и поджимал окровавленные пальцы, ожидая, пока Пьер закончит искать чистую марлю. Ладони, покрытые занозами и засохшей корочкой крови, неприятно саднило, но Луис терпел, молчаливо разглядывая лазарет. Его, конечно, не привлекали ни шкафы, ни узкие койки, ни ящики с трясущимися склянками. Луиса привлекала только открытая, лежащая на столе тетрадь: её страницы были исписаны аккуратным, отнюдь не врачебным почерком, — но Луис, как бы ни щурился, не мог разобрать написанного. Зато отлично видел маленькие рисунки: пузатая кошка, выглядывающая из-за угла, корабль, чем-то напоминающий «Солитёра», собака с высунутым на бок языком и десятки портретов, сходство которых прослеживалось только с одним человеком — Луис сглотнул — с капитаном Хагеном.       — Луис? — Пьер закрыл тетрадь и поставил на стол чашу с чистой и тёплой водой. — Показывай руки.       Луис нехотя положил на стол окровавленные ладони. Пьер нахмурился. Он аккуратно взял руку Луиса за запястье и, не боясь потревожить ссадины, начал крутить в разные стороны. Луис поморщился.       — Прости, — сказал Пьер и опустил пальцы Луиса в тёплую воду. — Я обработаю ссадины и уберу занозы, но, Луис, кожа на твоих руках…       — Доктор Гарри сказал, что это происки дьявола. Ну, или наказание за то, что мой отец бросил нас.       Пьер нахмурился.       — Не думаю, что доктор Гарри был доктором, — сказал он и оттер засохшую кровь. — Это не наказание, Луис, это псориаз. — Луис вздрогнул. — Нестрашно и несмертельно. Скорее, неприятно. Я нанесу мазь и забинтую твои ладони. Кожа подсохнет и станет выглядеть лучше. Главное, не возись с тухлятиной и не играй долго с собаками, и с руками всё будет хорошо. Понял?       Луис кивнул. Сказать честно, он точно не собирался копаться в очистках или чесать слюнявых собак, но матрос, который не смог его ударить, оказался проворнее: на следующий день, как только Каспер начал ругаться о том, что трюм «Солитёра» — это не трюм, а настоящий свинарник без свиней, и сослал матросов на уборку, тот выловил на палубе Луиса и приволок в трюм, словно слепого котёнка.       — Вот, — сказал матрос, остановившись рядом с Эриком и указав на Луиса. — Мальчишка готов чистить трюм.       Эрик криво усмехнулся.       — Убирай, — сказал он, исподлобья посмотрев на Луиса. — Быстро!       — Но, сэр, я не могу. Я…       Луис не договорил: его прервала хлесткая пощечина.       — Смеешь мне перечить, щегол?! — вскричал Эрик и резко схватил Луиса за воротник парусиновой рубахи. — Хочешь, чтобы я доложил об этом капитану? Хочешь попробовать искупаться под реей, а?       — Н-нет, сэр, я… — Луис сглотнул. — Я в-всё сделаю.       Эрик усмехнулся.       — То-то же, — сказал он и, оттолкнув Луиса, отряхнул руки: прикасаться к юнцу, который вот-вот должен был вычистить трюм от гнили, было противно. Шагнув к двери и искоса посмотрев на матроса, Эрик продолжил: — Присмотри за ним, приятель. — Матрос кивнул. — А если начнет выпузыриваться, то зови меня. Я знаю, как его припугнуть.       Хлопнула дверь. Матрос, тяжело выдохнув, бросил Луису пыльную тряпку и, подтолкнув ведро с водой, сказал:       — Как только закончишь здесь, приходи на кухню. Будешь мыть кастрюли.       — Что?.. — Лицо Луиса посерело. — Сэр, прошу! — Он резко схватил матроса за рукав. — Разрешите мне убирать за собаками или помогать мистеру Бухари. Мои руки…       — Никому неинтересны твои руки, — процедил матрос, искоса посмотрев на чужие узкие ладони, кожа которых пузырилась и слезала мерзкими чешуями, в некоторых местах обнажая алые связки мышц. — Ни мне. Ни Эрику. Ни капитану. Делай, что говорят, иначе лишишься не только рук.       — Но доктор Легран…       — Доктор Легран! Доктор Легран! — не сказал, прошипел Эрик, вспомнив их стычку. — Он судовой врач, Луис, а не капитан. Он заведует здесь мазями, а не людьми. Только кретин вроде тебя подумает, что слово судового врача хоть что-то значит! — Скривившись, Эрик сбросил с себя руки Луиса. — Марш убираться, пока я снова не кликнул матросов!       Дверь с грохотом захлопнулась, и Луис, оставшись в сумраке, пропитанном запахами затхлости и плесени, взял тряпку. Куча гнилой капусты, которую предстояло вынести из трюма и выбросить за борт, медленно расползалась зловонной тухлятиной по просевшим доскам трюма, хлюпая под босыми ногами Луиса: сапоги, выданные Лонгреном днем раннее, Эрик у него предусмотрительно отобрал, не желая, чтобы Луис разносил всю гниль по палубе.       Отплевываясь от тошнотворного запаха и мелких мух, жужжащих со всех сторон, Луис распутал бинты и, сунув их в глубокие карманы, начал кровоточащими ладонями сгребать заплесневелую капусту в пустые ведра. Растревоженные мухи сдались на лицо, забивались в нос и уши, и Луис, жмурясь, обмахивался от них рубахой, продолжая загребать капусту.       Косые, наполненные гнилью ведра громоздились у стены. Луис, взяв замасленную тряпку, чтобы собрать неприглядные остатки, случайно наступил в бурую кучу прелых листьев и поскользнулся, опрокинув на себя два ведра. Скривившись от вони, Луис отвернулся и уже не смог подавить тошноту: в миллиметре от его лица копошились белесые опарыши. Извиваясь, они ползали по гнилым доскам, приподнимали безглазые головки, ища плесневелые остатки, и подползали к лицу Луиса, привлеченные запахом пота.       Луиса стошнило в полупустое ведро. Протерев лицо рубахой, он снова сгреб капусту, а после, услышав приближающиеся шаги, начал тряпкой собирать опарышей.       Дверь распахнулась. Неожиданно появившийся Эрик бросил Луису перчатки.       — Держи и… Боже! — Он закрыл лицо руками. — Чем так воняет? Ты что, обмочился?       — Нет, сэр, я…       — Избавь меня от подробностей. — Эрик прикрыл дверь. Его голос зазвучал глуше. — И пошевеливайся! Любой доходяга уберется быстрее тебя.       Луис всхлипнул. Он продолжил убираться, уже не чувствуя рук.       В дверь постучали.       — Доктор Легран? — прошептал Луис и скрипнул дверью. По каюте начал расползаться мороз, и Пьер, спросонья подумав, что это сквозняк, сильнее залез под одеяло, оставив видимыми только завитки волос. Луис, откашлявшись, продолжил: — Доктор Легран, мне нужна ваша помощь. Мои руки…       Пьер, наконец различив его голос, отбросил одеяло.       — Луис? — сонно прохрипел он. — Что случилось?       Луис молча показал свои руки. Конечно, в сумраке каюты Пьер ничего не мог различить, но догадался, что тревожило Луиса, а потому поднялся с постели и взял ключ от лазарета.       Здесь приятно пахло мокрой землей и горечью растительных мазей. Луис приходил в лазарет почти каждый день не только для того, чтобы перевязать руки или посмотреть за тем, как Пьер аккуратно и безболезненно вправляет сустав какому-нибудь неосторожному матросу. Настоящая же причина была совершенно в другом. Как маленький желторотый мальчишка каждый день скачет по базару, чтобы купить пучок ревеня у одной и той же девчонки и несмело поговорить с ней, так и Луис приходит в лазарет, чтобы увидеть Пьера, сосредоточенного из-за работы или, наоборот, спокойного, смеющегося или задумчивого, улыбчивого или хмурого. Луис подмечал каждую деталь, а после, когда на него, наконец, обращал свое внимание Пьер, жалостливо улыбался, показывая свои руки. Конечно, нередко он сам забывал обходиться с ними бережнее, но, если это значило снова встретиться с Пьером, он бы пережил это еще раз.       Луис скривился. Намокшая марля отходила плохо, с каждым разом сильнее сдирая подсохшую кожу, но он терпел, не желая тревожить Пьера.       — Больно? — тихо спросил Пьер, отложив ножницы. Луис качнул головой. — Луис.       — Да, — прошептал Луис. — Больно.       Пьер выдохнул.       — Сейчас наберу теплую воду. Подождем, пока бинты снова размокнут, и аккуратно снимем.       — Не нужно! — воскликнул Луис и резко схватил Пьера за рукав, на котором сразу остались алые отпечатки. Луис сглотнул. — Не нужно набирать воду и ждать. Снимите так, доктор Легран. Я же вижу, как вы хотите спать. Капитан Хаген разозлится, если узнает, что я прервал ваш сон.       — Капитан Хаген сам частенько прерывает мой сон, — усмехнулся Пьер. Лицо Луиса изумленно вытянулось. — Так что не переживай об этом. — Он шагнул к бочке и зачерпнул теплую воду. — Переживай лучше о своих руках. Разве я не просил тебя не браться за уборку в трюме?       — Просили, но сэр Хоггарт настоял на своем. Он и матрос заперли меня в трюме и в случае чего обещали рассказать капитану о моем неповиновении. Меня ждало килевание, если бы я не убрал ту капусту.       — А теперь тебя может ждать абсцесс, — серьезно сказал Пьер и погрузил обе руки Луиса в воду.       — Аб?..       — Гнойный нарыв.       Луис мелко вздрогнул.       — Это опасно? — спросил он.       — Если продолжишь возиться с тухлятиной, то — да.       — Но капитан Хаген…       — Я попрошу капитана дать тебе другую работу.       — Но он вас не послушает! Слово судового врача против слова капитана — ничто! Пьер, прошу, не говорите с ним об этом. Я не хочу, чтобы и о вас у капитана сложилось плохое впечатление.       — Не сложится, — неожиданно сказал Арне, и Луис снова вздрогнул. — И впредь не называй доктора Леграна по имени. Он не твой друг, Луис.       Пьер коротко фыркнул, но сразу же спрятал улыбку, откашлявшись.       — Капитан, вам не кажется, что полночь — слишком позднее время для ночных прогулок? Особенно, если ваша вахта начинается в пять утра.       Арне внимательно посмотрел на Пьера. И если Луис видел в его взгляде только ледяную серьезность, то Пьер — полусонные лукавство и детское желание поддразнить.       — Поэтому я пришел за снотворным, — сказал Арне, и Пьер снова улыбнулся — на этот раз открыто, чем заставил непонятливого Луиса совсем растеряться. — Совершенно не могу без него уснуть.       — Возьмите в моей каюте. Шкафчик. Третья полка снизу.       Арне кивнул. Искоса посмотрев на руки Луиса, с которых уже начали сходить бинты, он нахмурился и спросил:       — Это что, проказа?       — Нет. — Пьер качнул головой. — Это псориаз. Не заразно, но неприятно.       — И часто у него так? — спросил Арне, когда Пьер окончательно снял с рук Луиса бинты, под которыми оказалась не кожа, а белесые и алые чешуи, слезавшие с ладоней Луиса, словно скальп мертвой змеи.       — Нет. — Пьер осторожно взял пальцы Луиса и начал обмывать их чистой водой. — Сегодня утром, когда я перевязывал ему руки, все было хорошо: кожа подсохла и перестала шелушиться, но Эрик и матросы решили похерить мою работу. Они заставили Луиса убирать сгнившую в трюме капусту голыми руками, а после щелочью драить полы на палубе. Я удивлен, что после такого его руки остались при нем.       Арне поджал губы.       — Я поговорю с Эриком. — Он посмотрел на ссутулившегося Луиса. — Он будет давать тебе другую работу.       Луис кивнул. Арне, снова коротко посмотрев на Пьера — на этот раз Луис не смог прочитать его взгляд, — вышел, тихо прикрыв дверь лазарета.       — Видишь? — спросил Пьер и лукаво прищурился. Он уже не выглядел сонным и делал все быстро: обмыл обе руки, обмазал их растительной мазью и снова обернул марлей, завязав узелки у больших пальцев. — Готово. Если будет зудеть, скажи, дам тебе лекарство. На перевязку приходи завтра перед сном. Понял?       — Да. — Луис несмело улыбнулся. — Спасибо, доктор Легран. И за перевязку, и за разговор с капитаном.       Луис поднялся, собираясь уйти, но остановился, когда Пьер сказал:       — И, Луис, можешь называть меня по имени. Я не против.       Если бы мог, Луис бы обязательно заискрился, словно настоящая лампочка, но он только улыбнулся и, смущаясь собственных мыслей, ловко выскочил на палубу, чтобы отрезвить разгоряченную голову. Пьер тихо фыркнул.       Погасив маслянистый огарок, он вышел и, закрыв дверь лазарета на ключ, снова оказался в сумрачной каюте. Отбросив одеяло, под которым мягко свернулся Арне, Пьер улыбнулся и, присев на угол постели, сразу ощутил, как на его талии сомкнулись чужие руки. Арне, уткнувшись носом ему в бок, сонно пробормотал:       — Ты разрешил ему называть себя по имени. Почему?       Пьер фыркнул. Он потеснил Арне локтем, как бы говоря: «Подвинься, я тоже лягу», а после, снова оказавшись в его объятиях, ласково поцеловал в лоб.       — Он ребенок, Арне, — сказал Пьер, погладив Арне по волосам. — К тому же, сирота. Ему нужна родительская любовь.       — Хочешь быть для него отцом?       — Нет. Конечно нет. Буду старшим братом. Как Брокк, например.       — Брокк был намного суровее тебя.       — А ты был намного несноснее Луиса.       — Эй! — воскликнул Арне, и Пьер коротко рассмеялся. — Ты слишком смело шутишь для человека, который боится щекотки и лежит со мной в одной постели.       — Что?.. — Пьер почувствовал, как ладони Арне забрались под рубашку. — Эй, Арне, нет!       Пьер снова засмеялся: на этот раз от щекотки, и попытался выскользнуть, но Арне держал крепко и щекотал, пока у Пьера на глазах не выступили слезы. Отсмеявшись и ткнув Арне в бок, Пьер прошептал:       — Дурак.       Арне усмехнулся. Взяв ладонь Пьера и поцеловав каждый палец, он прикрыл глаза. Его дыхания почти не было слышно, когда Пьер, как обычно делал это перед сном, прошептал:       — Люблю тебя.

*

      — Томас?       Жюли, несмотря на глубокую полночь и поверхностный сон Патрика, у которого резались зубы и который засыпал только под утро, бродила по поместью, чтобы успокоить натянутые ночным кошмаром нервы, и, заметив приоткрытую дверь, нахмурилась. Томас опять засиделся до полуночи и явно не собирался ложиться в постель, пока не отгремит утренняя молитва. Рядом с их поместьем возвели маленькую церковь, и было в этом что-то определенно странное: Томас не помнил, чтобы он подписывал какие-то бумаги, но особо не противился, когда в бюро его будил колокольный звон. Он посетил эту церковь лишь однажды, чтобы познакомиться с местным священником, и уже никогда не переступал порог священной обители. В отличие от Жюли, которая не пропускала ни одной службы и иногда приносила на скамью с ладаном корзину с Патриком. Томас бы возмутился, но вовремя понял, что в поместье, объятом густым еловым лесом и маленькой деревней, Жюли было скучно. Привыкшая к городской суетности, она не знала, чем заняться здесь, в доме, полном молчаливой прислуги, а потому посвящала себя и своё время маленькому Патрику.       Томас отвлекся. Поправив очки — хорошо, что Арне их никогда не видел, а то сразу бы засмеял, — он внимательно посмотрел на сонную Жюли и улыбнулся. Томас протянул руку и, сжав ладонь Жюли, поцеловал её. Жюли мягко погладила его по спутанным волосам и продолжила:       — Идём в постель, Томас. Ты должен быть в бюро уже через четыре часа.       Томас выдохнул. Искоса посмотрев на бумаги, он качнул головой и вывернулся из объятий Жюли. Она сердито поджала губы.       — Томас?       — Прости, милая, но я не могу. — Томас, взяв перьевую ручку, начал что-то спешно писать. — Арне оказался прав. Человек, который подкупил Сару и Андерса и подставил Хокона, это… — Он что-то непонятно пробурчал. — Это…       Жюли нахмурилась.       — Томас, — снова сказала она. Томас не услышал. — Томас! — воскликнула Жюли и несильно дернула Томаса за волосы. Тот, тихо зашипев, наконец посмотрел на неё. — Разве вы с Арне не оставили эту идею? Разве Брокк не просил вас быть осторожнее? Он сказал, что это опасно.       — Жюли, это… — Но Томас смолк, заметив в глазах Жюли потаенный страх. Выдохнув, он отложил бумаги и, встав из-за стола, мягко обнял Жюли. — Ты права. Я не должен копаться в этом. Идём спать, пока Патрик не проснулся.       Жюли улыбнулась и коротко поцеловал Томаса в щеку. К своему сожалению, она не знала, что Томас солгал ей.       Дождавшись, пока она уснет, и поцеловав Патрика в лоб, он взял кожаный дипломат и, выскочив на улицу, сказал сонному кучеру:       — Бистро «Последняя капля».       Поместье содрогнулось от конного топота.       «Последняя капля» сотрясалась от громкого хохота, звона бутылок, острых ругательств и женского визга — усталые шахтёры и работники ткацких фабрик, совершенно не стесняясь, лапали официанток и зажимали их в углах, пытаясь залезть под юбку. Иногда их оттаскивали, иногда — закрывали глаза и слушали приглушенные мясистыми руками женские всхлипы. «Последняя капля» была последним бистро, которое закрывалось только под утро.       Соскочив с кэба, Томас поморщился: запах пота смешался с кислым вином, нечищенными сапогами и чьей-то рвотой. Снова заголосила женщина, захохотали шахтёры, и косая дверь «Последней капли» распахнулась, явив Томасу пьяную и галдящую толпу. Кто-то подтягивал рабочие штаны, кто-то — снимал и потирал волосатые руки, готовясь залезть под юбку бессознательной официантки. Поправив шляпу и спрятав нос в высоком воротнике пальто, Томас осторожно обошёл галдящую толпу и осмотрелся: в углу, заботливо укрытом от пьяных шахтёров, расплывался человеческий силуэт. Томас усмехнулся: всё-таки слухи оказались правдивы.       — Мистер Сульберг? — спросил Томас, и Хокон вздрогнул. Но не от страха, а от неожиданности: в «Последней капле» никто не знал его настоящей фамилии и он отвык слышать твердое «Сульберг» вместо скользкого «Смит».       — Детектив? — Хокон прищурился. — Что вам нужно?       — Вы помните меня? Какая честь, — Томас усмехнулся. Пододвинув стул, он уместился напротив Хокона и забрал у него бутылку с дешевым виски. Хокон криво улыбнулся и только качнул головой. — Я не собираюсь вас арестовывать, мистер Сульберг. Вы сбежали с каторги, ища лучшей жизни, и я вас понимаю. Я бы сам…       Хокон рассмеялся.       — Понимаете? — спросил он, царапнув стол грязными ногтями. — Понимаете, детектив? Вы? Вы родились с серебряной ложкой во рту, окончили престижный лондонский интернат и стали детективом. Вы не знаете, что значит голодать или горбатиться на каторге за две кроны в день. Вы меня не понимаете, детектив Ришар.       Томас кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Будь по-вашему. Я вас не понимаю, мистер Сульберг. Не понимаю, но хочу знать, что побудило вас напасть на капитана Хагена и попытаться потопить «Фреденсборг».       Хокон усмехнулся.       — Никак не успокоитесь? — спросил он. Томас качнул головой.       — Я бы успокоился, мистер Сульберг, честно, но человек, который два года назад подкупил вас, продолжил наступать капитану Хагену на горло. Я знаю, что Арне был вашим другом, мистер Сульберг. — Хокон поджал губы. — И если бы вы сознались два года назад, вам бы не пришлось оставлять семью и бежать во Францию. Капитан Хаген понял бы вас.       Хокон усмехнулся. Забрав бутылку и сделав щедрый глоток, он прищурился и внимательно посмотрел на Томаса.       — И где же сейчас ваш хвалёный капитан Хаген? Бороздит моря и не думает о том, что испоганил кому-то жизнь? — Хокон стукнул по столу бутылкой. Томас поморщился. — Хотите знать правду? Хорошо. Четыре года назад я получил письмо без имени и обратного адреса. Инкогнито настаивал на личной встрече, потому что у него было деловое и очень щедрое предложение. Я отказался. Убрал письмо и забыл о нём. Я паковал вещи, чтобы на следующий день выйти на «Фреденсборге» в открытый океан, и ко мне в дом пришёл незнакомый мужчина. Низкорослый, с бородой и початой бутылкой бренди. Он предложил выпить, и я отказался. За это он ударил мою жену. — Голос Хокона дрогнул. — Он поклялся убить её, если я не приму его деловое и очень щедрое предложение. Я понял, что получил письмо от этого человека, но не знал, кто он. Я запер жену и детей в спальне и согласился выслушать его. Он сказал, что щедро заплатит, если я… — Хокон закашлялся от слез. — Если я убью капитана Хагена и потоплю «Фреденсборг». Я отказался. Попросил поискать кого-то другого, но мужчина только рассмеялся. Он сказал, что у него на примете был какой-то сливочник, — Томас нахмурился, — но тот не согласился плыть в северные широты. Незнакомец уже не предлагал деньги. Он сказал, что застрелит жену и детей, если я не соглашусь, и я согласился. Мы заключили договор. За два года на «Фреденсборге» я чуть не сошел с ума. Я думал о жене, детях и о том, что мне придется убить капитана Хагена. И если этого не сделаю я, то это сделает он. — Хокон сглотнул. — Как вам такая правда, детектив?       Томас поджал губы.       — То письмо… Где оно сейчас? — спросил он.       — Я зашил его в матрас, чтобы, если потребуется, сравнить почерк.       — Мне нужно это письмо, мистер Сульберг. Я должен убедиться, что тот, кто угрожал вам, Саре Юхансен и доктору Андресу, — это один и тот же человек. Я должен сравнить три письма. Прошу вас, мистер Сульберг.       Хокон дергано кивнул.       — Хорошо, — сказал он и набросил на плечи плащ. — Приходите по этому адресу через два дня. — Хокон оставил на столе клочок бумаги. — После полуночи.       Томас кивнул. Спрятав клочок бумаги в рукаве, он остановил Хокона жестом и спросил:       — Что за сливочник, мистер Сульберг?       Хокон поджал губы.       — Корсар Гарри Крамер, которого должны были повесить семь лет назад.