Le Solitaire

      — Бьорн?       Голос Пьера раздался неожиданно. Бьорн выругался и выронил сигарету, которую сразу же припорошило снегом.       Над «Фрамхеймом» — зимовочным домом, который они возвели по прибытии в Китовую бухту, — разыгралась непогода: термометр показывал критическое тридцать семь ниже нуля, утренний туман не позволял собакам везти нагруженные нарты, морозный ветер сносил установленные палатки и подвывал, холодя внутренности. Три недели тяжелой работы — восемь членов основного экипажа и двенадцать матросов в собачьих упряжках перевезли на шельфовый ледник строительные материалы, подвели зимовочный дом под крышу уже через пять дней и занялись укладкой девятисот килограммов провианта, чтобы не тратить время на его распаковку и взвешивание во время похода, — остались позади, а «Солитёр», несмотря на любопытство матросов и их искреннее желание помочь — в детстве, капитан, я отлично ходил на лыжах и воспитывал бродячих собак, — наконец, отбыл, оставив скромный лагерь на восьмидесятом градусе широты.       Пять остроконечных палаток, запертых под тяжелыми деревянными брусьями, были только иллюзией уединения: в каждой, сшитой из шерсти северного яка и парусины, не намокающей под хлопьями снега, жили двое. Каспер и Луис делили между собой самую левую, расположенную почти у входной двери палатку: в нескольких футах от нее располагался склад свежего мяса — тюленины и собачатины, которую скармливали другим собакам, — и Каспер, в отличие от Луиса, совсем не противился подобному соседству: не нужно было долго морозить руки, откапывая мясо на суп. Рядом покачивалась палатка Лонгрена и Магнуса, двух тихих и молчаливых друг с другом мужчин, которые редко покидали спальные мешки, предпочитая коротать время за чтением или чисткой гарпунов. В центре, наиболее защищенная от холода, стояла палатка капитана: она ничем не отличалась от других, таких же шерстяных и остроконечных, разве что между двумя спальными мешками постоянно пряталась пугливая Аста. Бьорн только хмыкнул, узнав, что палатку Арне предпочел разделить с Пьером, а не с Лонгреном, и насмешливо переглянулся с Сухрабом. Тому, конечно, повезло сильнее: он ночевал рядом с Тилем, скромным и тихим человеком, боящимся хоть чуть-чуть, но посягнуть на чужое пространство. А Бьорн — скажите честно, капитан, вы меня ненавидите? — был вынужден соседствовать с Эриком — громким и храпящим человеком, который не признавал тёплую сауну, разведенную под крышей зимовочного дома, и мылся — Бог был Бьорну свидетелем — раз в несколько недель. Запах застарелого пота и засохшей крови вызывал тошноту, и Бьорн зажимал нос меховым капюшоном, пахнущим тюлениной и собаками, только бы не чувствовать запах Эрика. В маленьком календаре, привезенном на неизвестную землю из Бергена, Бьорн зачеркивал дни до начала их похода. Что-что, а крепкий мороз отлично проветривал голову.       — Чертов Хоггарт, — прошипел Бьорн и снова выругался: спичка выпала из его заледенелых пальцев и потерялась под сапогами. Пьер хмыкнул. Он помог Бьорну зажечь сигарету и внимательно посмотрел на горизонт, расплывающийся белоснежной пеленой. Полярный день расстилался над ледниками и, в отличие от грядущей полярной ночи, не пугал: яркое солнце, искристый лёд, десятки веревочных палаток для провианта и собак — тихая и мягкая, несмотря на лютый мороз, картина.       Бьорн быстро, обжигая пальцы то ли холодом, то ли сигаретой, курил. Дым рассеивался, он выдыхал новый и превращал грядущее утро — шесть часов на наручных часах Пьера — в замкнутый круг. Залаяли собаки, не поделившие остатки ужина, заскрипели деревянные балки, и из дома показался Каспер — точнее, его сонное лицо и качающееся на плече банное полотенце: бывший коком, Каспер умывался строго два раза в день и столько же раз заставлял умываться Луиса, вызвавшегося ему помогать. Конечно, сейчас он об этом пожалел: никто из команды, даже оттаявший капитан Хаген, не заступался за него, когда Каспер кричал и ругался, подталкивая его горячим половником, — но в будущем вспоминал Каспера и их маленькую палаточную кухню со снисходительной улыбкой на лице.       — Доброе утро, — сказал Пьер, но Каспер его не услышал. Словно сурок, юркнул обратно в дом и плотно прикрыл дверь. Пьер усмехнулся и продолжил: — Бьорн, одолжишь сигарету?       Бьорн закашлялся — то ли от горького дыма, то ли от неожиданности — и изумленно посмотрел на Пьера.       — Сигарету? — спросил он и шутливо приложил холодную ладонь ко лбу Пьера. — Доктор Легран, вы не заболели? Табак — это вредно. Посмотрите на мистера Корхонена. Как думаете, почему он так плохо выглядит? — Пьер усмехнулся. — Из-за курения. Ну, и из-за того, что женился в девятнадцать лет.       Пьер коротко рассмеялся. Зажав сигарету в уголке губ, как делал это Арне, он закурил и выдохнул горький дым Бьорну в лицо. Тот даже не отмахнулся, удивлённый тем, как Пьер легко раскуривал его крепкий табак.       — Не смотри на меня, — сказал Пьер, и Бьорн фыркнул. — В медицинской академии я водился с нелучшими студентами нашего факультета. Они курили, прогуливали коллоквиумы…       — Будь здоров.       Пьер фыркнул.       — Прогуливали коллоквиумы, спорили в клубах и в конце концов выбрасывали медицинские халаты, не получив лицензии. Из нашей шестерки я был единственным, кто окончил академию вовремя, а не через десять или двенадцать лет. Поэтому профессора хорошо отзывались обо мне. Я был лучшим среди худших.       Бьорн только пожал плечами.       — Зато сейчас ты отличный врач, Пьер, — сказал он, и у Пьера потеплело в груди. Он вспомнил «Вестборг», его пыльные коридоры и классные комнаты. Вспомнил Бьорна, затянутого в рубашку и шерстяной пиджак, и улыбнулся. — Необязательно быть лучшим, чтобы тебя оценили по достоинству. Достаточно находиться в кругу людей, которые могут это сделать.       Пьер качнул головой. Он растоптал окурок и спрятал заледенелые руки в меховых карманах, когда Бьорн неожиданно спросил:       — Что это? — И указал на его ладонь. Искоса посмотрев на левую руку, Пьер нахмурился. — Кольцо, Пьер. Обручальное кольцо на безымянном пальце. Его не было.       Пьер спрятал смущенную улыбку в меховом вороте. Он откашлялся, ожидая, что сейчас из дома выскочит энергичный Каспер и отвлечёт Бьорна, но чуда не произошло и Бьорн продолжил буравить его внимательным взглядом.       — Арне подарил его три недели назад, в Рождество.       — В Рождество? — Бьорн нахмурился. — На твоём месте я бы ему треснул, честное слово! У него было шестнадцать лет, и он подарил кольцо на мокрой палубе в Рождество? К тому же, серебряное, а не золотое? С каких пор бревадель Хаген — не бревадель, а лакей? — Пьер фыркнул. — О, это несмешно, Пьер! По возвращении в Берген, сходи-ка к лавочнику и узнай, сколько крон он будет готов заплатить за это кольцо. Не больше десяти, клянусь. Проснётся, и я ему тресну, честное слово.       Пьер рассмеялся. Позади захрустел лёд.       — Кому треснешь-то? — спросил Магнус и потянулся, громко хрустнув шеей. Меховой капюшон его куртки уже обтрепался, но он явно не собирался пришивать новый: тянул до похода и нервировал этим скрупулезного Лонгрена.       — Хоггарту, — прошептал Бьорн и вскочил с деревянной балки, чтобы размяться. — Храпит и смердит так, что спать невозможно. — Магнус усмехнулся. — И как Сухраб с ним уживался? Нужно попросить капитана переселить Хоггарта к собакам.       — Бьорн, — строго сказал Пьер.       — А что?! — воскликнул он. — Мне кажется, они бы поладили.       — Думаю, доктор Легран боится, что собаки случайно задохнутся, — сказал Магнус. — Я бы тоже не рисковал.       Переглянувшись, Бьорн и Магнус громко расхохотались. Пьер только покачал головой.       Тюленье мясо не отличалось особой жесткостью. Особенно, если его готовил Каспер. Он бросал тюленину в кипящую и пересоленную воду, не срезая жировой слой, а после смешивал размягченное мясо с говяжьими консервами и раскрошенными галетами. Вид и яркий запах рыбы вызывали у Луиса тошноту, но, глядя на капитана Хагена, молчаливо жующего приготовленную баланду, — как бы Арне не пугал Луиса, тот стремился быть похожим на него, — он тоже ел и даже не морщился, если случайно проглатывал скользкий хрящ.       В отличие от кают-компании «Солитёра», их столовая в зимовочном доме не отличалась особым уютом: сумрачный закуток между палатками, широкий стол, с которого во время обеда приходилось убирать карты и стряхивать деревянную стружку и крошечные болты, и две длинные скамьи, выструганные из бревен. Металлические чашки, похожие, по словам Эрика, на каторжные плошки — Черт возьми, Хоггарт, откуда ты знаешь, как выглядят каторжные плошки? — Заткнись, астроном, — постоянно стучали друг о друга, плечо тёрлось о локоть соседа, а галеты сразу пропадали, стоило Касперу положить их на стол. Но удивляло Луиса отнюдь не это — он помнил, как они с сестрами быстро расхватывали только-только испеченный матерью хлеб, — а то, что экипаж никогда не пререкался (не считая, конечно, Бьорна и Эрика, которые никак не могли поделить шестнадцать квадратных футов своей палатки): они теснились за столом, шутили, если Магнус снова начинал рассказывать о жене и дочерях, громко смеялись, играли в карты на деньги или на желание, шуточно запирали друг другу дверь в сауне и не выпускали, пока не вмешивался капитан Хаген (его запирать никто не решался). Несмотря на мороз, от которого у собак изредка сводило пасти, никто не ругался, толкаясь рядом с печью, а молча подкладывал дрова или надевал куртку.       Эти суровые мужчины казались Луису дружелюбной семьей — как выхоленные семьи плантаторов с красивыми женами и причесанными детьми, — хотя никогда ей не были. Луис знал, что среди метеорологических приборов Сухраба и инструментов Бьорна капитан прятал семь фотоаппаратов — для съемки лагеря и будущего похода, разумеется, — и хотел, чтобы капитан запечатлел их: девятерых мужчин и одного юношу, отрезанных от цивилизованной суши ледниками и тысячами миль открытого океана. Он хотел увидеть эти фотографии в газетах, которые постоянно читал мистер Гуттериш, хотел обвести своё хмурое — непременно хмурое, потому что капитан Хаген никогда не улыбался, — лицо, хотел — чего никогда не смог бы сделать — показать это матери и сестрам, чтобы они гордились им так же, как он гордился отцом.       — Эй, Луис, — сказал Арне, и все разом замолчали. Луис застыл, словно испуганный зверек.       — Да, сэр?       — Покорми собак, а через пятнадцать минут запряги их в две нарты. Справишься?       — Да, сэр, — сказал Луис и коротко улыбнулся. Капитан Хаген поручил ему работу! Ответственную работу! Ему не придется раскапывать тюленину или кипятить воду, ему придется — Луис резко осунулся — кормить собак. Собак, которых он боялся и к которым не подходил ближе, чем на две мили. — Капитан, — тихо сказал Луис, и Арне внимательно на него посмотрел. Он раздумывал: стоило ли рассказывать об этом при всех? Луис бы обязательно прослыл трусом. Мистер Бухари отказался бы заниматься с ним арабским, а мистер Хоггарт начал бы подзуживать его. Луис колебался, смотря то на Арне, то на Пьера, но неожиданно вмешался Каспер.       — Тю, поко’мить собак?! — воскликнул он, и Луис вздрогнул. — Этот малец боится их и не подходит к их палаткам ближе, чем на т’и… нет, четы’е мили. — Каспер громко фыркнул. — По’учите это дело кому-нибудь д’угому, капитан. Луис не уп’авится и к следующей зиме.       Эрик усмехнулся. Бьорн жалостливо посмотрел на Луиса, и тот поджал губы. Жалость? Серьезно? Только не при капитане Хагене. Арне должен гордиться Луисом. Должен видеть в нём своё продолжение, чтобы однажды отдать в его руки «Солитёр». Луис не мог отказаться от мечты из-за собак, Каспера и противного Хоггарта. Мама и сестры должны им гордиться.       — Луис, — снова сказал Арне, — если ты боишься собак, то можешь…       — Нет, сэр. — Луис встал из-за стола. — Я не боюсь собак. Я покормлю их и запрягу в нарты.       Арне кивнул. Каспер прищурился.       — Смот’и-ка, малец, докто’г Лег’ан не будет п’ишивать откусанные пальцы.       Луис испуганно сглотнул.       — Не моли чепухи, Клаузер, — резко осадил Каспера Магнус. Посмотрев на Луиса, он улыбнулся. — Я могу помочь, Луис, — он коротко подмигнул, — и не скажу капитану.       Луис улыбнулся.       — Не нужно, сэр. Я справлюсь. Честно.       Магнус только пожал плечами.       И всё же Луис солгал, сказав, что справится. Откопав пристреленных собак, он положил замерзшие и чуть освежеванные туши на импровизированные сани — рваный кусок парусины, который Каспер клал перед входом в сауну, — и бодро зашагал к палаткам, в которых жались друг к другу ездовые собаки. Учуяв запах мяса, они выскочили наружу — чуть меньше семидесяти голов, — и Луис застыл. Собаки дружелюбно махнули хвостами и начали подходить, принюхиваясь то ли к замерзшим тушам, то ли к испуганному Луису. Проворная лайка резко прыгнула на парусину и начала разрывать мясо, рыча и сердито поглядывая на Луиса. Луис вздрогнул и попятился назад. Запутавшись в парусине, он поскользнулся и оцарапал щёку.       — Чёрт, — прошептал Луис и оттер кровь.       Дёрнув ногой и услышав грозное рычание — уже не одна, а десять лаек разгрызали стылое мясо, — он пополз, утаскивая с собой парусину. Собаки преследовали его, скалились и подвывали, а Луис полз, пока не ударился о что-то твердое. Бревно, на котором утром курили Бьорн и Пьер, сейчас с любопытством обнюхивала Аста: туши её не интересовали, Арне, несмотря на запреты Каспера, кормил её тюлениной. Заметив Луиса, она тихо тявкнула и, вскочив на бревно, лизнула его окровавленную щеку. Луис нервно улыбнулся и снова дернул ногой. Лайки зарычали. Прекратив махать хвостом, Аста внимательно на них посмотрела и оскалилась. Она приготовилась прыгнуть, явно намереваясь с кем-нибудь сцепиться, но Луис резко закрыл её рукой.       — Нет, — сказал он, и собаки стихли. — Сидеть. — Они нехотя сели, и Луис подскочил, освободив ногу. Он вязл парусину и поволок её к палаткам. Собаки последовали за ним. — Нельзя, — сказал Луис, заметив, как они пытаются стащить кусок мяса. Бросив туши на снег и тряхнув руки, он продолжил: — Можно. — И собаки снова набросились на мясо. Луис громко выдохнул.       Через десять минут он выволок нарты и трясущимися руками запряг двадцать собак. Лайки отряхивались от снега, игриво кусали друг друга и нетерпеливо топтались на месте, ожидая команды. Нарты, на которых предстояло перевезти около тысячи трехсот килограммов снеди, поскрипывали.       — Неплохо, — сказал Арне, и Луис вздрогнул. — Ты хорошо, — чуть не поскользнувшись, он схватился за нарты и случайно столкнул ящик с консервами, — справился, — продолжил Арне, и Луис стыдливо зажмурился.       — Простите, капитан, — прошептал он. — Я подниму. — Луис попытался сдвинуть ящик. — Я… Я…       — Луис, — Арне мягко сжал его плечо, — не мельтеши. Позволь помочь. — Луис посторонился, и Арне, легко подняв ящик, поставил его на нарты и привязал ремнем. — Видишь?       Луис кивнул.       — Простите, капитан, — снова сказал он. Арне шутливо щелкнул его по носу.       — Ты невиноват, Луис. Я просил покормить собак и запрячь их в нарты. Привязать ящики должен был мисте’г Клаузе’г.       Арне скорчил гримасу, и Луис тихо рассмеялся. Вскользь посмотрев на нарты, он спросил:       — Зачем столько ящиков, капитан?       — Это провизия, Луис, — сказал Арне, потрепав лайку по боку. — По восьмидесятому градусу широты, через каждые две мили мы будем оставлять ящики с едой, водкой и керосином, чтобы пользоваться ими во время похода. Нам нужно перевезти около тысячи килограммов припасов до наступления полярной ночи.       — А потом?       — Потом? — Арне усмехнулся. — Потом нам три месяца придется слушать пластинки Бьорна и играть с ним в карты. Это не только звучит, как наказание, это и есть настоящее наказание. А в октябре мы наконец выступим к центру полюса. Луис кивнул. Искоса посмотрев на мощный ледник, пугавший и завораживающий одновременно, он спросил:       — Разве вы не боитесь умереть, капитан?       Арне нахмурился.       — А должен?       Луис качнул головой. Позже — всю оставшуюся жизнь — Арне вспоминал этот короткий вопрос Луиса — разве вы не боитесь умереть, капитан? — и никак не мог понять, почему сказал «нет». Он никогда не боялся умереть и не предполагал, что его смерть окажется настолько мучительной.       Полозья нарт скрипели, обученные собаки громко дышали, но без труда тащили за собой груженые сани. Морозный воздух пробирался под меховой капюшон, напоминая Арне о том, что его требовалось ушить, лёд рассыпался яркими искрами, заставляя жмуриться и закрывать лица руками, а полозья скрипели всё громче, словно собираясь треснуть на половине пути. Но Арне знал: они бы не треснули. Он выкупил эти нарты у северян, которым покорилось не одно ледовое плато, и не сомневался, что закаленная морозами древесина не подведёт. Потеснив Бьорна, стоявшего с ним на одном нащепе, Арне дёрнул потяг и крикнул:       — Стоять!       Собаки резко заскользили по льду. Качнувшись, нарта неудачно завалилась на правый бок. Ящики подпрыгнули, бечева натянулась, грозясь лопнуть из-за низкой температуры, и Арне резко повалился вперёд, удерживая и ящики, и себя от падения на лёд. Плечо неприятно хрустнуло, и он хлёстко выругался, но не упал. Нарты остановились, и Арне, быстро спрыгнув, сказал:       — Бьорн, посмотри-ка полозья. Эта чертовка не должна заваливаться.       Бьорн кивнул. Решив не спрашивать о плече — Йенсен, с плечом всё отлично, если тебе скучно, могу загрузить работой, — он присел на корточки и начал осматривать полозья. Без единой трещины, промасленная древесина хорошо скользила под пальцами и… Бьорн нахмурился. Под передней дугой он нащупал что-то металлическое и, сковырнув деревянную стружку, выудил патрон.       — Капитан, — сказал Бьорн, и Арне искоса на него посмотрел. — Это патрон.       — Что?       Кряхтя от холода, Бьорн шагнул к Арне и показал патрон. Тот нахмурился.       — Под передней дугой, — продолжил Бьорн, указав на нарты. — Полозья не пострадали, но рядом с потягом маленькая трещина. Если не замазать, собаки могут разбежаться.       Арне кивнул. Выудив из-под куртки маленькую записную книжку и огрызок карандаша, он накарябал короткое: «Полозья, щель» и указал на ящики. Бьорн, положив патрон в карман, качнул головой. Размечая путь, Арне установил бамбуковую веху с чёрным флагом. Рядом с ней Бьорн аккуратно клал ящики с провиантом: куски пеммикана, галеты, сухое молоко и шоколад, — и керосином.       — Ты хочешь заложить три тысячи килограммов провианта под лёд, чтобы потом идти только на лыжах? — спросил однажды Мартин, внимательно выслушивая Арне. — Без ездовых собак?       — Конечно нет, Марти. — Арне в который раз перечеркнул расчёт. — Эти запасы будут временными стоянками до восемьдесят четвертого градуса широты. Мы выдвинемся на лыжах, собаки потащат продовольственные ящики, которые мы будем опустошать во время двухдневных привалов. А стоянки будут необходимы для критических ситуаций. SOS, и спасите наши души от Бьорна Йенсена, который съел на две галеты больше. — Мартин усмехнулся.       Чёрный флажок задёргался. Мороз лениво пополз по льду и ущипнул Бьорна за голые руки. Отогрев их тёплым дыханием и надев варежки, он проследил, как Арне, скривившись от боли в плече, поставил последний ящик, и всё же спросил:       — Как плечо?       Арне хмуро на него посмотрел.       — С плечом всё отлично, Йенсен. Если тебе скучно, могу загрузить работой.       Бьорн фыркнул. Хорошо, что Арне оставался Арне. Встав на нарты и стеганув собак, они услышали, как под полозьями мягко заскользил лёд, и коротко улыбнулись. Безбрежная ледяная пустыня и встречала, и провожала недружелюбными холодными объятьями, но Арне и Бьорн продолжали вколачивать в лёд бамбуковые вехи и сгружать ящики, подгоняемые приближением полярной ночи.       В зимовочном доме Магнус аккуратно точил гарпуны. Раскладывая лезвия в порядке, понятном только ему одном, и насвистывая английскую песенку, однажды услышанную им в портовой тортуге, он быстро, но точно работал точильным бруском и изредка сдувал на стол металлическую стружку. Зубчатые наконечники внимательно глядели на Магнуса и с нетерпением ожидали скорой охоты на тюленей. Пока четверо — Арне, Лонгрен, Бьорн и Сухраб — занимались укладкой провианта, остальные, исключая, конечно, маленького Луиса, должны были заготовить шестьдесят тонн тюленины. Магнус и Тиль, обходя побережье, закалывали непуганых зверей, Эрик, бормоча что-то об отсутствии совести у Магнуса Олсена, оттаскивал туши к зимовочному дому, а Каспер и Пьер, один — с поварской кровожадностью, другой — с хирургической точностью, свежевали туши и закапывали мясо под колотый лёд.       Непричастным и к охоте, и к провианту оставался только Луис. Как он ни старался убедить капитана Хагена, тот поручал ему только самую легкую работу: вскипяти воду, Луис, подбрось дрова, Луис, жуй мясо лучше, Луис, иначе будет тошнить. Экипаж смотрел на это с насмешкой, но никогда не вмешивался. Капитан Хаген считал себя отвратительным отцом? Что же, среди всех присутствующих для Луиса он был лучшим.       — Мистер Олсен? — спросил Луис, выглянув из палатки, в которой он несколько часов изучал арабский. Без мистера Бухари это было сложно, но Луис пытался, боясь отвлекать его от работы. От важной работы, которую ему поручал капитан Хаген. Сев за стол и ткнув в не заточенный гарпун пальцем, Луис продолжил: — Собираетесь на охоту?       — Да, — сказал Магнус и, сдунув стружку, взял наконечник, который Луис катал по столу. — Я, мистер Веббер и доктор Легран.       — Доктор Легран? Разве он умеет закалывать тюленей?       — Нет, но ему интересно, как это происходит. Он посмотрит и вернётся, чтобы помогать мистеру Клаузеру.       — Ему интересно, — ни то спросил, ни то сказал Луис, и Магнус кивнул. — А если…       — Нет, Луис.       — Но вы недослушали! — Луис вскочил из-за стола. — Может, мне тоже интересно, как закалывать тюленей.       — Тебе? — Магнус прищурился. — Не сомневаюсь. Но капитан Хаген запретил брать тебя на охоту. Это опасно, Луис.       — Опасно? — Луис скрестил руки на груди точно так же, как делал это Арне. — Опасно что: закалывать тюленей или получить от капитана Хагена?       — Луис! — воскликнул Магнус, и Луис сжался.       — Простите, мистер Олсен, — прошептал он и закрыл губы ладонью. — Я случайно. Простите меня.       Магнус вздохнул. Отложив наконечник, он постучал пальцем по столу и сказал:       — Садись. — Луис послушно сел. — Слушай внимательно, Луис. То, что делает для тебя капитан Хаген, он делает это не со зла. Когда он запрещает тебе брать в руки гарпун и охотиться на тюленей, он заботится о тебе. Капитан Хаген взял за тебя ответственность. Причём немаленькую, учитывая твою любовь залезть туда, куда не просили. — Луис коротко усмехнулся. — Буду честен, Луис: присматривать за тобой — это последнее, что сейчас нужно капитану Хагену. Оказаться здесь, — Магнус оглядел зимовочный дом, — и добраться до центра Антарктиды — это цель его жизни. И ты не вправе мешать ему. Тебе же пятнадцать? — Луис кивнул. — Значит, ты должен понимать, что у любого поступка есть последствия. Попадешь в передрягу, отсрочишь экспедицию на пару недель, — и цель капитана Хагена схлопнется, как неправильно установленная палатка. Он не будет винить тебя, Луис, но скажи честно: ты тоже не будешь винить себя, зная, что испортил мечту человека, который пообещал исполнить твою?       Луис сглотнул.       — Нет, мистер Олсен, — сказал он, опустив голову. — Я бы винил себя.       Магнус кивнул.       — Запомни мои слова, Луис. — И продолжил точить наконечник.       Несмотря на три охоты, толстые тюлени до сих пор смотрели на Магнуса с каким-то детским любопытством и не уползали, если он подходил к ним на расстояние одного шага. Длинные усы дёргались, глаза жалостливо блестели, плавники бились о лёд. Магнус выбирал самого крупного, лежащего в одиночестве на середине льдины, и, подходя сзади, быстро и резко всаживал в мясистую спину гарпун. Тюлень пронзительно выл, катался, размазывая кровь, пытался уползти или уплыть, а после утихал, растекаясь по льду немалым весом. Магнус выдёргивал гарпун, обвязывал мертвое тело бечевой и бросал её Эрику. Тот громко выдыхал и, проклиная то ли себя, то ли Магнуса — скорее, себя, потому что он сам согласился не закалывать, а возить, считая себя должником Олсена, — сгружал тушу на нарты и отвозил её Касперу. Непременно Касперу, потому что доктор Легран раздражал его до сжатых кулаков. Узнав о том, что на этот раз Пьер выходил на охоту вместе с ними, Эрик только сплюнул. Он бы выругался, но Магнус показательно потёр плечо, и Эрик сразу смолк.       — Охотиться на тюленей не сложнее, чем на косаток или моржей, — сказал Магнус и бросил на лёд пару гарпунов. — Обычно я пользуюсь этим. — Он показал Пьеру короткий гарпун с зубчатым наконечником. — Но сегодня возьму этот.       — Почему? — Пьер с любопытством осмотрел таитянский гарпун, к концу которого была привязана бечева.       — Увидите, доктор Легран. — Магнус усмехнулся. — Хоггарт, сторожи нарты.       Эрик криво улыбнулся.       — Существует только два правила: не шуметь и делать всё быстро, — продолжил Магнус, бредя по леднику, который ласково подтачивало море Уэдделла. Словно на песчаном пляже, на льду развалились десятки сероватых тюленей. Услышав человеческие шаги, они приоткрыли глаза и устало перевалились на другой бок. Некоторые, маленькие и проворные, тихо скользнули в холодную воду, другие остались, подставляя мясистые спины то ли исчезнувшему среди туч солнцу, то ли гарпуну Магнуса Олсена. Заметив одинокого тюленя, лежавшего в миле от кромки воды, Магнус прищурился и крепче перехватил гарпун.       — Он? — шепотом спросил Пьер, и Магнус кивнул. Пригнувшись, он бросил гарпун. Наконечник со свистом рассек морозный воздух и угодил в скользкую шею. Тюлень дёрнулся в сторону воды, но сразу стих, сраженный зубцами. Пьер сказал: — Выглядит легко.       — Годы практики, доктор Легран, — усмехнулся Магнус и дёрнул бечеву. Гарпун с хрустом подкатился к его сапогам. — Хотите попробовать?       Пьер качнул головой.       — Нет, мистер Олсен, — сказал он. — Простите, но я не смогу убить живое существо.       — Понимаю. Я, кстати…       — Ну, жена губернатора думала иначе, — между делом сказал Эрик и принялся обязывать мертвую тушу.       Пьер поджал губы.       — Вы что-то сказали, мистер Хоггарт?       — Я? — Эрик нахмурился. — Я молчал, доктор Легран. Видимо, у вас начались какие-то слуховые галлюцинации. По возвращении в Берген я посоветую вам врача. Хорошего, разумеется, который умеет выполнять свою работу.       — Хоггарт, прекрати, — прошептал Магнус и искоса посмотрел на Пьера. — Доктор Легран, не слушайте его.       — Пустяки, мистер Олсен. — Пьер махнул рукой. — Продолжайте, мистер Хоггарт. Кажется, вы не закончили. Хороший врач, который умеет выполнять свою работу. Что ещё?       — Ещё? — Эрик усмехнулся. — Ещё он примерный семьянин. Жена, два сына. Ну, сами понима… — Он коротко рассмеялся. — Ан-нет, не понимаете. Холостяк в тридцать два года. И почему же? Маленькое врачебное жалование или достоинство, которым вы не способны ублажить женщину?       — Хоггарт, ты забываешься, — прошипел Магнус.       — Ну же, доктор Легран, скажите нам с мистером Олсеном правду, — продолжил Эрик. — Обещаем хранить ваш секрет так же, как вы храните свой.       Пьер прищурился.       — Сказать правду? — спросил он и шагнул к Эрику, скрестив руки на груди. — Хорошо. — Пьер улыбнулся. — Иди к чёрту, ублюдок. Вот правда, которую ты заслуживаешь.       Лицо Эрика исказилось. Он искоса посмотрел на гарпун, лежавший под его сапогами, потом — на Пьера и, выдохнув, сказал:       — Однажды я убью тебя, Пьер Легран.       Магнус сглотнул. Потеснив его плечом, Эрик начал тащить тушу к нартам, и кровавый шлейф, тянувшийся за ним, был непременно предзнаменованием чего-то плохого.       Каспер Клаузер ненавидел разделывать тюленьи туши. Отвратительный смрад, грязь и любопытные собаки — его единственная и раздражающая компания на несколько часов. Каспер голыми руками срывал грубую тюленью кожу, а после аккуратно счищал мясо, толстыми кусками укладывая его на лёд. Обычно рядом крутился любопытный Луис, что-то спрашивал, бормотал, раздражал, но в то же время веселил Каспера, но сейчас тот сидел в палатке, шелестел тетрадью с арабскими иероглифами и нарочито громко вздыхал, словно ждал, пока Каспер сам его позовет. Каспер усмехнулся. Как будто Луис делал что-то полезное! Только жужжал докучливой мухой и топтал тюленью кожу, из которой Каспер собирался пошить перчатки. Мог бы, конечно, помочь, но капитан Хаген не дозволял.       Лайка громко заскулила, ожидая получить кусок мяса, и Каспер выругался, отбросив нож. Его что-то раздражало, не позволяя сосредоточиться на работе. Каспер осмотрелся: две освежеванные туши лежали рядом, собаки слизывали с костей остатки мяса, из зимовочного дома доносился скрежущий звук граммофона — Тиль, на пару часов освобожденный от охоты, решил послушать одну из пластинок Бьорна. Каспер задумался: туши, скулящие собаки, музыка — он же… Тетрадь зашуршала громче. Чертов жужжащий мальчишка! Тот, кто постоянно отвлекал Каспера, теперь бы ему нужен. Каспер вымученно вздохнул.       — Эй, малец, — сказал он, посмотрев на палатку, — иди-ка сюда. Поможешь свежевать туши, пока докто’г Лег’ан на охоте.       Шелест тетрадных листов прекратился. Хороший знак? Каспер не знал.       — Капитан Хаген не разрешает, — сказал Луис и запахнул полы палатки. Вот паршивец! Каспер криво усмехнулся.       — Г’азве тебе нужно его г’аз’ешение? Позавче’а ты ук’ал мой разделочный нож и вы’езал им кусок тюленины, а до этого…       — Я понял, прекратите, — сердито пробурчал Луис. Каспер нахмурился. — Но я не буду вам помогать, мистер Клаузер.       — И почему же?       — Вы… — Луис поджал губы. — Вы унизили меня перед капитаном.       Луис ожидал, что Каспер рассмеется, что назовет его болваном и пожелает заплесневеть в палатке, что будет долго припоминать ему этот поступок и что, в конце концов, расскажет об этом капитану, желая унизить ещё сильнее. Но Каспер не рассмеялся и не оскорбил. Вместо этого он пододвинулся ближе и, приоткрыв полы палатки, спросил:       — Унизил? Как?       Луис затравленно на него посмотрел.       — Вы сказали капитану, что я боюсь собак.       Каспер нахмурился.       — А ты г’азве не боишься?       — Боюсь, но капитан Хаген не должен об этом знать. Он должен думать, что я смелый, и умный, и рукастый. Он не должен разочароваться во мне, мистер Клаузер. — Луис пристально на него посмотрел. — А вы…       Каспер, наконец, рассмеялся.       — А вы смеетесь, — продолжил Луис и отвернулся.       — П’ости, малец, п’ости, — сказал Луис и похлопал по колену. — Иди-ка сюда. — Луис качнул головой. — Иди-иди. — Каспер аккуратно выволок его наружу. — Слушай меня, малец, я знаю капитана Хагена уже т’индцать лет. Я был коком, пока он был юнгой, мат’осом, шту’маном и, наконец, капитаном. Я бы не назвал нас п’иятелями, но мы уважаем д’уг д’уга, несмот’я на мелкие склоки. И знаешь, что я понял за т’инадцать лет?       — Что?       — Что капитан Хаген не умеет г’азоча’овываться в людях. Он может запугивать, но никогда не накажет по-настоящему. Он су’овый, но сп’аведливый, и он не будет насмехаться над тобой только потому, что ты боишься собак или не умеешь свежевать туши. К тому же, капитан уже г’ешил п’исмот’еть за тобой. Г’азве это не повод для го’дости, а?       Луис усмехнулся.       — Повод, мистер Клаузер.       Каспер фыркнул.       — Зови меня Каспе’ом, — сказал он, и Луис изумленно на него посмотрел.       — Можно?       — Можно, — передразнил его Каспер и снова взял нож. — И кончай сидеть в палатке, болван, не то заплесневеешь.       Луис расхохотался. Своим смехом он случайно разбудил Тиля, и тот, одевшись, решил сменить Пьера чуть раньше.       В зимовочном доме мягко играл седьмой вальс Шопена. Бьорн Йенсен только выглядел невоспитанным увальнем. На самом же деле, он был искусным ценителем классической музыки, которой заслушивался ещё в «Вестборге», и привёз с собой граммофон с пятнадцатью разными пластинками. Сам Бьорн слушал их исключительно утром, разбавляя мысли о тяжелой работе французскими или итальянскими нотами, а остальные ставили его пластинки вечером, собираясь за громкой игрой в карты.       — Эй, Магнус, — сказал Сухраб и потер рассеченную бровь: неудачное падение с нарт, закончившееся для Сухраба двумя швами, — я видел морских леопардов.       — Серьезно? — Магнус аж подпрыгнул, на миг показав карты. Сухраб усмехнулся. — Где?       — На восемьдесят третьей широте.       — Восемьдесят третьей? — Магнус нахмурился. — Вы же… — Поняв, зачем его отвлек Сухраб, он выругался и отбросил карты. — Хитрый иранец, — прошипел Магнус под дружный хохот.       — Я перс.       — А разница? — Магнус постучал по столу пальцами. — Персия стала Ираном, персы — иранцами, а…       — Я не иранец, — глухо сказал Сухраб, и Магнус смолк. — Я перс. А если чертов Пехлеви решил, что в Персии совсем не осталось персов, это не значит, что я стал иранцем.       Магнус пожал плечами.       — Хорошо. — И начал перебирать карты. — Перс — значит перс. Я норвежец, Лонгрен — финн, Тиль — немец, Эрик — англичанин, доктор Легран — француз. Этакая солянка, но без оливок. А хотя, — Магнус внимательно посмотрел на сонного Луиса, — Луис будет нашей оливкой.       Каспер тихо фыркнул. Луис, поглощенный «Отверженными», не обратил на слова Магнуса никакого внимания. Вальс Шопена доиграл, граммофон неприятно заскрежетал, и Тиль, сидевший рядом с ним, поморщился. Убрав пластинку, он, не раздумывая, поставил следующую, и в зимовочном доме заиграл Шуберт — любимый композитор Бьорна. Как раз вовремя: дверь распахнулась и на пороге, отряхиваясь от снега, замерли Бьорн и Арне. Каспер незаметно перекрестился.       — Вы задержались на три часа, — сказал Лонгрен, отложив карты. — Что случилось, капитан?       — Треснуло полозье, и мы вели собак за собой, потому что нарты оказались бесполезны. — Арне сбросил меховую куртку и поморщился от боли в плече.       — Двенадцать миль пешком, — продолжил Бьорн. — Холодно, как у ведьмы за пазухой.       Лонгрен кивнул.       — Что с плечом? — спросил он, заметив, как Арне неуклюже снял рубашку, чтобы растереть кожу. — Обморожение?       Арне качнул головой.       — Пустяки, Лонгрен, — сказал он и снова завернулся в меховую куртку. — Баня занята? Мне нужно отогреться.       — Доктор Легран, — сказал Тиль, подкрутив граммофон. — Он сильно нервничал в ваше отсутствие, капитан, и мы посоветовали… — Арне хлопнул дверью. — Капитан?       Сухраб и Бьорн насмешливо переглянулись.       Баню — единственное место для уединения от смеха и храпа (Арне запретил Бьорну здесь спать) — они выложили под толстыми глыбами льда и изнутри обшили промасленным деревом, способным удержать тепло. Два примуса трещали в углу и отбрасывали играющие на потолке тени. Воздух приятно похрустывал, древесина пахла терпкой смолой, термометр, заботливо одолженный Сухрабом, показывал тридцать восемь градусов выше нуля. Пьер сидел на скамье, прикрывшись одним полотенцем и не боясь, что кто-то постучится. Сухраб, Лонгрен и Магнус были увлечены картами, Тиль — слушанием музыки, Каспер и Луис — чтением, Эрик валялся в палатке, а Бьорн и Арне…       Пьер нервно поджал губы. Если бы мог, он бы расхаживал в разные стороны, но баня не позволяла — именно поэтому Тиль посоветовал ему погреться, чтобы не нервировать остальных. Но Пьер не мог согреться. Он долго и пристально смотрел на каплю смолы, застывшую на потолке, и кусал губы, не в состоянии успокоить рой тревожных мыслей в голове. А если их нарты застряли? А если собаки выдохлись? А если они угодили в ледовую расщелину? А если они потеряли ориентиры — эти чертовы бамбуковые флажки? А если?..       В дверь постучали. От волнения у Пьера пересохло в горле, и он прохрипел:       — Занято.       А потом откашлялся, с трудом подавив тихий всхлип.       — Пьер, пожалуйста, — почти взмолился Арне, приоткрыв незапертую дверь. Пьер громко выдохнул. Секунда, — и он прижался к Арне, наплевав и на забытое полотенце, и на холод, струящийся по полу. Крепко обняв Пьера, Арне положил голову ему на плечо и улыбнулся: наконец-то рядом, наконец-то с Пьером.       Горячий воздух кудрявил волосы — остриженные, она завивались только на концах и забавно мялись под капюшоном, запах смолы приятно оседал в груди, капли пота лениво и незаметно скользили по спине Арне, но Пьер быстро стирал их пальцами. Мягко, но уверенно он разминал чужое плечо, и Арне постепенно таял под его касаниями. Руки Пьера были тёплыми, скользкими от мыла, которым он собирался вымыть волосы, и приятно разминали затекшие мышцы. Боль уходила, на Арне накатывала легкая сонливость, и он раскачивался, вызывая у Пьера улыбку. Нажав сильнее, чем нужно, и услышав тихое шипение, Пьер усмехнулся и нежно погладил Арне по мокрым волосам.       — Лучше? — спросил он и не воспротивился, когда Арне увлёк его к себе на колени. Тонкая граница в виде двух протертых полотенец ничуть не смущала — сказывались шестнадцать лет совместной жизни и кольцо на безымянном пальце, которое Пьер крутил, если сильно волновался, — и Пьер, усевшись удобнее, положил голову на плечо Арне.       — Да. — Тот невесомо поцеловал его в висок.       Пьер, переплетя пальцы с рыжиной, коснулся губами хмурого лба Арне, очертил поцелуями нос и, замерев дюйме от его губ, громко выдохнул. Арне прикрыл глаза и мягко поцеловал, мазнув языком по его нижней губе. Его руки заскользили ниже и мягко огладили грудную клетку, заставив Пьера рвано выдохнуть в поцелуй. Пальцы очертили рельеф дрожащих рёбер и осторожно коснулись полотенца — невидимой грани, которую собирался переступить Арне. Неожиданно он вспомнил, как прикоснулся к Пьеру впервые: трясущимися руками гладил худосочное тело, что-то шептал, пытаясь успокоить, и целовал, неумело и грубо, оставляя на молочной шее розовые отпечатки (они никогда ему не нравились: Арне считал, что его произведение искусства было не совместимо с животной похотью), — и коротко улыбнулся.       За шестнадцать лет Арне видел обнаженное тело Пьера тысячи раз, но сердце в его груди всегда трепетало, как в первый. Если бы мог, он бы увековечил его в масляных полотнах, мраморных скульптурах и витражах, обласканных утренним солнцем. Как художник, он никогда не встречал никого совершеннее Пьера: черты лица, углы обнаженного тела, пронзительные глаза, в которых Арне, если бы потребовалось, мог сгореть дотла. Как моряк, единственной страстью которого должен был быть только открытый океан, он теснил его бурные воды и подолгу смотрел на собственную гавань: бронзовые оливковые деревья, ухоженный причал, на котором резвились дети, шелест волн и неуловимый аромат перетёртой с мёдом вишни. Гавань, похожая на дом. Гавань, являвшаяся его домом.       Пальцы Арне легко пробрались под полотенце. Пьер вскрикнул, но его вскрик быстро смешался с горячим поцелуем и терпким воздухом, жалящим обнаженную спину. Арне скользил рукой медленно и целовал Пьера в шею, заставляя его нетерпеливо поджимать губы и царапать спину Арне короткими ногтями. Глаза Пьера подёрнулись странной пеленой, и тихий стон послужил её окончанием. Пьер смазано поцеловал Арне в щёку и обмяк в его руках, притеревшись щекой к плечу.       Они молчали, но в головах уже не кружились тревожные мысли. Примус кряхтел и пощелкивал, словно настоящий камин, и Пьер, прикрыв глаза, на миг оказался в их доме на Харекс-гейте: гостиная пропахла яблочным штруделем, который каждое воскресенье пекла Эмма, среди вороха диванных подушек — подарки от Розалинд Грин, которая, по своим же словам, знала толк в уюте, — дремала Альма, рядом, ища её, крутилась любопытная Аста, ухоженный сад, в котором Пьер и Арне пили зелёный чай, пестрил цветущими каштанами и ярко-жёлтой мимозой, а среди деревьев весенними трелями заливались птицы. Пьер ждал этой весны, но пока она была только картинкой, умело отрисованной его памятью.       — Арне, — сказал Пьер и вскользь посмотрел на Арне, — когда вернёмся в Анденес, купим канарейку?       — Канарейку? — Арне нахмурился. — Чтобы она гремела клеткой и трещала по утрам? — Пьер кивнул. — Хорошо. Только поселим её в твоей спальне.       Пьер пожал плечами.       — Что же, мне придётся ночевать в своей постели, — сказал он, и Арне цыкнул. — Ну… Эй! — Арне ущипнул Пьера за бок, и тот рассмеялся, несильно ударив его по руке. — Всё-всё, я понял, — отсмеявшись, сказал Пьер и прижал ладонь Арне к своей груди. — И что значит: «в твоей спальне»? Теперь у нас есть только наша спальня, Арне. Моя станет комнатой для Луиса.       — Разве мы не можем поселить его в саду? — насмешливо спросил Арне, и Пьер толкнул его локтем в бок. Арне рассмеялся. — Хорошо-хорошо, Пьер, ты прав. Превратим твою спальню в… детскую?       Пьер задумался.       — Звучит странно, — сказал он, и Арне кивнул. — Но Луис действительно ребёнок, а значит, моя комната будет детской. По крайней мере, пока он не выберет университет и не переедет от нас за тысячи миль. Этого же боятся все родители?       — Ага. — Арне качнул головой. — А кто поведёт его к алтарю, если он вдруг решит жениться? Обычно это делают матери.       Пьер кивнул.       — Воспитание — это сложно, — сказал он. — И как Грины решились завести детей?       — А Ришары?       Переглянувшись, они тихо фыркнули.       Солнце ярким кругом зависло над горизонтом, заставляя щуриться и означая только одно: настало время натирать лыжи воском, подшивать меховые куртки, чтобы защититься от противного стылого ветра, и запрягать любопытных лаек в нарты. Аста, словно предчувствуя скорый уход хозяина, крутилась рядом с Арне, поскуливала и мокрым носом тыкалась в его ладони. Арне хмурился и шутливо прогонял Асту, но та сразу же возвращалась и, переступая с лапы на лапу, тихо тявкала, пытаясь привлечь внимание Арне.       Арне тихо выдохнул. Отложив иглу и нить, он внимательно посмотрел на Асту и, заметив её жалобный взгляд, похлопал её по толстому боку. Аста счастливо заскулила, притерлась ближе, и Арне, несмотря на разложенные на столе куртки и варежки, молча поднял её, усадив на колени. Аста снова тявкнула. Бьорн, шутливо щелкнувший её по носу, рассмеялся. Каспер, увидев нос Асты рядом с тарелкой с недоеденным жаркое, цыкнул и покачал головой. Бьорн усмехнулся. Он знал, что Каспер недолюбливал собак за слюни и грязь, но сделать замечание капитану он бы не решился никогда. В отличие от Пьера, которому капитан, по словам Каспера, подчинялся беспрекословно. И почему? — спросил однажды матрос. Потому что он в’ач, че’т тебя г’азде’и!       — Эй, Аста, перестань! — воскликнул Пьер, когда она попыталась стащить со стола иглу. Снова заскулив, Аста жалобно посмотрела на Арне, но тот только пожал плечами, молчаливо признавая правоту Пьера. Аста обиженно нахохлилась и, спрыгнув на пол, мягким калачом свернулась в углу. Бьорн тихо фыркнул.       — Она похожа на нашего капитана в детстве, — сказал он, и Арне нахмурился. Он не позволял Бьорну шутить о «Вестборге» или о его отношениях с Пьером в присутствии тех… Арне осмотрелся: за столом были только он, Пьер, Бьорн, Лонгрен и Сухраб. Эрик и Магнус, покончив с шитьем, занялись нартами и собаками, Тиль помогал им, предпочтя душной комнате морозный воздух, а Каспер вышел, чтобы с Луисом заняться поздним ужином. Арне мог быть спокоен: никто бы не узнал.       — И чем же? — спросил он и положил тяжелую от мыслей голову Пьеру на плечо. Тот осторожно погладил его по волосам, своими касаниями снимая напряжение уходящего дня. Арне сонно улыбнулся и прикрыл глаза.       — Если ты проигрывал в карты…       — Или в шахматы, — услужливо подсказал Сухраб.       — Да, или в шахматы, то уходил в комнату и дулся, пока я не соглашался переиграть. А если я не соглашался, ты играл со мной в молчанку ещё несколько часов.       — И кто побеждал? — спросил Лонгрен, лукаво улыбнувшись.       — Конечно я! — воскликнул Бьорн и случайно выронил иглу. — Черт. — Он зашарил руками по меховой куртке. — В детстве Арне был слишком болтливым, чтобы молчать хотя бы десять минут.       Лонгрен усмехнулся.       — Точно-точно! — мигом согласился Сухраб, но Арне только фыркнул. Слушая тихий треск примуса, болтовню Бьорна и приглушенное дыхание Пьера, он улыбался, не имея никакого желания с ними спорить. Сухраб пошутил, и Пьер рассмеялся, ни капли не побеспокоив сон Арне. Он что-то сказал, но Арне не услышал и только сильнее притерся носом к плечу Пьера. Почувствовав теплую ладонь Пьера в волосах, он улыбнулся.       Ужин закончился рано. Перед тяжелым походом требовался хороший отдых, и уже через пятнадцать минут, поблагодарив Каспера и Луиса, все разошлись по палаткам. Кто-то закурил, кто-то — как, например, Бьорн, способный спать в любую погоду, — заснул сразу, сотряся своим храпом полы палатки, кто-то долго ворочался, а кто-то, зажав карандаш, зашуршал тетрадными страницами. Пьер не зажигал лампадку, боясь потревожить поверхностный сон Арне, и писал, прищурившись на один глаз. Выглядело забавно, и Арне сказал об этом, напугав Пьера. Пьер выдохнул, быстрым поцелуем клюнул Арне в нос и, прошептав что-то наподобие: «Тю, я думал, ты уже спишь», начал быстро писать. Огрызок карандаша приятно царапал бумагу, и Арне, прикрыв глаза, прижался к Пьеру со спины.       — Пьер?       — М?       — Луис спросил меня, боюсь ли я смерти.       Скрип каранадша по бумаге прекратился.       — И что ты сказал?       — Я…       Арне сглотнул. Не боюсь, конечно, не боюсь. Но разве он не боялся? Арне с самого детства слышал пожелания о смерти. От Ингрид. От Филиппа. От Симонса. Он знал: они бы выдохнули с облегчением, если бы однажды Арне взял табуретку или отцовскую острую бритву. Но Арне не решался. Пышущий наигранной смелостью, он боялся. Но боялся не смерти. Отнюдь. Арне боялся, что на его могиле никогда не будет цветов. Что Филипп Хаген похоронит его под безымянным крестом, только бы отмыться от позора, который ему принёс Арне. Что никто и никогда не навестит его. Что его забудут, как забывают о детях-сиротах. Арне всю жизнь хотел быть значимым, хотел быть полезным для окружающих, хотел, чтобы его любили. Хотел, а после случайно встретил Пьера и уже не боялся умереть.       Теперь Арне боялся, что умрет тот, кто показал ему его значимость.       — Я промолчал, — сказал Арне, и Пьер кивнул. — Это плохо?       Пьер тихо выдохнул. Убрав тетрадь и карандаш, он обнял Арне и прошептал:       — Нет. Я бы тоже промолчал.       Арне улыбнулся. Прикрыв глаза, он задышал глубже и спокойнее и не заметил, как Пьер коротко поцеловал его в лоб.       Двадцатого октября тысяча девятьсот двенадцатого года семь участников полярного похода — Тиль Веббер, Бьорн Йенсен, Эрик Хоггарт, Магнус Олсен, Пьер Легран, Арне Хаген и Лонгрен Корхонен — выдвинулись в путь. От центра Антарктиды их отделяло семьсот двадцать миль.