Le Solitaire

      Сорвав с календаря листок — теперь на стене красовалось гордое «25 декабря», очерченное еловыми веточками, — Арне вошел в штурманскую рубку и, прежде чем задать обыкновенный утренний вопрос, заметил Луиса, лицо которого было хитрее обычного. «Наверняка что-то задумал» — проскочило в голове, но быстро исчезло, потому что Арне спросил:       — Что с показателями? — И сложил руки на груди.       — Температура воздуха — три градуса выше нуля, температура воды — семь градусов выше нуля, давление — семьсот пятьдесят миллиметров ртутного столба, скорость ветра — девять метров в секунду, — быстро сказал Луис, словно заучивал это несколько раз.       Арне кивнул. Искоса посмотрев на карту, на которой синей кнопкой было отмечено их местоположение, он продолжил:       — И?       Улыбка мигом сползла с лица Луиса.       — И?.. — растерянно переспросил он и посмотрел на Сухраба. Тот незаметно указал на карту. — А! — воскликнул Луис. — Сорок один градус и четыре минуты южной широты и пятьдесят два градуса и две минуты западной долготы.       Арне вопросительно глянул на Сухраба, как бы спрашивая: «Все правильно?» Тот усмехнулся и качнул головой.       — Хорошо, — сказал Арне и развернулся. — Можешь идти в лазарет на перевязку. — На секунду он задумался. — Если она тебе нужна, конечно.       — Нужна, — прошептал Луис, а после, словно что-то вспомнив — что-то важное, — резко схватил Арне за рукав и воскликнул: — Капитан, подождите! Можно задать вопрос? Ой, то есть разрешите… Да! Разрешите задать вопрос.       Арне, несмотря на короткий смешок Сухраба, кивнул. Луис продолжил:       — Сегодня Рождество, и я хочу знать, будем ли мы его праздновать? Ну, как одна семья.       — Упаси меня господь породниться с Бьорном, — насмешливо прошептал Сухраб, и Арне усмехнулся.       — Будем, — сказал он, и лицо Луиса просияло. Казалось, сейчас он был самым счастливым человеком не только на «Солитёре», но и во всем мире. — Сегодняшний ужин — праздничный. Каспер собирался приготовить риббе и карластапе, а на десерт — крансекакке.       Луис нахмурился.       — Крансе… Что?       — Узнаешь за ужином, — сказал Арне и вышел, оставив растерянного Луиса в рубке.       Конечно, он мог бы сказать, что риббе — это жареная свиная вырезка, которую Каспер подаст с отварным картофелем, карластапе — пюре из брюквы и ревеня, а крансекакке — слово, которое каждый год заставляло Пьера долго и громко смеяться, — миндальный пирог, по форме напоминающий рождественский венок, но не сказал, потому что хотел поддразнить так же, как его иногда дразнил Луис. Не привыкший быть старшим (братом, кузеном, другом — неважно) Арне не знал, какими несносными и непослушными иногда могут быть младшие братья, а потому только отчитывал Луиса, не позволяя даже извиниться. До следующей остановки «Солитёра» — залива Сан-Хорхе, который каждый день бороздили ботики и рыбацкие шхуны, — оставалось чуть больше двадцати миль — расстояние, которое «Солитёр» с легкостью преодолеет за четыре часа, и Арне надеялся, что вместе с Агатой и ее крохотной дочерью палубу покинет и Луис, решив, что непроходимые леса Комодоро-Ривадавии будут намного безопаснее кубрика «Солитёра».       Воздух похрустывал от стылости. Агата, укутанная в запасную шерстяную куртку — ничего лучше Арне предложить не смог: не рассчитывал, что на борту «Солитёра» окажется женщина, — устало смотрела на воду, опершись о планширь. Малышка, названная Жюли — это имя, втайне от Пьера и Арне, предложил Бьорн, и Агата сразу согласилась — дремала в кают-компании под внимательным взглядом Луиса. Всё-таки дети — особенно те, у кого были младшие братья и сёстры, — хорошо сходились с детьми, и Луис без труда мог успокоить капризную Жюли и подсказать любопытным матросам, как правильно держать её крошечную голову. Её улыбки и детские гримасы вызвали громкое улюлюканье. У всех, кроме Агаты. Если бы она могла, она бы оставила девочку этим морякам, не обремененным косыми взглядами и скользкими слухами. Определенно, Агате не стоило соглашаться с Марини и сбегать из дома. Она могла бы остаться рядом с дедушкой и сестрой. Могла бы каждое утро печь лепёшки, присматривать за соседскими детьми, которые ласково звали её сестрой, насмехаться над юнцами, пытавшимися привлечь её внимание, но годившимися ей в сыновья. Могла бы…       Агата остро хотела закурить — совсем неженская привычка, которая досталась ей от дымившей, как печная труба, матери. Она поджала губы, потерла пальцы, словно держала между ними сигарету, и выдохнула — пар разнесся над её головой настоящим дымом, но не принёс успокоения.       — Скучаете? — спросил Арне, остановившись рядом. Агата усмехнулась.       — Женщина может скучать только в двух случаях, капитан: за вышивкой и рядом с мужчиной, которого ей прочат в мужья. Как видите, — она огляделась по сторонам, — рядом ни вышивки, ни мужчины.       Арне фыркнул. Выудив из-под кителя сигарету, он закурил, зажав ей в уголке рта. Дым спешно рассеивался, не оседая в его рыжих волосах. Арне курил быстро, прислушиваясь к шагам на палубе и боясь, что сзади бесшумно подкрадется Пьер. Объясняться из-за курения, конечно, не придётся: на «Солитёре» дымили так, что слезились глаза, — но смотреть на ссадины, которые Пьер получил из-за него, Арне не мог. Выбросив окурок и стряхнув пепел, Арне заметил внимательный взгляд Агаты и усмехнулся.       — Как мужчине, мне стоит извиниться за то, что я курил в вашем присутствии? — спросил он, и Агата закатила глаза.       — Как мужчине, вам стоит поделиться со мной сигаретой. — Арне нахмурился. — И не вздумайте читать мне нотации.       Арне коротко рассмеялся. Протянув сигарету, он чиркнул спичкой, и Агата сонно прикрыла глаза. Дым мягко проскользнул по груди, но она не закашлялась: табак был некрепким, словно его вытряхнули из сигарет для женщин (пару раз европейские и американские торговцы привозили подобное, но быстро сдувались, понимая, что на острове женщины курили наравне с мужчинами).       — Как вы можете курить это? — спросила Агата, выбросив недокуренную сигарету. — Женский табак, серьезно?       — Не женский. — Арне качнул головой. — Обычный некрепкий табак. И курю я раз в несколько месяцев, поэтому не привык ни к Кубе, ни к Индии.       — Некурящий мужчина? — Агата прищурилась. — Интересно. Мой несостоявшийся супруг тоже не курил, но только потому, что был врачом. А вы?.. — Неожиданно она улыбнулась. Потом вовсе рассмеялась, заставив Арне нахмуриться. — Простите, капитан, я совершенно забыла о том, что вы и доктор Легран, — Агата махнула рукой и откашлялась. — Ещё раз простите, капитан.       Арне только пожал плечами.       — И вы не удивлены?       — Не удивлена? — Агата нахмурилась.       — Тому, что я и доктор Легран вместе. Не как близкие друзья или кузены, а как… — Арне задумался, подбирая правильное слово.       — Супруги?       Арне фыркнул.       — Возможно.       Агата улыбнулась.       — Нет, я не удивлена. В поселении, откуда я родом, близкие отношения между мужчинами считаются традицией. Охота на оленей и защита от диких оцелотов — умение, которое должно быть у каждого мальчишки. Иногда они учат этому друг друга и, если случайно сближаются так, как мужчина должен сближаться с женщиной, никто этому не противится. Они защищают нас и могут жить, как им вздумается.       Арне кивнул. Он снова закурил — возможно, к этому располагал шелестящий океан, возможно — чувство вины, которое Арне испытывал перед Пьером. Дым неприятно обжигал легкие и горечью оседал на языке, но он продолжал курить, пока не обжёг пальцы. Окурок мигом полетел в воду.       — Если я попрошу вас забрать мальчишку, вы заберете? — спросил Арне и внимательно посмотрел на Агату.       — Мальчишку? — Она нахмурилась. — А, вы о Луисе. Он уже не мальчишка, капитан. Он юноша.       — Это неважно. — Арне качнул головой. — Заберете?       — Чем он вас не устроил? Милый юноша, который сделает всё, что вы попросите. Поручите ему приготовить обед — он приготовит. Поручите посидеть с ребенком — он посидит, — Агата усмехнулась. — Поручите отдать за вас жизнь — он…       — Я никогда этого не допущу. Луис — ребенок. Пять лет или пятнадцать — это неважно. Ему не место на «Солитёре». Не место среди взрослых мужчин, которые не смогут о нём позаботиться, потому что у каждого, — Арне кивнул на палубу, — уже есть семья. Мы причалим к Бергену, и Луис окажется либо в приюте, либо на улице. Рядом с вами, в вашем поселении он не будет чувствовать себя чужаком. Знакомые лица, диалект, обычаи, в конце концов. Это лучше, чем «Солитёр».       — Лучше для кого? — Агата прищурилась.       — Для Луиса, конечно!       Агата тихо выдохнула.       — А мне кажется, для вас, — сказала она. — Я не знаю, как он оказался на «Солитёре», но подозреваю, что бежал Луис не от лучшей жизни. Он тощий, как щепка, с перебинтованными руками и вздувшимися ссадинами на спине. Я видела, как доктор Легран их обрабатывал. Сомневаюсь, что розгами Луиса выпороли вы, капитан. На «Солитёре» ему явно лучше. Он хорошо ест, улыбается и учит арабский. Вы знали об этом? — Арне нехотя кивнул. — В сравнении с вашим судном, мой кибуц — настоящая каторга. Луис сбежит, как только «Солитёр» отчалит от побережья. Не думайте, что знаете мальчишку лучше, чем он знает себя сам. Если Луис хочет остаться на «Солитёре», то он должен остаться на «Солитёре». А что касается Бергена, — Агата задумалась, — сомневаюсь, что у каждого здесь есть семья, капитан. — Она прищурилась и прошептала: — Возможно, это ваш единственный шанс обзавестись детьми.       Арне усмехнулся.       — Из меня получится отвратительный отец.       — Неужели? — Арне кивнул. — А что насчет матери?       Арне фыркнул. Потом рассмеялся и заразил своим смехом Агату. Они смеялись долго, до слёз на глазах, заставляя матросов оборачиваться и в удивлении кривить губы. Смеясь, Агата согрелась и расстегнула меховую куртку. Она качнула головой, прогнав остатки веселья, и внимательно посмотрела на Арне.       — Хотите сказать что-то ещё? — спросил он.       — Могу пожелать вам удачи.       — Ни в коем случае.       Через два часа «Солитёр» встретил косую рыбацкую лодку. Дряхлый старик, закалывающий рыбу коротким гарпуном, нахмурился, когда к нему причалила яркая шлюпка. Агата быстро объяснилась с ним, указав сначала на ребенка, а потом — на побережье. Старик качнул головой. Он выбросил часть рыбы, чтобы расчистить лодку, и помог Агате перебраться из одной шлюпки в другую. Старик заработал вёслами, и вскоре его лодка растворилась на горизонте невидимым пятном. Арне, внимательно смотревший за Агатой с палубы «Солитёра», не знал, что Луис в это время пугливо прятался в клюзбаке, боясь, что тот отправит его в кибуц Агаты.       Кают-компания галдела, но не от грядущего Рождества: праздники на «Солитёре» были частыми гостями — почти каждый месяц кто-то праздновал свой день рождения, и Каспер, поджав губы, пёк кекс. Поначалу — с изюмом и цукатами из тыквы, делая его по-настоящему праздничным, потом — только с изюмом, потому что особо хитрые матросы нашли ящик, в котором Каспер прятал сушеную, засахаренную тыкву, а под Рождество — вовсе без изюма и цукатов: п’остите, месье Йенсен, но я вынужден сп’ятать изюм для Г’ождества, к тому же, какой вам кекс, вы же… — Черт возьми, я не толстый, меня полнит гимнастерка! Рождества, пожалуй, ждал только Луис. Выросший на Ресифи, он слышал о нём только от европейских торговцев — из чего пекут рождественское полено? Ну, как тебе объяснить, парень, — но никогда не праздновал. Если бы это Рождество Луис встречал в пригороде Парижа или Лондона, то удивился бы количеству еловых венков, сладкой карамели, обернутой в алые ленточки, и подарков — того, чего Луис никогда не получал. «Солитёр» не украшали. Арне только оторвал лист календаря — иногда он забывал это делать, и Луис с подозрением косился на один и тот же день, который проживала кают-компания, — и разрешил Бьорну до ужина играть в шахматы. Пожалуй, Бьорн был единственным, кто получил от капитана Хагена рождественский подарок.       — Четырнадцать ходов, Лонгрен, — сказал Бьорн и хрустнул пальцами. — Семьдесят крон на то, что я обыграю тебя в четырнадцать ходов.       — Семьдесят крон? — Магнус присвистнул. Оправившись от укуса и привыкнув к новым лицам — прежде, он никогда не плавал с Пьером, к которому проникся глубокой симпатией, и Эриком, от которого Магнуса тошнило, — он взбодрился и стал даже более громким, чем Бьорн. Отложив книгу, Магнус продолжил: — Тридцать крон на победу мистера Корхонена.       — Корхонена?! — воскликнул Бьорн. — Олсен, сукин ты сын, я точил твой чёртов гарпун, пока ты в лазарете в обнимку валялся с Хоггартом. И ты решил отблагодарить меня этим? Знай, что с этого времени дорога в мой шахматный клуб тебе будет заказана.       Магнус фыркнул.       — Эй, Луис, — сказал Бьорн, и Луис вытянулся, как по струнке, — сходи к мистеру Вебберу и спроси, на кого он поставит. — Луис кивнул. — Подожди! Скажи, что я собираюсь обыграть Лонгрена за четырнадцать ходов. Четырнадцать. Запомнил? — Снова кивок. — Иди.       Секунда, — и Луис взбежал по трапу на капитанский мостик. Вторая, — и он распахнул дверь кают-компании.       — Мистер Веббер просил сказать, что он не повторит ошибок и никогда не поставит на увальня Бьорна. — Лицо Бьорна посерело. Магнус расхохотался. — Пятнадцать крон на то, что мистер Корхонен победит. А, и мистер Веббер просит прощения за пятнадцать крон. Это всё, что у него осталось.       Лонгрен кивнул.       — За пятнадцать крон? — спросил Бьорн и скрестил руки на груди. — А за оскорбление чести он не собирается извиниться? Капитан! — Арне нехотя отвлёкся от рисования. — Вашего лучшего машиниста оскорбляют, а вы молчите. Сделайте же что-нибудь.       Арне громко вздохнул. Пьер, дочитывающий «Тружеников моря», насмешливо на него посмотрел.       — Сорок крон на то, что Бьорн обыграет Лонгрена за, — Арне прищурился, — семь ходов.       — Семь ходов? Сорок крон? — Бьорн нахмурился. — А жёнушка разре… Эй, Лонгрен, за что?! — воскликнул он, но непонятно, на что именно: за то, что Лонгрен удачно «съел» его коня, или за то, что саданул ногой под столом, прося замолчать.       Арне усмехнулся и продолжил царапать углём по бумаге.       — Мистер Бухари, а вы что скажете? — тихо спросил Луис, дёрнув Сухраба за рукав. На самом деле, он бы хотел спросить Пьера, но тот сидел почти вплотную к хмурому капитану Хагену и изредка перешептывался с ним, смотря на всю кают-компанию разом. Луиса пугала их близость. Разве отходчивый и сострадательный доктор Легран мог понять безразличного и высокомерного капитана Хагена? Видимо, мог, иначе почему он постоянно улыбался и смеялся в присутствии Арне.       — Я пас, Луис, — сказал Сухраб и внимательно посмотрел сначала на Луиса, а потом — на Пьера и Арне, которыми тот был заинтересован. — За восемь месяцев мистер Йенсен обобрал меня до нитки.       — Мистер Бухари врёт, Луис, — сказал Бьорн, не отвлекаясь от партии. — Он не научился делать ставки и винит в этом меня.       — Может, кто-то не научился играть в шахматы?       — Капитан, меня снова оскорбляют!       Кают-компания сотряслась от громкого хохота. Шахматная партия длилась каких-то десять минут, прежде чем Лонгрен задумался, внимательно посмотрев на фигуры. Обычно он играл исключительно белыми, считая их выигрышными, но сейчас, в канун Рождества, позволил Бьорну забрать их и сразу пожалел. Его королева, защищаемая только старым ферзем и сколотой пешкой, одиноко жалась в углу доски, окруженная белыми «офицерами» и их пострадавшей конной кавалерией. Лонгрен понимал, что Бьорн мог поставить ему шах и мат через два хода, но не желал признавать этого (особенно, перед Рождеством и прибытием в Китовую бухту). Он щурился, прикидывая возможные ходы, но исход был один: проклятая чёрная королева летела с доски. Искоса посмотрев на Бьорна, Лонгрен усмехнулся. Тот поджал губы, явно не понимая, каким будет его следующий ход, и это дало Лонгрену короткую передышку.       — Доктор Легран, — сказал Лонгрен и посмотрел на Пьера, — рассудите нас. Кто, по-вашему, победит через два хода?       Пьер нахмурился. Он никогда не умел играть в шахматы, несмотря на то что Арне всё же пытался его научить, а потому не понимал, почему Бьорн усердно корпел над стратегией — хотя, было ли стратегией то, что он бездумно переставлял фигуры и подзуживал Лонгрена? — а Лонгрен во время партии никогда не отвлекался. Пьер посмотрел на доску, вокруг которой были разбросаны фигуры, и, пожав плечами, сказал:       — Бьорн.       И Бьорна словно осенило. Дождавшись, пока Лонгрен нехотя пододвинет ладью, он мигом «съел» его ферзя, оставив королеву без прикрытия. Шах и мат, Лонгрен Корхонен.       — Я выиграл, — прошептал Бьорн. Пьер улыбнулся. — Я выиграл! — воскликнул он. Сухраб шутливо зааплодировал. — Чёрт побери, я выиграл! Эй, Каспер, старый прощелыга, готовь голову, потому что я выиграл. Я обыграл Лонгрена Корхонена!       Они пожали друг другу руки, словно завершили настоящий шахматный турнир, и захлопнули доску. Была ли победа Бьорна хорошим предзнаменованием? Неизвестно. Но протертую шахматную доску, лежавшую под столом кают-компании, никто и никогда уже не открывал.       Каспер Клаузер хорошо постарался над рождественским ужином. Свиная вырезка, окруженная горячими картофельными ломтями, сочилась ароматным соком, а брюква и ревень, вываренные в молоке, мягко ломались под ножами и вилками. Кают-компания и трюм утонули в запахе запечённого мяса и звяканье столовых приборов. Молчание было естественным. Редкий ужин на «Солитёре» напоминал о доме и семье.       Каждый за столом думал о тех, кого оставил на суше, в тысячах миль от «Солитёра»: Лонгрен — о жене и двух маленьких дочерях, которые сейчас наверняка лепили любимое шоколадное печенье, чтобы утром макнуть его в теплое молоко; Бьорн — о маленьком сыне, который родился перед его отплытием и который увидит его только через полтора года; Магнус — о подарках, которые он купил задолго до Рождества и которые спрятал на чердаке: интересно, помнила ли его горничная, что должна была положить их под елку? Тиль, у которого не было семьи, думал о мистере Берроузе — бульдоге, которого он купил во время путешествия в Ирландии и которого оставил у сестры в Берлине; Эрик, несмотря на хмурость на лице, вспоминал о родителях — в особенности, о теплых руках матери, которыми она приглаживала его непослушные волосы; Каспер думал о миндальном пироге, который предстояло вот-вот вытащить из духовки: инте’есно, мат’ос сп’авится с этим или мне опять п’идётся ему помогать? Пьер, аккуратно разрезая свинину, думал о Жюли и Томасе, празднующих Рождество перед разожженным камином, о Розалинд и Уильяме, причесывающих дочерей к лондонскому балу, о Зите и Рите, непременно исполняющих в цирке рождественские песни, о Фишере и медсестрах, которых он оставил, о Брокке и Мартине, которым пообещал присматривать за Арне.       Каждый думал о тех, кого не видел уже год, и только Арне думал о том, к кому мог прикоснуться. Он думал о Пьере. Пьер-Пьер-Пьер.       — Полночь, — прошептал Каспер, посмотрев на часы.       Откупорив бутылку вина, Бьорн наполнил каждый бокал и посмотрел на Арне.       — Вы должны сказать тост, капитан.       Отложив вилку и встав из-за стола, Арне взял наполненный бокал и откашлялся.       — Я мог бы сказать, что этот год был трудным, но скажу по-другому: он был лёгким и интересным благодаря вам и тем юношам, которые отважились остаться в кубрике «Солитёра». Почти всех вас я знаю уже несколько десятков лет. Нам покорились четыре океана и тринадцать морей. Это доказывает одно: я бы никогда не смог отыскать штурманов, рулевых, машинистов, врачей и коков лучше, чем вы. За вас, друзья. За Антарктиду и за тех, — Арне внимательно посмотрел на Пьера и поднял бокал, — кого мы любим. С Рождеством!       — С Рождеством! — воскликнул Бьорн и стукнул бокалом о бокал Лонгрена, чуть не расплескав вино на белоснежную скатерть. У Каспера дёрнулся глаз.       — И, Луис, — продолжил Арне, от неожиданности Луис чуть не подавился, — поскольку ты остался на «Солитёре», то полгода ты проведешь в Китовой бухте, рядом с мистером Бухари и матросами, а по возвращении в Берген станешь моим воспитанником и начнешь учиться в норвежском лицее. Сухраб сказал, что ты хочешь стать моряком, — Луис дергано кивнул. — Я помогу тебе в этом. Настанет день, и «Солитёр» перейдет в твои руки. Согласен?       — Да, капитан, — просипел Луис. — Я… Да, я согласен. Спасибо вам. Спасибо вам огромное. Доктор Легран, вы слышали? — Он посмотрел на улыбающегося Пьера. — Я буду учиться в лицее! А потом стану моряком. Я увижу Алжир!       Пьер ласково погладил его по волосам.       — Из Арне получится плохой отец, — шутливо сказал Бьорн, осушив бокал.       — Неужели? — Сухраб нахмурился. — А что насчет матери?       Они оба громко рассмеялись.       — Я вас отлично слышу, — прошептал Арне.       — Это Сухраб.       Сухраб толкнул Бьорна локтем в бок.       — Эй, это нечестно!       Бьорн фыркнул.       — Болваны, — беззлобно сказал Лонгрен, и Арне улыбнулся.       Праздничная ночь заклубилась над «Солитёром» мягкой пеленой облаков, не скрывающих, впрочем, миллиарды рассыпанных по небу звёзд. Колотое серебро отражалось на поверхности океана, превращая тёмную воду в драгоценный ковёр, по которому мягко ступал «Солитёр». Повеяло стылостью, и Пьер впервые ощутил скорое приближение ледников. Постепенно, но Атлантический океан угасал, уступая место новым, холодным и неизведанным водам, у которых до сих пор не было названия. Плеск волн был оглушительным: несмотря на смех, с которым экипаж играл в карты, ночь, окружившая палубу, стояла тихая и любой звук — незначительный шорох, чужое дыхание — заставлял вздрагивать. Пьер редко гулял на палубе, предпочитая коротать время в кают-компании или лазарете, но сейчас это было необходимо. Опершись о планширь и прикрыв глаза, он глубоко дышал, успокаивая тревожные мысли.       Но тревожился Пьер отнюдь не об Антарктиде. Он тревожился о Луисе. О том, как трудно ему будет прижиться среди сдержанных норвежских юнцов, как придется долго, по несколько часов в день, учить новый язык, не похожий ни на английский, ни на арабский, который споро постигал Луис, как придется осваивать арифметику, азы латинского диалекта и десятки других предметов. Но самое главное: как сложно будет объяснить ему, почему Арне и Пьер уже шестнадцать лет жили вместе, делили одну постель и целовали друг друга. Их отношения порицались, и Пьер не был уверен в том, что Луис это выдержит. Что сможет выдержать насмешки, если школьные юнцы что-то заподозрят. Может, Луис был чересчур мал для их семьи. Может, Пьеру стоило послушать Арне и уговорить Луиса остаться с Агатой. Может…       — Пьер?       Арне бесшумно подкрался к нему со спины и крепко обнял, защекотав теплым дыханием шею. Пьер улыбнулся. В руках Арне он мигом успокоился и устало прикрыл глаза. Арне ласково поцеловал его в щеку, царапнув рыжей щетиной, и Пьер поморщился.       — Прости, — прошептал он и аккуратно коснулся шеи. Невесомое касание, от которого по телу Пьера заскользили мурашки.       — Простить?       — За то, что произошло на судне у Крамера. За то, что я допустил это, Пьер.       Пьер нахмурился. Он вывернулся из объятий и, оказавшись с Арне лицом к лицу, сказал:       — Ты невиноват. Ты не мог знать, что Крамер выберет именно этот день, что его штурман сломает руку и что его матрос ударит меня. — Пьер взял лицо Арне в свои ладони. — Я не виню тебя, Арне. И ты не вини себя.       Арне молча положил голову Пьеру на плечо и выдохнул.       — Спасибо.       Пьер мягко поцеловал его в висок. Он посмотрел в небо, в котором ярко разгорались звёзды, и изумленно прошептал:       — Арне, звезда упала. Загадывай скорее желание.       Пьер зажмурился, загадывая своё.       — Пьер…       я хочу,       — Пожалуйста…       чтобы и в этой жизни, и в следующей       — Будь моим мужем.       мы были вместе.       Пьер изумленно на него посмотрел.       — Что? — И сглотнул, увидев в ладони Арне серебряные кольца. Выглянувшая луна обласкала их, сделав похожими на осколки упавшей звезды, и Пьер тихо всхлипнул. Он посмотрел на Арне, замершего от страха, и качнул головой. — Да, — почти неслышно прошептал Пьер и коснулся губ Арне в мягком поцелуе. — Я согласен.       По щеке Арне заскользила слеза, но он её не заметил и крепко прижался к Пьеру.

*

      Пятнадцатого января тысяча девятьсот девятого года, спустя восемь месяцев открытого океана, «Солитёр», тараня льды, наконец пришвартовался у Китовой бухты. До начала похода осталось три месяца полярной ночи.