Le Solitaire

      — Другая буква, Луис, — сказал Сухраб, постучав пальцем по тетрадному листу. Луис отложил перо, которым аккуратно выводил арабские иероглифы, и задумался. Другая буква? Какая же? Он писал эти слова — Sururtu bimaarifatika, что значило «Рад познакомиться», — уже десятки раз и явно не мог ошибиться в букве. Только если… Луис искоса посмотрел на Сухраба и, заметив его хитрый прищур, воскликнул:       — Вы меня обманываете! — Сухраб фыркнул. — Я написал правильно, а вы…       Сухраб коротко рассмеялся. Взъерошив Луису волосы, он сказал:       — Ты прав, Луис, прав. Ты всё написал правильно. Я пошутил, прости.       Луис по-детски надул губы. Он взял перо и, прищурив один глаз — электрический свет в кают-компании был чересчур ярким, — начал аккуратно выводить новые слова. Удивительно, но он ни разу не разлил чернила, не оставил в тетради клякс и не запачкал руки. Возможно, он постигал азы медленнее, чем рассчитывал Сухраб, зато уже через три полуночных урока, проведенных в кают-компании, мог бегло рассказать о себе и своей семье.       — Готово, — сказал Луис и показал Сухрабу тетрадь. Маленькие буквы наскакивали друг на друга, и Сухраб хмурился, пытаясь прочитать написанное.       — Ты хочешь стать, — он внимательно посмотрел на Луиса, — моряком?       Луис кивнул.       — Как мой отец, — сказал он и нервно поджал губы. — Однажды мама сказала, что он был алжирским торговцем пряностями. Он причалил к Ресифи, познакомился с моей мамой на базаре и решил остаться, чтобы жениться на ней. Он продал шхуну, купил дом и начал работать на фермах с другими мужчинами. Через восемь месяцев мама разродилась, а отец… исчез.       — Исчез? — Сухраб нахмурился. — Сбежал с Ресифи?       Луис качнул головой.       — После рождения мама кормила меня козьим молоком. Ночью оно закончилось, мой отец решил прогуляться до фермы, на которой выращивал коз и баранов, и не вернулся. Ни утром, ни через день, ни через месяц, ни через год. Мама думала, что его пристрелили солдаты картеля, а соседи — что он сбежал, поняв, что ему всю жизнь придется выращивать коз и бегать ночью за молоком. Они сказали, что он выбрал хорошую жизнь и поступил правильно.       Сухраб кивнул. Он собирался погладить Луиса по волосам, но его рука замерла буквально в дюйме от его головы. Сухраб поджал губы.       — Ты злишься на него? — спросил он, и Луис изумлённо на него посмотрел.       — Злюсь? Конечно нет. Мама считала его хорошим человеком. Пока у отца была шхуна, он возил ее на соседние острова, покупал украшения, привозил смешные глиняные статуэтки, потому что мама собирала коллекцию. Они любили друг друга, и мама, как мне кажется, тяжело пережила его уход, хотя никогда не показывала этого. Ни мне, ни сестрам, о которых заботилась даже сильнее, чем обо мне. — Луис улыбнулся. — Возможно, однажды я разыщу отца, в Алжире или на каком-нибудь острове, и расскажу о том, что случилось с мамой. Он же не мог ее разлюбить? — Луис внимательно посмотрел на Сухраба, и тот сглотнул.       — Не мог, — сказал Сухраб и всё же погладил Луиса по волосам. Луис снова улыбнулся.       Он не знал, что его мечтам суждено было сбыться. Через девять лет, будучи военным корреспондентом, Луис посетит французские колонии в Алжире и среди митингующих заметит старика: дряблое лицо, грязная рубашка и мятый плакат, который ему сунул проходящий мимо алжирец. Луис не узнает его — конечно, не узнает. Он никогда не видел отца, у него не было фотографий, с которыми он мог бы бродить по кибуцам. Зато старик узнает его: увидит в чертах его лица черты островитянки и застынет на месте. Старик попытается догнать Луиса, но в галдящей толпе сможет только мазнуть морщинистой ладонью по его крепкой руке и прищуриться. Луис заметит его — конечно, заметит. И улыбнется, став похожим на мать. Но никогда не узнает. Луис сядет в военный автомобиль и начнёт слушать громкое радио — популярный Боб Дилан и его «Красотки», — а его отец будет долго стоять на пыльном просёлке и смотреть на уезжающий автомобиль. Мечта Луиса сбудется, но только на секунду, и оставит неприятную горечь.       Опьяненный ночью, словно морфием, Арне сидел на палубе, забросив ноги на планширь, пока та туманом расползалась над стылой водой. Океан тосковал. Стеклянная луна, серебрившаяся среди туч, дразнила его холодом и безразличием, то прячась, то выглядывая из-за косматых облаков. Волны бесшумно разбивались о «Солитёр», ища тёплой ласки, и, получая только кривую усмешку Тиля Веббера — он упрямо вёл судно на юго-восток, разрезая косые волны, — отскакивали в пучину волнения и тревоги.       Океан не дремал. Он перешёптывался и нервно раскачивал «Солитёр» в разные стороны. Его тревога, неслышная и незримая, передалась Арне, и тот, не моргая, смотрел на расплывающийся горизонт. Неясная полоса, разгоравшаяся из-за скорого восхода солнца, раззадоривала Арне, превращаясь из тонкой линии в силуэт громадного фрегата или стаи косаток, преследующей, чтобы отомстить. Арне вздрагивал и, поднося к лицу бинокль, громко выдыхал. Горизонт был пуст, волны стенали из-за безразличия звёзд и луны, а «Солитёр» плыл, грохоча парусами. Но эта песнь не успокаивала Арне. По его осунувшемуся лицу скользили тени, ресницы подрагивали, смахивая несуществующие слёзы, тело замерло, боясь пошевелиться.       Арне не был человеком. Он был восковой куклой: стеклянные глаза безжизненно смотрели на гладь воды, губы приоткрылись в кривой усмешке, молочная кожа ещё розовела, помня прикосновения кисти с глиняной краской. Если бы Арне на палубе увидел матрос, то обязательно бы перекрестился и поцеловал нагрудный крест. Но матросов на палубе не было. Только Арне и тихие, словно нечеловеческие, шаги.       Пьер осторожно коснулся его шеи. Арне не вздрогнул. Громко выдохнув, он убрал ноги с планширя и прикрыл глаза, почувствовав, как рука Пьера скользнула выше, к спутанным волосам, и прижала голову к его животу. Запах бриза резко смешался с запахом горького шафрана: на «Солитёре» никогда не пахло вишней и мёдом, но Арне до сих пор не привык к горечи, неприятно оседающей на языке. Неужели одним из его воспоминаний станет шафран, листьями которого на суднах посыпали мертвые тела, чтобы избавиться от запаха? Арне сглотнул. Он сжал руку Пьера, лежащую на его подбородке, и внимательно на него посмотрел. Луна отразилась в его глазах, превратив итальянские оливковые рощи, которые Арне обещал показать Пьеру уже несколько лет, в пересушенное болото, скользнула на губы, окрасив их мертвой синевой, и затерялась в складках мятой рубашки. Пьер выглядел сонным, ёжился от ночной стылости, но не уходил, прижимая голову Арне почти что к своей груди, в которой спокойно и неслышно билось сердце. Закричала птица, всколыхнув и тревожный океан, и мрачного Арне с той лишь разницей, что гладь воды никто не успокоил, а к Арне снова прижался Пьер и на этот раз оставил короткий поцелуй в его волосах.       — Пьер, — прохрипел Арне, и Пьер внимательно на него посмотрел, — я плохой человек? Я заслуживаю того, чего мне желали Симонс и отец?       Пьер молчал. Арне сглотнул. Он словно снова превратился в пансионера «Вестборга» и смотрел на Пьера так, как смотрел пятнадцать лет назад в музыкальном классе: со страхом быть отвергнутым, со страхом быть непонятым, со страхом, что Пьер рассмеется ему в лицо и ударит. Со страхом осознать, что отец и Симонс оказались правы: Арне был ничтожеством, недостойным любви.       — Нет, — прошептал Пьер, и сердце Арне, сжатое раскаленными тисками, освободилось. Он выдохнул и сильнее прижался к Пьеру, пытаясь через рубашку впитать его тепло. — Ты был ребёнком, заслуживающим любви, а не смерти. Ты стал взрослым, смелее которого я никого никогда не встречал. У твоего отца и Симонса не было права судить тебя пятнадцать лет назад. У твоей матери нет права судить тебя сейчас. Только глупец может осудить счастливого за его счастье. Не кори себя за их слова, иначе заплатишь дважды — за то, что поверил им, и за то, что попытался доказать обратное.       Арне устало улыбнулся. Он взял Пьера за руку и увлёк на свои колени, крепко прижавшись к нему со спины. Пьер прикрыл глаза. Он обнимал Арне, ища отголоски тепла, и тот мягко укрыл его капитанским кителем. Звякнул значок, который Арне забыл убрать в шкатулку, и Пьер разомлел в его руках, словно Альма, гревшаяся под солнцем. Вспомнив её, оставленную в гостях у Жюли и Томаса, Арне улыбнулся и положил голову Пьера на своё плечо. Он погладил его по остриженным волосам, прохладной щеке и скользнул на шею, пощекотав кожу пальцами. Пьер тихо фыркнул. Он взял ладонь Арне в свою и согрел её теплым дыханием.       — Сколько нам осталось? — прошептал Пьер, и Арне вздрогнул. Не от его голоса, а от его вопроса. Пьер спрашивал о днях экспедиции, но спрашивал так, словно прощался.       — Полтора года, и «Солитёр» пришвартуется у Бергена. — Арне смазано поцеловал Пьера в висок. — Я улажу все бумажные вопросы, и мы уедем на пару месяцев в Лион. Глядишь, может, к тому времени у нас появится второй племянник.       Пьер тихо фыркнул. Он собирался что-то сказать, но резкое свечение отвлекло его. На горизонте, ещё не тронутом солнцем, разгорался настоящий пожар.       — Капитан! — закричал матрос, свесившись с мачты. — Горящий фальшфейер по правому борту!       Секунда, — и Арне с Пьером подскочили, оказавшись на шканцах. Бинокль, протянутый Лонгреном, им не требовался: алый огонь и струящийся над ним дым были настолько яркими, что освещали собой полмили, не меньше. Трёхпалубная шхуна с рваными парусами трещала, балки хрустели, грозясь похоронить под собой экипаж, которого, к удивлению Арне, видно не было. Грохочущие паруса отбрасывали скользкие тени, пламя плясало, сжирая промасленную древесину, но над океаном не раздавалось ни криков, ни стонов о помощи. Фальшфейер загорелся так же неожиданно, как и полыхнула маленькая шхуна, обагрив воду языками пламени. На поверхность всплыли пустые бочки, разорванное тряпье и свиньи с перерезанными глотками. Жар трагедии донёс до «Солитёра» остывшие угольки, закоптившийся воздух и голоса. Неразличимые, они словно окружали «Солитёр» со всех сторон, пока из-за пелены тумана не показалось второе судно.       Корма петляла, будто неудачливый матрос расколол её пополам, а сам фрегат, ещё спрятанный в объятиях непогоды, кренился, подволакивая левый борт так же, как его капитан подволакивал левую ногу. Арне знал этот фрегат. Знал того, кто стоял за его штурвалом и хохотал, опьяненный дешевым бренди. Знал, зачем этот человек преследовал «Солитёр», и понимал, сколь часто снился ему в кошмарах, приходя в облике рыжего дьявола. Гарри Крамер отомстил корсару, зарезавшему его отца, в четырнадцать лет и завладел его судном, чтобы продолжить начатое. Гарри Крамер собирался прирезать рыжего дьявола в тридцать семь лет и пустить оба судна ко дну. Он ненавидел Арне Хагена и проклинал тот день, когда встретился с ним в Бискайсом заливе.       Его матросы, достаточно ловкие и тихие для того, чтобы не попасться жандармам, спешно погружали на борт «Святой Марии» краденые бутылки французского и итальянского вина — по сути своей, это была самая маленькая и безопасная кража, которую когда-либо совершал Гарри, но удача отвернулась от него, и в грязной тортуге он разругался с незнакомым матросом, за которого заступился капитан. Капитан Хаген. Гарри стоило послушать его и уйти — трюм «Святой Марии» уже ломился от бутылок вина. И он бы ушёл. Обязательно бы ушёл, если бы этот противный мальчишка не сказал ему надменное «Пьянь». Он сказал это в спину, как настоящий трус, и Гарри, внутри которого булькали бренди и маринованные сардины, ударил его. О, он бы придушил этого гордого мальчишку голыми руками — в тортуге, в которой он бы постоянным гостем, ему бы никто не помешал, — но мальчишка исхитрился, ударил его локтем по лицу и, всадив перочинный нож в щёку, за шиворот выбросил из тортуги. Гарри взвыл. С окровавленным лицом и вытащенным ножом, он набросился на Арне раненым зверем. Их драка привлекла внимание жандармов, и те без особого труда повязали обоих, сунув в сёдла нервных лошадей. Гарри надеялся, что Арне приговорят к виселице, что они умрут плечом к плечу, словно поклявшиеся друг другу корсары, что он увидит рыдания Арне, услышит его мольбы о помощи и сам столкнёт с плахи. Гарри ждал этого дня, надеялся, что надменность превратится в голый страх, а после, узнав, что Арне выпустили, поклялся перерезать ему горло.       Он лелеял это желание так же, как мать лелеет новорожденное дитя, и только расхохотался, увидев на лице Арне этот низменный, почти животный страх. «Святая Мария» вплотную подошла к «Солитёру» и мазнула по его борту своим. Гарри легко спрыгнул с капитанского мостика и, шагнув к фальшборту, прикрыл лицо рукавом рубашки. Он внимательно осмотрел каждого — от хмурого матроса, скрестившего руки на груди (какая смелость! — усмехнулся Гарри), до рулевого, стоявшего у штурвала, — и сощурился, увидев Арне. Перочинный нож — тот самый, который Арне всадил ему в щёку, оставив уродливый шрам, — приятно нагрелся в нагрудном кармане.       — Wir brauchen hier einen Arzt, — осипшим голосом сказал Гарри. — Der Arzt.       — Wozu? — спросил Арне, и Гарри усмехнулся: надо же, его рыжий дьявол выучил немецкий.       — Meinem Navigator wurde es schlecht.       Арне нахмурился. Он знал, что Пьер хорошо понимал по-немецки, а потому крепко держал его за рукав, чтобы тот не сделал и шага.       — Was ist mit ihm passiert?       Гарри, казалось, озлобился: широкие брови сдвинулись к переносице, губы, наполовину прикрытые рукавом и вымазанные чем-то медным, скривились в зверином оскале, а пальцы руки, удерживающие масляную лампу, сжались в кулак.       — Er fiel von der Leiter und brach sich den Arm, — сказал он. — Er hat viel Blut verloren.       — Я должен им помочь, — прошептал Пьер, но Арне, коротко качнув головой, сразу заслонил его собой. Он не увидел, но почувствовал, как усмехнулся Гарри.       — У нас нет доктора, Пьер.       — Но, Арне, им действительно нужна помощь, — сказал Пьер. — Позволь мне и…       — Wir haben keinen Arzt, — твёрдо и сухо сказал Арне. — Es ist ein Handelsschiff. Wir transportieren Waren, und wir brauchen dafür keinen Arzt.       Гарри громко рассмеялся, и в его смехе, хриплом от постоянного кашля, Арне различил что-то знакомое, и, как только тот опустил руку, показав мосластое, изрытое оспинами лицо, он убедился, кто был перед ним.       — Крамер, — прошептал Арне, и тот, сощурившись, усмехнулся.       Гарри Крамер — человек, чья голова во всей Европе ценилась втрое больше королевской мантии с золоченным подбоем, — оскалился, обнажив ряд ровных, но пожелтевших от дешевого курева зубов, и пальцами с загнутыми, как у стервятника, ногтями поправил кожаную повязку на правом глазу. Один его вид напоминал хищного, но усталого сокола: острый подбородок, не тронутый ростом волос, налитые болезненной синевой губы, крючковатый нос, покрытый оспинами, впалые щеки, подчеркивающие остроту скул, длинный белесый шрам, протянувшийся от единственного целого глаза, серая жиденькая бровь и низкий лоб, который наполовину прикрывала повязка. Волосы с серебряной проседью на висках во все стороны трепал морской ветер, и из грозного хищника Крамер с каждой секундой все сильнее походил на общипанного фермерского гуся, которого вот-вот должны были пустить на суп. Но Крамер знал, как он выглядел. И его ни капли не волновало то, что другие видели его отнюдь не морским волком. Крамер редко прислушивался к чужим словам: он не был эхом, отзывающимся на каждый звук.       — Я не поверю, — сказал Крамер на чистом, безупречном английском языке, — что великий Арне Хаген — капитан жалкого торгового суденышка. — Он качнул рукой, и десятки ружей нацелились на Арне и его команду. — Как и не поверю в то, что под своим крылышком он не пригрел одного небезызвестного хирурга. Я не знаю, кто из вас Пьер Легран, но лучше бы ему показаться, иначе… — Крамер выставил перед собой два пальцы и губами произнес тихое «Паф».       На фальшборт с грохотом опустилась металлическая сходня, по которой на борт «Солитёра» поднялись восемь вооруженных матросов. Окружив экипаж плотным кольцом, они выставили ружья перед собой — одно из них уперлось Арне в грудь, заставив сделать шаг назад. Гарри шел последним, сложив руки на груди и прищурив один глаз. Выглядел он, несмотря на форму капитана, деревянную трость под мышкой и перочинный нож в нагрудном кармане, хуже, чем в день объявления смертного приговора. Гарри сбежал по сходне и, потеснив матросов, шагнул к Арне. Выудив нож и покрутив его перед лицом Арне, он спросил:       — Знакомая вещица? Ею ты проделал это неприятную дыру. — Гарри постучал деревянной рукоятью по щеке. — Ею же я перережу тебе горло. На… — Он неожиданно закашлялся. Гарри кашлял, в груди хрустело, а его матросы переглядывались, не зная, стоит ли помогать. Капитан Крамер кашлял уже несколько месяцев и перезаражал всех, кроме девчонки, которую выкрал на ресифской ферме.       — Арне, у них чахотка, — прошептал Пьер. — У всех.       — Вы совершенно правы, — откашлявшись, усмехнулся Крамер. — И я надеюсь, что каждый из вас понимает, что моей команде и моему судну терять нечего. Неделя, две или три, и мы умрем, а нашу бригантину в щепки разобьет Гольфстрим. Поэтому я даю вам выбор, капитан. Либо вы отдаете нам господина Леграна, и мы вас отпускаем. Либо мы забираем этого французского докторишку силой, а вас сажаем в наш трюм. К тем, кто, к сожалению, не дожил до этого дня. — Гарри скривил нос. — Отвратное зрелище. — Он внимательно посмотрел на Арне, который не выпускал пальцы Пьера из своей ладони. — Времени на раздумья у вас нет, капитан. Отвечайте.       — Идите к черту, — прошептал Арне. — Такой ответ вас устроит?       Гарри рассмеялся.       — Глупый пэдди, — сказал он и выудил из кармана матроса револьвер. — Рано или поздно, но мы оба окажемся в его котле. — Дуло посмотрело Арне в лоб. — Так почему бы тебя первого не подвесить за зубы?       — Капитан! — воскликнул Пьер и, высвободив руку, сделал шаг вперед, заслонив собой Арне. — Вы искали Пьера Леграна? Это я. Я помогу вашему штурману, но взамен вы отпустите весь экипаж «Солитёра» целым и невредимым. Если хоть один из моих матросов получит ссадину, ваш штурман останется без руки, я вам обещаю.       Гарри улыбнулся, обнажив редкие желтые зубы.       — Превосходно, — сказал он и протянул костлявую руку, обтянутую бугристой кожей. Пьер, не поморщившись, пожал ее. — С вами приятно иметь дело, господин доктор.       — У меня есть еще одно условие, капитан.       — Слушаю.       — Я не знаю, насколько серьезен перелом у вашего штурмана, поэтому мне нужен помощник. Скажем, он. — Пьер кивнул на замершего Лонгрена. — Обещаю не делать ничего глупого.       Гарри усмехнулся.       — Хитро, господин доктор, — сказал он. — Очень хитро. — Почесал жухлую бородку. — Хорошо, я дам вам помощника. Но это будет мой юнга. К тому же, за вами будет присматривать Джон. — Крамер указал на громадного каторжника, бывшего, пожалуй, на полторы головы выше Пьера. Ружье в его огромных мозолистых ладонях выглядело спичкой, а матросская рубашка трещала на спине и под мышками.       Пьер кивнул.       — Хорошо. Пусть будет по-вашему.       Гарри улыбнулся.       «Святая Мария», пахнувшая кровью и потом, сердито заскрипела под сапогами Пьера. Тот спешно шёл за Джоном по сумрачному коридору и оглядывался по сторонам, пытаясь запомнить путь. Они три раза спускались по трапу, два раза поворачивали налево, и один раз Джон закрывал за Пьером тяжелую дверь. Звучало несложно, но в темноте, объявшей «Марию», Пьер спотыкался и поскальзывался несколько раз, прежде чем Джон грубо схватил его за плечо и сказал:       — Мы на месте. Наш штурман, — он указал в плесневелый угол, — там. — И резко подтолкнул Пьера.       Пьер поморщился.       — Сэр? — Он сделал осторожный шаг навстречу и поморщился: вся каюта, от пола до заплесневелого потолка была пропитана отвратительным запахом крови и мертвой плоти. — Я доктор. Мне сказали, что у вас сломана рука. Позвольте взглянуть, чтобы я смог помочь.       Раздался полустон-полувсхлип, тело перевернулось, и на Пьера посмотрел остекленевший глаз. Точнее, его остатки, брызнувшие на вспоротую щеку. Пьер сглотнул. Крамер солгал им: у его штурмана была сломана не рука, а половина черепа. Кто-то — Пьер не был уверен, что не сам Крамер, — раскроил его зверским ударом, сорвав скальп и раздробив кость на крупные осколки. На подушку, вымазанную в крови, с каждой секундой текла серая, маслянистая жидкость — крупные капли головного мозга, видневшегося из-под остатков волос. С ней смешивались лопнувший глаз, который, казалось, кто-то выдавил пальцем, и ошметки кожи — не только со вспоротой щеки, но и со лба, покрытого длинными, глубокими ссадинами.       Тело, еле различимое в сумраке, зашевелилось, захрипело и вытянуло тонкую руку с пальцами-крючьями, пытаясь дотронуться до Пьера. Тот позволил изрезанным пальцам, на которых не было ногтей, коснуться своей руки и оставить кровавые отпечатки, а после искоса посмотрел на хмурого Джона и сказал:       — Боюсь, что ему уже не помочь. Судя по всему, ему раскроили череп несколько часов назад. Все, что я могу сделать, это ввести морфий и дать ему умереть. Ваш штурман достаточно натерпелся.       Джон хмыкнул, оскалив пожелтевшие зубы.       — А если я сделаю так, — он уткнул револьвер в затылок Пьера, — сможешь ему помочь?       — От мертвого врача проку будет столько же, сколько от косого капитана.       — Ты чертовски прав, лягушонок. — Джон опустил револьвер и качнул головой. — Приведи мальчишку, Тони.       — Что?..       Пьер недоговорил: Тони, коренастый моряк с суровым лицом, бросил на грязный пол испуганного Луиса и Джон, щелкнув барабаном, направил револьвер на него. От страха Луис зажмурился, и Джон усмехнулся.       — Я объясню тебе по-другому, лягушонок, — сказал он. — В шахматы играть умеешь? — Пьер кивнул. — Я не слышу.       — Да.       — Отлично. — Джон улыбнулся. — Теперь внимательно слушай. Партия вот-вот закончится, и расклад таков: все фигуры никчемного белого короля находятся под надзором черных фигур. Шаг, — и они все полетят с доски. Но вот незадача: ферзь черного короля находится в руках другого ферзя. Ты спросишь: ну и что? Ферзь — не король, можно и поступиться. И я отвечу: ты прав, лягушонок, чертовски прав, но понимаешь, король без ферзя — совсем не король, и подчиняться такому никто не будет. Но выход из этой ситуации есть. Знаешь, какой? — Джон прищурился. — Конечно, знаешь. Белый ферзь должен помочь черному, сходить по доске так, чтобы тот остался целым. Говоря иначе: за каждый неправильный шаг белого ферзя, будут платить другие. Сначала пешки, — Джон выстрелил, и пуля рассекла доски в нескольких сантиметрах от лица Луиса, — потом кони, слоны, ладьи и, наконец, король. Не останется никого, кроме ферзя, а после, — Джон сложил пальцы на манер револьвера и издал тихое «паф», — не останется и его, и знаменитая кавалерия белых пойдет ко дну вместе со своей жалкой лодкой. Я понятно объяснил, или же мне стоит показать, как пешек сбросят с доски?       Пьер качнул головой.       — Я понял, — сказал он. — Я помогу вашему штурману, но взамен вы должны отпустить Луиса. Сейчас же.       Джон рассмеялся. Он шагнул к Пьеру и резко ударил его по щеке. Пьер покачнулся, но не упал. Только поджал губы.       — Кажется, ферзь все-таки не понял, — сказал Джон. — Я повторю: ферзь должен помочь, а не торговаться. И, если ферзь отказывается, я…       Возможно, Пьер поспешил. Возможно, ударил недостаточно сильно и правильно, хотя Арне несколько раз показывал ему, как бить. Но дело было сделано: Пьер ударил Джона по лицу, рассеча ему губу, но тот только усмехнулся и, резко схватив за воротник рубашки, повалил на пол. Пьер взвыл, ощутив немалый вес Джона на своей шее, и попытался выкрутить ему запястья, но тщетно. Джон улыбался, сдавливая чужую тонкую шею, и не заметил, как сзади к нему подкрался Луис. Зажав в потной ладони нож, он замахнулся и по рукоять всадил его в спину Джона. Заревев раненым зверем, Джон разомкнул руки, и Пьер, громко вдохнув, ударил его в пах. Джон повалился на пол. Пьер подпрыгнул и с силой ударил его в висок. Бессознательное тело Джона медвежьей тушей свалилось в угол, к мертвому штурману.       — Идём, — прошептал Пьер и взял ошарашенного Луиса за руку.       Палуба встретила их подозрительной тишиной. Они шли, пригнувшись и останавливаясь каждый раз, как слышали кашель или смех. Пьер держал трясущегося Луиса за руку и высматривал железные сходни. Скрип половиц прервал тихий стон.       — Луис, тише, — прошептал Пьер, но Луис только качнул головой. Это был не он. Луис поджал губы, чтобы не заскулить от страха, и задержал дыхание, только бы его не услышали. Стон повторился. Уже громче и отчаяннее. — Луис, подожди, — Пьер остановился, скрипнув половицами, — я что-то слышал.       Он шагнул к люку, ведущему в трюм, и Луис резко схватил его за руку.       — Не стоит, — сказал он. — Вряд ли это кто-то из наших. Идемте, сэр…       Стон превратился в очерченную мольбу о помощи, и Пьер, сбросив руку Луиса, ловко спрыгнул в трюм. Луис, осмотревшись по сторонам, спустился следом.       В качающемся трюме стоял отчетливый запах сырости, смешиваемый с запахом затхлой крови. Скрип судового механизма перемежался с грохотом гуляющих бочек, который эхом отражался от плесневелых стен, создавая… жалобные стоны. Луис громко выдохнул.       — Доктор Легран, — прошептал он, — здесь никого не…       Крик Луиса, казалось, вспугнул африканских птиц.       — Что-то схватило меня за ногу! — воскликнул он и начал скакать по всему трюму, спотыкаясь о бочки и балласт. — Что-то схва…       Пьер, резко прижав его грудью к пустой бочке, зажал ему рот ладонью.       — Не кричи, — сказал он, внимательно посмотрев на люк трюма. Никаких приближающихся теней, только подергивающийся от ветра канат. — Мы не знаем, остался ли кто-то на корабле.       Луис кивнул, и Пьер убрал ладонь.       — Что-то схва… — начал он снова, но, увидев строгий взгляд Пьера, смолк. Отдышался и продолжил: — Оно там. За бочкой.       Пьер, приближаясь как можно тише и сжимая в сухой ладони перочинный нож, остановился около высокой, смердящей рыбьим жиром бочки и, резко перевернув ее, увидел испуганную женщину, сидящую в луже…       Пьер сглотнул.       Кровь.       Это была кровь. Местами засохшая, местами свежая, она окрасила собой половицы, полупрозрачную рваную сорочку женщины и все ее тело — от впалых щек до острых коленей.       — Не трогайте меня, — прошептала женщина, сорвавшись на всхлип. Она попыталась подтянуть колени к груди, но только зажмурилась, словно ее резали изнутри, и застонала от боли. — Пожалуйста, ухо… — Она закричала. Свежая кровь заструилась по полу.       — Я помогу вам, — сказал Пьер и, присев на корточки, коснулся щиколотки женщины. Та вскрикнула.       — Нет, — как загипнотизированная, прошептала она, и ее глаза остекленели. — Нет-нет-нет. Он придет сюда. Он придет и…       Снова крик. Брюки Пьера намокли от крови.       — Луис, найди тряпку, — сказал он, понимая, что кровотечение — возможно, ножевое — она не остановит. Но он надеялся на это.       — Какую?..       — Любую! — крикнул Пьер и задрал сорочку, ожидая увидеть рваную глубокую рану.       — Господи, — прошептал позади него Луис и, бросив какое-то рванье, перекрестился.       Пьер сделал бы то же самое, если бы из-под окровавленной сорочки не выглядывала круглая, с синим оттенком голова младенца.       — Доктор Легран, вы умеете принимать роды? — спросил Луис.       — Да, — ответил Пьер, подложив под женщину чью-то старую рубашку. — Принимал пару раз. Но не в рассаднике чахотки.       Луис нервно рассмеялся.       — Луис, мне понадобится твоя помощь, — продолжил Пьер и разорвал сорочку. Выжал из нее кровь и подложил под рубашку. — Это трюм. Здесь должна быть вода. Найди и принеси. Потом поищи еще какие-нибудь тряпки. Все понял?       Луис кивнул. Секунда, — и он исчез в глубине трюма.       — Мисс. — Пьер похлопал женщину по щекам. Он хлопал, пока с них не сошла мертвенная бледность, а остекленевшие глаза не приоткрылись. Словно осознав, что происходит, она снова закричала и попыталась отползти. Окровавленное тряпье заскользило под ее босыми ногами, и Пьеру пришлось схватить ее за щиколотки. — Я помогу вам, — сказал он, когда крик наконец стих. — Все будет… — Откровенная ложь. — Все будет хорошо. Позвольте мне…       — Кто вы такой?! — взвизгнула женщина и, застонав, ударилась головой о бочку. Как правильно понял Пьер: новая схватка. — Вы его друг, да? Друг Крамера? Я… — Громкий крик, и женщина схватила Пьера за протянутую руку, сжав до алых полос. — Я лучше сдохну, чем рожу для него ребенка!       — Мисс, я не знаю, кто такой Крамер, — солгал Пьер, и женщина внимательно на него посмотрела. По ее лицу крупными каплями стекал пот. — Они напали на наш корабль. Сказали, что им нужен врач, чтобы…       — Вы врач?!       — Да. — Пьер искоса посмотрел на Луиса, державшего бадью с водой. — Я и мой приятель поможем вам. Вы будете жить. Вы и ваш…       — Они придут! — взвизгнула женщина. — Вы не успеете! Они придут раньше. Меня бросили сюда три часа назад, и я до сих пор… я… — Схватка, и женщина, замычав, до хруста сжала запястье Пьера. Он поморщился, но руку не убрал.       — Луис, смочи тряпку и оботри ее ноги, — сказал Пьер, но Луис, то ли от криков, то ли от страха, застыл. — Луис!       Луис дернулся, как от пощечины, и, упав на колени, начал стирать кровь с кожи женщины.       — Слушайте меня внимательно, мисс, — сказал Пьер и, дождавшись, пока она на него посмотрит, продолжил: — Вы должны дышать. Повторяйте за мной. — Пьер глубоко вдохнул и громко выдохнул. — Тогда станет легче.       — Мне не…       — Повторяйте!       Вздрогнув, женщина вдохнула, под внимательным взглядом Пьера выдохнула и повторила все снова. Легче стало буквально на секунду, а после — новая схватка, и она снова ударилась головой о бочку.       — Луис, подложи ей под голову тряпку, — сказал Пьер, увидев, как вслед за головой показалось маленькое плечо.       — Долго еще? — прошептал Луис и обтер мокрой тряпкой лицо женщины, которая сухими губами припала к ней.       — Не знаю, — ответил Пьер и снял с пояса фляжку. — Возьми.       Луис отвинтил крышку, и женщина, облегченно выдохнув, сделала несколько глубоких глотков. Ее взгляд немного просветлел. Пьер счел это хорошим знаком.       Через пятнадцать минут, показавшихся Луису мгновением, на палубе раздались чьи-то громкие шаги, и Пьер выругался. Ему требовалось еще каких-то десять минут.       — Доктор Легран…       — Я слышу, — прохрипел Пьер. — Мне нужен нож.       — Нож?! — Женщина, почти обессилевшая, попыталась вырваться. — Зачем вам нож? Неужели…       — Чтобы перерезать пуповину, — ответил Пьер и, как только показались кривоватые колени младенца, воскликнул: — Луис, держи его! Под головой, да. И здесь. — Он перекрутил пуповину и резко разрезал ее запылившимся ножом. Быстро снял с себя жилет — единственное, что осталось чистым, и завернул в него теплого младенца.       — Почему он не кричит? — прошептала женщина, и от обморока ее отделяла какая-то секунда. — Почему он молчит? — Закричала она, и стук на палубе начал стремительно приближаться к трюму. — Почему…       Ребенок, наконец, закричал, и Пьер не знал, стоило ли им радоваться.       — Луис, возьми его, — сказал Пьер и передал «сверток» в руки Луиса. — Я спрячу ее за бочкой, а ты иди вглубь трюма. Не высовывайся, если тебя не выволокут.       — А вы? — спросил Луис, прижав кричащего младенца к груди.       Пьер, подобрав чей-то старый нож, пожал плечами, и Луис кивнул. Шаги на палубе стихли у самого трюма, и Пьер, остановившись под люком, зажмурился от яркого света, когда тот резко открылся. На него смотрело дуло ружья.       — Пьер? — Бьорн рвано выдохнул и убрал ружье. — Я думал, Джон уже скормил вас рыбам. — Он прищурился. — Луис с тобой?       — Да. — Пьер отбросил нож. — Но не только он.       Бьорн нахмурился.       Металлическая сходня загремела. Арне протащил связанного Гарри за шиворот — тот не сопротивлялся, только смеялся и кашлял, смотря на Арне прищуренным змеем, — и бросил к остальным.       — Восемь, капитан, — сказал Эрик, отряхнув руки.       Он внимательно посмотрел на кашляющее и хрипящее отребье и усмехнулся. Связанные, они напомнили Эрику измученных и изувеченных испанских и французских солдат, над которыми взвод Эрика издевался, пока самый крепкий не испустил дух. Какое-то странное, почти животное удовольствие подвывало внутри, когда он смотрел на исполосованные спины, сломанные конечности и отрезанные пальцы — самое малое, что одни солдаты могли сделать с другими. В отличие от остальных, Эрик никогда не «развлекался» с живыми. Хрипы и стоны, перемежавшиеся с жалкими попытками вырваться, злили его, и он предпочитал сначала свернуть шею и только потом вырезать на чужой спине своё имя. Но Эрик знал, что капитан Хаген и его команда были учёными, а не солдатами — взять хотя бы этого болтливого и противного перса! — а потому не надеялся, что ему пригодится отцовский охотничий нож. Но капитан Хаген умел удивлять.       Арне кивнул. Он собирался что-то сказать — что-то вроде: «Оставим их дрейфовать без снеди и питьевой воды», — но палуба заскрипела, и он смолк. Арне искоса посмотрел на Бьорна и застыл. На его руках качалась бессознательная девушка — её окровавленные ноги подрагивали от холода и начинающейся лихорадки, — а на самого Бьорна с трудом опирался Пьер. Его щека вздулась из-за ссадины, на шее расцвели фиолетовые отпечатки чужих пальцев. Пьер морщился от неприятного звона в голове, но крепко держал трясущегося Луиса. Арне дёрнулся, чтобы подойти, но Пьер коротко качнул головой.       Гарри неожиданно рассмеялся.       — Я не знал, — просипел он, громко закашлявшись. — Он не написал об этом… — Снова смех, надрывный и истерический. — Он попросил пришить рыжего дьявола, но ничего не сказал о его францу… Аргх…       Арне коленом ударил Гарри в солнечное сплетение, и тот согнулся пополам, отхаркиваясь кровью.       — Заткнись, — прошептал Арне и снова посмотрел на трясущегося Луиса. Он что-то бормотал, вцепившись в Пьера до побелевших пальцев, и неотрывно смотрел на Гарри. Тот, словно почувствовав чужой взгляд, усмехнулся и прищурился.       — Дьявол, — прошипел Гарри, заметив Луиса, — отобрал моего щенка. Я воспитывал его, кормил его, заботился о нём, а ты… — Он злобно посмотрел на Арне. — Ублюдок!       Арне криво усмехнулся. Он схватил Гарри за волосы и, поставив его на колени, сказал:       — Стоило распороть тебе не щёку, а глаз. — Глаза Гарри округлились. Арне, посмотрев на Бьорна, продолжил: — Бьорн, иди. Эрик, останься.       — Капитан, это…       — Иди, Бьорн.       Бьорн кивнул. Эрик усмехнулся.       Арне легко втащил Гарри в его каюту. От увиденного — засохшая кровь, грязь, плесень — он поморщился. Гарри снова расхохотался, но на этот раз Арне, скрытый от любопытных глаз, хорошенько ударил его по лицу и сломал нос. Гарри вскрикнул. Но сразу смолк и снова расхохотался. Арне начинало это раздражать. Усадив Гарри на стул и сев напротив, он спросил:       — Кто подослал тебя, Крамер?       — Твой мертвый папаша, — прошептал Гарри, и Арне снова его ударил. Качнувшись, Гарри упал со стула и приложился виском об пол. Арне не стал его поднимать. Сжал пальцами его подбородок и снова спросил:       — Кто, Крамер?       Гарри плюнул ему в лицо и расхохотался. Арне скривился. Оттерев слюну, попавшую на щёку, он ударил Гарри в грудь, и та приятно чавкнула. Гарри закашлялся, выплевывая легкие, и Арне улыбнулся. Он наступил на крючковатые пальцы, и те громко хрустнули. Гарри закричал, но его крик быстро сменился кашлем.       — Ты, — прохрипел он, и Арне искоса на него посмотрел, — скоро сдохнешь, Хаген. — Гарри вымученно рассмеялся. — Он придет к тебе так же, как пришёл ко мне. Ночью. С бутылкой бренди. Он не оставит тебе выбора, Хаген, потому что на самом деле… — Он согнулся в приступе громкого кашля, ошметки внутренностей и кровь залили каюту. — Дьявол — это он, а не ты. Ты будешь умирать долго и мучительно, а я… — Гарри криво улыбнулся. — Я посмотрю на это. Я…       Сжав лицо Гарри пальцами, Арне поднёс к его глазнице нож.       — Не посмотришь, — усмехнулся он и выколол ему второй глаз.       Гарри заорал. Связанный, он ползал по каюте, пытаясь нащупать отброшенный Арне нож или револьвер. Кровь заливала ему лицо, он давился хрипами и грязью, но продолжал ползать, скуля от боли. Оттерев руки от крови, Арне разбил керосиновую лампадку и чиркнул спичкой.       — Будь ты проклят, Арне Хаген! — крикнул Гарри, прежде чем его пожрал огонь.       Крамер стал третьим человеком, который проклял Арне. Арне этого не заметил, но Бог… Бог же любил троицу, не так ли?       Оставив «Марию» позади, «Солитёр» держал курс на Сан-Хорхе — крупный залив, омывающий восточное побережье. В отличие от Луиса, пришедшая в сознание Агата сиротой не была. Её семья — дедушка и старшая сестра — жила на берегу залива уже несколько лет, в течение которых Агата, как судовая медсестра при хорошем и понимающем враче, путешествовала по островам. Оказавшись на Ресифи случайно — их судно натолкнулось на коралловый риф и получило пробоину, — она познакомилась с Гарри Крамером — местным врачом — и вместе с ним заботилась о детях. В ночь перед отплытием — судно Агаты через пару месяцев должно было причалить к Лондону — Гарри пробрался в её дом и, оглушив рукоятью револьвера, притащил на «Святую Марию».       — Я не нужна была Крамеру, как… как девушка, — сказала Агата и взяла чашку с горячим чаем. Её дочь лежала рядом, завернутая в одеяло. — Ему нужен был врач, который смог бы вылечить его от чахотки, но месье Марини не согласился. Он чувствовал, что Крамер — не тот, за кого себя выдает. Он отказал, и Крамер разозлился. Он выкрал меня ночью, а уже утром «Мария» подобралась к экватору. За пять месяцев я пыталась бежать двенадцать раз, но Крамер или его матросы ловили меня, а потом, когда они поняли, что я ношу ребенка, заперли меня в трюме. Крамер приносил мне воду и еду и обещал, что причалит к берегу, чтобы я родила. Через четыре месяца я снова оказалась на Ресифи, — Агата усмехнулась и аккуратно погладила девочку по голове, — но Крамер меня не выпустил. Он пробыл на острове пару дней, а после отдал приказ гнать «Солитёр» до адова пекла. Обо мне никто не вспоминал. Я думала, что умру вместе со всей командой, но вы, — Агата внимательно посмотрела на Пьера и улыбнулась, — вы спасли мне жизнь, Пьер. Мне и моей дочери. Если бы родился мальчик, я бы назвала его в вашу честь.       Пьер улыбнулся. Он качнул головой и, с разрешения Агаты, разумеется, взял малышку на руки. Она закряхтела, приоткрыв глаза, и Пьер осторожно погладил её по носу.       — Она похожа на отца, — сказала Агата и печально улыбнулась. — Мы с Марини собирались пожениться в Лондоне, но сейчас он наверняка ухаживает за другой. Он бы не согласился воспитывать со мной ребенка. — Пьер не спрашивал, почему, а Агате этого не требовалось. — Из вас бы вышел отличный отец, Пьер, — сказала он и мягко поправила одеяло, в которое была завернута ее дочь.       Ей не исполнилось и месяца, но своим крохотным личиком с розовыми щеками она уже смогла покорить закаленные сердца моряков. В особенности, сердце Пьера, который до безумия любил детей. Агата, взяв заволновавшуюся малышку на руку, продолжила, и голос ее был настолько тихим и вкрадчивым, что Пьеру пришлось наклониться.       — Вашей жене очень повезло с вами. Должно быть, она сильно скучает. Как вы могли оставить ее одну? Неужели быть судовым врачом престижнее, чем обычным?       Пьер качнул головой.       — У меня нет жены. И родителей нет. На суше остались моя сестра и мой хороший друг, но вряд ли они успеют по мне сильно соскучиться. Они поженились и теперь растят маленького сына. У них достаточно забот.       — Неужели вы одиноки? По-моему, этого не может быть.       — Я не одинок. Я…       Пьер опустил голову. Сказать правду не стоило ничего: Агата до того боготворила и его, и команду, что не смогла бы осудить ни словом, ни взглядом. Но Пьер еще никогда не говорил о своих чувствах к Арне кому-то, кроме него. Обычно об этом говорил сам Арне: он без труда мог вынести и смешки, и слухи, и откровенные оскорбления — это совершенно его не задевало, но каждый раз он смотрел на Пьера и понимал, что тот боится. Боится открытого осуждения или жалостливых взглядов людей, думающих, что его любовь — это наказание, и не способных понять, что и он, и Арне достойны любви — какой бы она ни была — так же, как и другие. А потому Арне, зная о страхах Пьера и уважая его чувства, показывал свою любовь только в кругу близких друзей или тогда, когда они были наедине. И Пьер действительно был ему благодарен, но, как и сказал Томас, ему следовало понять, что в их с Арне любви нет ничего неправильного и что Арне заслуживает проявление чувств так же, как Пьер — их сокрытия от любопытных глаз.       — Я не одинок, — снова сказал Пьер, твердо посмотрев на Агату. — Но я люблю мужчину, а не женщину.       — Капитан Хаген, — прошептала Агата, и ее лицо прояснилось.       — Где?..       Пьер обернулся, ожидая увидеть за своей спиной Арне, но увидел только двух собак, играющих с концом каната. Агата тихо рассмеялась.       — Я не настолько глупа, как думают некоторые мужчины, — сказала она, — и вижу, как к вам относится капитан Хаген. Нет смысла скрывать, Пьер. Взгляды капитана Хагена и его забота о вас говорят больше, чем банальные признания в любви. Можете мне не верить, но я поняла все еще тогда, когда капитан Хаген бросился вас обнимать. Я плавала на многих кораблях, и ни на одном из них капитан не относился к врачу так же трепетно, как капитан Хаген — к вам.       Пьер улыбнулся. Снова посмотрев на малышку, прижатую к чужой груди, он оставил Агату, укрытую шерстяным одеялом, на палубе — морской воздух хорошо сказывался на ее впалых щеках и тощем теле. Сбежав по трапу, Пьер не заметил, как переглянулись Агата и Арне, и не заметил, как Арне благодарно кивнул.

*

      — Мартин? — изумлённо спросил Томас, остановившись у бульвара. Обед со вторым королевским детективом закончился мелкой ссорой, и Томас, желая унять раззадоренные нервы, решил прогуляться, сократив путь от именитого ресторана до бюро через цветущий бульвар. Случайно, но он различил среди разношёрстной толпы клетчатый пиджак — любимый пиджак Мартина, который тот надевал на любое празднество (будь то день рождения Брокка, свадьба Томаса и Жюли или отплытие «Солитёра»), — и окликнул Мартина прежде, чем задумался, что же привело его в Лион. — Не ожидал увидеть вас здесь, — продолжил Томас и похлопал улыбнувшегося Мартина по спине. — Что-то случилось?       — Ингрид, — прошептал Мартин и поморщился, услышав гневный окрик кучера. Томас молча указал ему на круглый столик, спрятанный под навесом французского бистро. Мартин кивнул. — Совсем плоха здоровьем. Головные боли, ломота в теле, ночные кошмары. Её лечащий врач посоветовал мне съездить к французскому профессору. Я узнал адрес и на следующий день взял билет до Лиона. Ингрид разозлится, но я буду спокоен.       Томас кивнул. Мартин, заказав два горячих кофе, спросил:       — Как Жюли? И Патрик?       — Хорошо. — Томас улыбнулся. — В следующие выходные мы поедем в гости к архиепископу.       — Архиепископу? — Мартин коротко рассмеялся. Томас хмыкнул. — Ришар, вы не перестаете меня удивлять. Как вы смогли поладить с преподобным?       — Не я. — Томас качнул головой. — Жюли. В поместье ей скучно, и она каждый день ходит в церковь. С Патриком или камеристкой.       — Боже. — Мартин ослабил узел галстука и размешал кофе. — Её нужно познакомить с Патрисией.       Томас нахмурился.       — Патрисией? Кто это?       — Моя… воспитанница, — уклончиво сказал Мартин, на секунду опустив взгляд. — Она сирота, два года жила в келье при женском монастыре. Моя супруга познакомилась с ней во время службы и настояла, чтобы я стал её покровителем. Девочке нужны были забота и хорошее образование, и я согласился, но при условии, что она не покинет монастырской кельи. Я не хотел, чтобы мои дочери воспитывались бок о бок с бывшей послушницей. Это странно. По крайней мере, для меня. Но моя жена… — Мартин тепло улыбнулся, вспомнив о ней и дочерях. — Моё слово против её слова — ничто. — Томас понимающе усмехнулся. — Патрисия переехала к нам буквально на следующий день. Учтивая, вежливая, но слишком набожная. Патрисия не пропускает ни одной службы, знает наизусть все псалмы и мечтает сблизиться с Господом, а не выйти замуж и завести детей. — Мартин тяжело вздохнул. — Если бы не девочки, которые видят в Патрисии старшую сестру, я бы сразу вернул её в монастырь.       Томас кивнул.       — Арне бы вас поддержал, — сказал он. — А Пьер — нет.       Мартин улыбнулся.       — Вы получали от них письма? — спросил он и потянулся за портмоне, чтобы расплатиться за кофе.       — Два месяца назад, — сказал Томас и нахмурился: из портмоне Мартина выпало кольцо. Тихо звякнув, оно покатилось по столу и ударилось о пустую чашку Томаса. — Что это? — Томас прищурился: на кольце, потемневшем от времени, серебрилась гравировка — голова змеи с раскрытой пастью, в которой поблёскивали остатки бордового воска. Томас определенно видел и эту змеиную голову, и этот воск. Но где?       — Это фамильное кольцо Ингрид, — сказал Мартин и быстро спрятал кольцо в портмоне. — Я собирался отдать его ювелиру, чтобы тот почистил его от пыли.       Томас кивнул.       — Благодарю за кофе, — сказал он и резко встал из-за стола. — Мне нужно возвращаться в бюро. Рад был встретиться с вами, Мартин.       — И я. — Мартин сухо улыбнулся.       Ночь, опустившаяся на пыльные закоулки вороной епитрахилью, зазвенела, точно церковный колокол, призывающий к слезам и покаянию. Оставив Жюли и Патрика в душной спальне — назревала гроза, собиравшаяся разыграться так же неожиданно, как смерть от случайной пули в конце долгой пьесы, — Томас переулками добрался до нужного дома и, заметив огонёк свечи в маленьком подвальном окошке, выдохнул. Письма, полученные Сарой Юхансен и доктором Андерсом (оба Томас получил долгими уговорами и пустыми угрозами), неприятно жгли под грудью, и Томас постоянно поправлял пиджак, пытаясь избавиться от этого жжения. Искоса посмотрев на наручные часы — время нехотя близилось к двум часами после полуночи, — он постучал, но не в дубовую дверь, на которой покачивался тяжелый амбарный замок, а в пыльное окошко, свет в котором тут же погас. Заскрипело крыльцо, и стена неприметного дома распахнулась настежь. Бледная рука Хокона схватила Томаса за рукав и затащила в дом. Дверь захлопнулась.       В сумраке узкого коридора блеснул зажженный огарок, и Томас зажмурился.       — Вы один? — прошептал Хокон и прикрыл огарок ладонью. — За вами никто…       — Нет. — Томас внимательно на него посмотрел. — Никто.       — Хорошо. — Хокон кивнул. — Идемте, детектив. Письмо лежит в моей спальне.       Коридор казался нескончаемым. Хокон не сворачивал и не останавливался, только иногда опускал голову, чтобы не удариться о низкий потолок. Запах плесени смешивался с кислым запахом пота и отчетливым — страха. Но Томас не понимал, кто из них боялся. Хокон — потому что никак не мог забыть ту ночь и того человека? Или сам Томас, потому что знал — чувствовал, — что ничем хорошим эта ночь не закончится. Он должен был остановиться. Должен был извиниться перед Хоконом и уйти. Должен был обнять Жюли и погладить Патрика по волосам. Должен был, потому что был мужем и отцом, но продолжал идти, подстегиваемый любопытством. Он догнал его. Он поймал его. Минута, — и Томас узнал бы его имя. Хитрой кошкой он подкрадывался к спящей мыши, ещё не зная, что среди кустов пряталась другая, более дикая и проворная кошка.       Хокон приоткрыл дверь. Каморка, которую он арендовал за шесть сантимов в месяц, вмещала соломенный тюфяк, закопченную газовую лампадку и ящик, служивший не то стулом, не то столом. Окно, которое Томас уже видел с другой стороны, было занавешено дырявой рубахой. В углу, накрытый кривой дощечкой, стоял детский горшок, и кислый запах мочи распространялся на всю комнату, заставляя Томаса закрывать нос рукавом. Хокон, словно не замечая ни запахов, ни убогости собственной каморки, поставил огарок на скрипучий ящик и разорвал шов на тюфяке. Рука, нырнувшая в слежавшееся сено, выудила конверт.       — Возьмите, — сказал Хокон и закашлялся. В его груди что-то болезненно чавкнуло, и Томас подал ему носовой платок. — Спасибо, детектив.       Томас кивнул. Взглянув на конверт, он дёрнулся. Бордовая печать подмигнула ему клыкастой змеиной головой. Томас тихо выдохнул и… И вспомнил.       Вот. Получил утром. Арне побывал в «Один-два-два» сразу после встречи с Хьюзом. Сначала я подумал, что это дешевый розыгрыш, но мистер М. написал, что Арне оставил в бордели пиджак. Я съездил и…       Томас сглотнул. Печать на том письме была идентична этой, а почерк… Томас нервно расстегнул пиджак, чтобы сравнить почерк, и вздрогнул: за его спиной щелкнул затвор.       — Мистер Сульберг? — прошептал он, надеясь, что ослышался. Надеясь, что Хокон держал огарок, а не револьвер. Надеясь, что он снова увидит Жюли и Патрика.       Томас обернулся. Револьвер в руках Хокона заходился мелкой дрожью, а сам он рыдал, беззвучно глотая слезы.       — Мистер Сульберг, — снова прошептал Томас и поднял руки. Конверт упал к его сапогам. — Послушайте меня. Я ваш друг. Я не сделаю вам ничего плохого. Разрешите мне забрать письмо и уйти, и я не побеспокою вас снова. Пожалуйста, мистер Сульберг.       Хокон дёрнулся, словно от пощечины.       — Простите, детектив, — прохрипел он, и Томас нахмурился.       — Простить? За что? Вы…       — Простите, детектив. Простите… Простите…       Хокон разрыдался сильнее.       И выстрелил, крепко сжав ладонями револьвер.       Кровь окрасила Томасу рубашку, залила руки, и он упал, приложившись виском о ящик.       — Простите, — снова прошептал Хокон.       Томас его действительно простил. И надеялся, что его самого простит Жюли, которую он забыл обнять перед уходом.