Le Solitaire

      Снег хрустел, рассыпался, лопался и неприятно чавкал под лапами ездовых лаек, тянувших нарты. «Фрамхейм» остался позади — тридцать миль к северу, которые участники похода споро преодолели за шестнадцать часов. Через три часа — по расчетам Арне, конечно, который, боясь скорых штормов и буранов — погода на леднике была такой же непредсказуемой, как английский нрав Эрика Хоггарта, — без отдыха гнал собак к следующему «лагерю» — их ждал привал. «Угловой» лагерь Арне и Лонгрен заложили на меридиане мыса Крозе, рассчитывая подняться по крутому и неизвестному леднику. Ледяные трещины бороздили его, словно морщины — лицо усопшего, но этот ледник — чертово плато, как позже обозвал его Лонгрен, — был единственным путем к девяносто градусам Антарктиды.       — Капитан! — неожиданно крикнул Магнус и лыжной палкой — с лыжами Магнус, несмотря на поврежденное акулой плечо, управлялся вполне хорошо — указал на острый угол палатки, припорошенной снегом. Арне кивнул.       — Привал, — сказал он, и собачье сопение сменилось радостными криками: восемнадцать часов пути по скользкому и колючему снегу было вознаграждено суточным отдыхом.       Установив палатку, достаточно широкую, чтобы Бьорн не ворчал о том, что Эрик или Магнус его снова притесняют — Эй, Йенсен, а может, дело в гимнастерке? Нет, мистер Олсен, конечно, нет! — Лонгрен похлопал по боку любопытную лайку (выпущенные из упряжки, они наскакивали друг на друга, поскальзывались, лаяли и щелками слюнявыми пастями, пока Магнус не бросил им замерзшей тюленины — скулеж сразу же сменился громким чавканьем) и ловко вскрыл продовольственный ящик, привязанный к полозьям нарт. Десятки консервов отразили полярное солнце, и Лонгрен прищурился, прикрыв глаза ладонью. Пальцы задрожали от холода, и он надел отброшенные к нартам варежки. Лонгрен осмотрелся: Тиль продолжал отвязывать нетерпеливых собак, Арне и Магнус, держа на пустом ящике секстант, определяли широту, Пьер и Бьорн, то ли переругиваясь, то ли перешучиваясь (скорее, второе, потому что уже несколько дней Бьорн смотрел на Пьера с лукавым прищуром, как бы говоря: «Я знаю то, чего не знают остальные»), лыжами и лыжными палками очерчивали границы будущего лагеря, и только Эрик — Лонгрен сердито поджал губы — болтался без дела, пока Арне был занят и не замечал его.       — Эй, Хоггарт, — сказал Лонгрен, и Эрик внимательно на него посмотрел. Его хмурое лицо посерело окончательно, напомнив Лонгрену горные породы, которые увлеченно собирал Сухраб. — Помоги мне с провиантом.       — Я… — Эрик откашлялся. Я не кок, мистер Корхонен, собирался сказать он, но, заметив суровый взгляд Арне, продолжил: — Хорошо, мистер Корхонен.       Лонгрен сухо улыбнулся.       Через пятнадцать минут, покончив с работой и молитвой — Магнус настаивал, а Арне не противился, — по консервам застучали вилки, зашуршали упаковки сухого молока, которое каждый разводил крутым кипятком, и горького шоколада — единственной радости для Бьорна, обожавшего сладости.       — Не кормите её, мистер Веббер, — сказал Арне, заметив, как Тиль аккуратно подкармливал остатками пеммикана юркую лайку. Тиль тихо фыркнул.       — Простите, капитан, — сказал он и отогнал других собак, — ничего не могу с собой поделать. Я оставил в Берлине своего лучшего друга, бульдога Берроуза, и уже соскучился. Не сомневаюсь: моя сестра за ним присмотрит, но ужасно откормит, и Берроуз превратится в маленького поросенка.       Бьорн коротко усмехнулся.       — Взяли бы его с собой, мистер Веббер. Одной собакой меньше, одной больше. Какая разница, если бы мистер Клаузер кричал на всех одинаково?       Переглянувшись, Тиль и Бьорн рассмеялись.       — Вы правы, Йенсен, — сказал Тиль и взболтал горячее молоко. — Но Берроуз слишком стар. В день моего возвращения ему будет уже пятнадцать лет.       Бьорн присвистнул.       — Как нашему Луису, — сказал он, и Тиль кивнул.       Казалось, этому человеку жалость была несвойственна: тучная фигура не контрастировала с лицом, по обыкновению задумчивым и хмурым, но сочувствие, с которым Тиль относился к брошенным животным и покинутым сиротам, заставляло чужие сердца — особенно женские, поэтому, по словам Бьорна, Тиль был настолько известен и почитаем среди женщин, — сжиматься. Тиль никогда не ругал мелких воришек — наоборот, отдавал им и свежий, только купленный хлеб, и масло, и бутылку молока, не прогонял брошенных кошек и не отстреливал собак, пытавшихся пробраться в его сад. Тиль жалел каждого, кто в этом нуждался, и никогда не отворачивался, если рука чахоточного прикасалась к его парадному мундиру. Как две капли воды, он походил на Пьера, но если Пьер помогал по долгу службы, то Тиль — по долгу совести.       Скормив остатки пеммикана скулящей лайке — Арне видел, но ничего не сказал, — Тиль неожиданно продолжил:       — Жалко мальца. Сначала потерять мать и сестёр, а потом лицом к лицу встретиться с тем, кто над ними надругался, — это ужасно. Хорошо, что вы пришили этого чертового Краммера, капитан. — Арне от его слов вздрогнул: никогда прежде он не слышал, чтобы Тиль так выражался.       — Пришил? — воскликнул Бьорн, предпочитавший не лезть за словом в карман — привычка, оставшаяся в нём со времен «Вестборга». — Тю, мистер Веббер, что за выражения? Здесь дамы, — он вилкой указал на Лонгрена, и тот цыкнул. — Поберегите нежные уши Лонгрена Корхонена.       Магнус рассмеялся. Лонгрен громко выдохнул.       — Вам бы тоже не помешало поберечь ваши уши, мистер Йенсен, — сказал он, и Бьорн прищурился.       — Что? Зачем? Я… Эй! — воскликнул он, когда Лонгрен смахнул в его головы меховой капюшон и дёрнул за ухо. Теперь рассмеялись остальные. — Хватит! Хватит! — Подскочив, Бьорн спрятался за смеющегося Арне. — Капитан, помогите. До моих ушей домогается хитрый финн!       Не выдержав, Магнус рассмеялся громче и случайно подавился. Закашлявшись и резко схватив Бьорна за рукав, он повалил его на лёд, в свору любопытных собак, и громкий хохот смешался с жалобным визгом — причём непонятно, кто визжал громче: радостные собаки или обслюнявленный Бьорн.       Чертов ледник громадным куполом возвышался над оставленной палаткой — привал кончился, собаки снова тянули нарты, а лыжи скрипели, дробя снег. Десятки миль гладкого льда рассыпались колючими хлопьями, слепили и неприятно пробирались под меховые воротники. Стылый ветер не щадил: обжигал неприкрытые щеки, кусал замерзшие пальцы, если кто-то случайно снимал варежки, и громко свистел, заставляя Бьорна или Лонгрена останавливать собак. Днём ранее каждый шёл на лыжах — нестройной шеренгой они пробирались через мелкие ледники и неглубокие трещины, зазывающие любопытных собак. Теперь — Бьорн и Лонгрен стояли на нартах, сдерживая нетерпеливых и скулящих лаек. Ветер заносил их снегом, и собаки, повинуясь вожаку, пытались вырваться из-под упругого потяга. Бьорн и Лонгрен сердито кричали, и собаки успокаивались, чтобы через минуту снова защелкнуть пасть на шлейке соседа.       — Это невозможно! — прошипел Бьорн и дёрнул потяг. Собаки остановились и начали обнюхивать притоптанный лыжами снег.       — Что случилось?! — крикнул Арне, опустив с лица воротник. Бьорн нахмурился: несмотря на угол в шестьдесят градусов, лыжники шли быстрее собак, подтягивая друг друга за лыжные палки и останавливаясь только для того, чтобы споро перевести дыхание. Бьорн качнул головой, и Арне кивнул.       Закрыв лицо воротником, он подтянул Магнуса выше, к опасной расщелине, и крепко удержал за повреждённое плечо. Магнус поморщился, но промолчал и, обогнув ледяную трещину, догнал Тиля. Они аккуратно шли друг за другом: Тиль, как самый опытный полярник, начинал строй и, сверяясь с картой, начерченной Арне, прокладывал остальным путь; за Тилем шёл Пьер (как бы ни ворчал Эрик, но он отлично стоял на лыжах и маневрировал не хуже Лонгрена), потом — Эрик, никогда не просивший у Пьера помощи и обходивший ледяные трещины в дюйме от края, за Эриком — Магнус, иногда отстающий, иногда — пытавшийся обогнать Эрика, и замыкал ряд, наконец, сам Арне. Как капитан, он следил и за лыжниками, и за собачьими упряжками, готовый, в случае чего, сменить и чужие лыжи, и Лонгрена или Бьорна, стоявших на полозьях нарт.       — Аккуратнее! — неожиданно крикнул Лонгрен и несильно ударил задумавшегося Бьорна по плечу. Тот вздрогнул и, дёрнув потяг, остановил собак в нескольких дюймах от трещины. Слезши с нарт, Лонгрен вздёрнул Бьорна за воротник и прошипел: — Йенсен, черт тебя раздери, ты что, задумал угробить собачью упряжку?!       Бьорн сглотнул.       — Нет…       — Не слышу!       — Нет, мистер Корхонен, — прохрипел Бьорн и еле удержался на полозьях, когда Лонгрен резко отпустил его. Но отпустил не по своему желанию: за спиной остановился Арне и сильно сжал его плечо.       — Лонгрен, — сухо сказал он, и Лонгрен поморщился, — перестань.       — Капитан, он…       — Перестань.       Под внимательным и холодным взглядом Лонгрен мигом стушевался и только кивнул, отступив к нартам.       — Йенсен, — продолжил Арне, и Бьорн тихо выругался, — надень лыжи и отдай упряжку Хоггарту.       Бьорн ошарашенно на него посмотрел.       — Хоггарту?! — воскликнул он и качнулся на полозьях. Собаки тявкнули. — Хоггарту? — уже тише сказал он, и Арне прищурился. — Но, капитан, он…       — Надень лыжи, Бьорн, — Арне сжал лыжную палку до скрипа дерева, — и отдай чертову упряжку Хоггарту.       Бьорн сглотнул.       — Да, капитан.       Щелкнув карабином и ловко спрыгнув на снег, Бьорн искоса посмотрел на усмехнувшегося Эрика и молча бросил ему потяг. Встав на лыжи и оттолкнувшись палками, он случайно задел хмурого Лонгрена плечом и сердито поджал губы, услышав тихое: «Прости, Йенсен».       Бьорн словно снова оказался в «Вестборге»: ни друзей, не считая, конечно, ехидного малыша пэдди, ни семьи, которая с детства лелеяла Бьорна за каждый шаг, ни сочувствующих гувернеров, отпускавших с урока пораньше, как только у Борна начинала болеть голова. Для Бьорна «Вестборг» стал настоящей тюрьмой — надзиратели в лице Симонса, липкая каша в грязном обеденном зале, узкая, скрипящая постель, — но он никогда этого не показывал. Рыжий малыш пэдди — чертов Хаген, как называл его Симонс, — уличал в нём бездельника, пригожего только для игры в карты, Пьер — шутника, над шутками которого никто не смеялся, а крошка Жюли (Бьорн до сих пор видел в ней ту испуганную малышку) — медведем, но медведем плюшевым, а не голодным и злобным. Бьорн презирал «Вестборг». Как презирал матросов, выбиравших дешевое вино вместо вахты. Как презирал Хоггарта, почитавшего только капитана Хагена. Как презирал Лонгрена, не разобравшегося в ситуации и вздёрнувшего его, словно никчемного школьника. Но Бьорн никчемным не был. Он дослужился до звания второго машиниста, он покорил с Арне Северо-Западный проход, он мог подменить капитана или штурмана. Он, чёрт возьми, был другом Арне с самого детства! И если этого не видели Лонгрен или Эрик, который на «Солитёре» замечал только капитана или Магнуса, то — пожалуйста! — Бьорн бы не стал им ничего доказывать. По крайней мере, сейчас, когда на кону стояло покорение Антарктиды.       — Эй, Бьорн, — тихо сказал Пьер, но Бьорн его услышал. Улыбнувшись одними глазами, он продолжил: — Гляди-ка, — и лыжной палкой указал на участок ледника, поросший бледной травой. На самом деле, Бьорн не удивился — он знал, что среди вечных льдов нередко можно встретить крошечные цветы, — но для Пьера (ради Пьера) показательно схватился за грудь и прошептал: «Боже мой!», заставив его рассмеяться. На его смех обернулся Тиль.       — Что?.. — нахмурившись, начал он, но, заметив крошечные бледно-жёлтые цветы, смолк и улыбнулся. — Доктор Легран, вы знаете, что это за растение? — спросил он, и Пьер качнул головой. — Колобантус кито, — продолжил Тиль и, опершись о палки, осторожно спустился к каменистому участку. Сорвав три цветка и получив изумленный взгляд Магнуса — тот шёл, глядя на лыжи, и наткнулся на замершего Бьорна, — он подошёл к Пьеру и раскрыл ладонь. Маленькие бутоны трусливо прижались к острым листьям и осыпались крошечной пыльцой, затерявшейся в шерсти варежек. Пьер, сморгнув с ресниц липкий снег, осторожно взял цветок и, раскрыв размякшую от холода тетрадь — она лежала в нагрудном кармане, чтобы Пьер сразу мог её достать, — положил его между исписанных страниц.       — Для жены? — улыбнувшись, спросил Тиль.       — Для капитана Хагена, — усмехнулся Бьорн, и Пьер цыкнул. Тиль нахмурился.       — Для капитана?..       — Не слушайте его, мистер Веббер, — сказал Пьер, убрав тетрадь. — Капитан Хаген отчитал его, и он дуется.       — Я?! — воскликнул Бьорн, качнувшись на лыжах. — Никогда, доктор Легран! Слышите меня? Никогда! — Пьер тихо рассмеялся. Сначала Бьорн поджал губы, потом хитро улыбнулся и, зачерпнув снег, бросил его в Пьера.       — Эй! — Пьер изумленно на него посмотрел. Бьорн, опустив воротник, показал ему язык и сразу же получил снежком в плечо. Но не от Пьера, а от Тиля, который резво оттолкнулся палками и увернулся от крошечной ледышки.       — Нечестно! — Бьорн пригнулся, и снежок угодил зазевавшемуся Магнусу в грудь. — Двое на одного — нечестно! — снова воскликнул Бьорн и чуть не скатился по леднику к собачьей упряжке. Пьер вовремя удержал его, дёрнув за палки. — Я буду жаловаться!       — Кому? — отсмеявшись, спросил Магнус и бросил снежок в хмурого Эрика. Собаки радостно заскулили. — Капитану?       — Д-да, — как-то вяло сказал Бьорн и получил три снежка разом: от Пьера, Тиля и Магнуса. — Как дети малые, — продолжил он и, вылепив тяжелый шар, исподтишка бросил его в Лонгрена. Тот увернулся, и снежок глухо ударился о капюшон Арне. Бьорн трусливо пригнулся. — Ой…       Смех мигом стих. Магнус откашлялся и, загородив собой Бьорна, искоса посмотрел на Арне. Тот молча отряхнулся, переступил с одной лыжи на другую, чтобы размяться, и — Магнус приоткрыл рот в забавной «о», хотя никто этого не заметил, — зачерпнул снег. Магнус посторонился, повинуясь хитрому прищуру Арне, и Бьорн, все же прикрыв голову, получил пять снежков разом. Ледник содрогнулся от громкого хохота и заливистого лая, и только спустя пять часов — Арне хотелось управиться за три — они достигли его вершины.       Безбрежная ледяная пустыня расползлась на сотни миль. Ледник, названный Арне ледником Хейберга — в честь норвежского мецената, решившего спонсировать эту экспедицию, — стремительно уносился вниз и десятками крутых трещин, напоминавших хищные пасти, скользил под полозьями. Яркий круг солнца замер над горизонтом и холодными лучами отразился в безжизненном льду. На этой стороне ледника не было голых участков, заботливо укрытых редкими мхами, только хрустящий снег и маленькие следы — редкие пингвины забредали сюда, ища укрытия, но сразу уходили, гонимые неприветливым ветром. Из звуков — неразличимый шепот вечных льдов, обещавших отчаянным смельчакам скорую гибель. Подняться по леднику оказалось легко, спуститься, не угодив в расщелину?..       Арне поджал губы. Прищурившись, он потеснил остальных, застывших под ярким солнцем деревянными шахматными фигурами, и выудил из ящика запасной потяг. Металлический карабин обжёг пальцы, но Арне ловко пристегнул его к поясу куртки. Бросив потяг на снег, он сказал:       — Пристегните. Будем спускаться боком и по парам. Неправильно дёрнете потяг, и мы окажемся под тонной льда, понятно?       Остальные кивнули. Защелкнув карабин на поясе Пьера (Бьорн собирался пошутить, но промолчал), Арне искоса посмотрел на Магнуса, которому не досталось пары, и продолжил:       — Олсен, вставайте на нарты к Хоггарту.       Магнус кивнул. Потеснив хмурого Эрика, он привязал себя к замерзшим дугам, чтобы не упасть, и взялся за потяг. Собаки навострили уши.       — Сначала Лонгрен, — сказал Арне и подобрал лыжные палки. — Потом — вы. Держите дистанцию в семь футов. Если понимаете, что не справляетесь с собаками, попросите меня или Бьорна вас заменить. Ясно?       — Да, капитан, — сказали Магнус и Эрик.       — Хорошо.       Проверив карабин и сверившись с картой — следующий привал их ждал у подножия ледника, Арне что-то неслышно прошептал (вряд ли молитву, хотя ледники, несущие только смерть, вынуждали) и кивнул. Лонгрен свистнул, и собаки, прижав уши к заснеженным головам, начали осторожно спускаться по леднику. Нарты натужно скрипнули и заскользили вниз.       — С Богом, — всё же сказал Тиль.       Ледник недружелюбно лязгнул, сбросил с себя снежные оковы, отчего собаки испуганно заскулили, и содрогнулся. Гром разбившегося в трещине снега оглушил, и нарты остановились, замерев под уверенной рукой Лонгрена. Он чувствовал, как по спине скатывались крупные капли пота, но продолжал вести собак, осторожно огибая ложбины и расщелины. Снег скользил под замерзшими лапами, и лайки пятились боком, заставляя нарты заваливаться на правое полозье, а ящики и инструменты — жалобно скрипеть, перед тем как свалиться в снег окончательно. Лонгрен дёрнул потяг. Собаки остановились и принюхались. В двадцати футах от их лап снег, повинуясь невидимой руке ветра, собирался в странную воронку и, если Лонгрен прищуривался на один глаз, исчезал, бесшумно падая… Лонгрен нахмурился. Либо его обманывало солнце, либо толстым слоем снега ветер прикрыл ледяную трещину.       Лонгрен не мог рисковать. Он должен был обойти «воронку», но не знал — не понимал, — насколько же миль она расползлась под одеялом льда. Собаки могли оступиться. Могли скулящей гурьбой скатиться в ледовые лабиринты и никогда не выбраться. Могли утянуть с собой нарты и — Лонгрен сглотнул — самого Лонгрена без права на спасение. Капитан Хаген не спустится за ним. Арне, стоявший на верфи и смотревший на безмятежный «Солитёр», — возможно, но капитан Хаген, для которого самая смелая мечта должна был вот-вот обернуться явью, — никогда. Он бы придушил Лонгрена голыми руками, если бы того требовали несбыточные девяносто градусов Антарктиды, и Лонгрен в этом не сомневался. Как и не сомневался в том, что лёд перетрет нарты в щепки, если собаки дёрнутся снова. Лонгрен попытался обогнуть невидимую трещину аккуратно, но — будь то воля случая, Бога или разругавшихся Эрика и Магнуса — у него не вышло. Ледовый лабиринт поглотил собачью упряжку намного быстрее, чем он предполагал.       — Мистер Олсен, уберите руки, — прошептал Эрик и несильно ударил Магнуса локтем в бок. Магнус поморщился, но продолжил крепко держаться за дугу. Собаки осторожно ступали по леднику, не пытаясь вырваться из-под потяга. — Мистер Олсен…       — Перестаньте, Хоггарт, — прошипел Магнус и остановил собак. Как раз вовремя: среди опасного льда Магнус различил меховую куртку Лонгрена.       Эрик усмехнулся. С одной стороны, он был благодарен Магнусу за спасение и мог пожертвовать своей жизнью ради него, но с другой — Эрика неимоверно раздражала «дружба», завязавшаяся между Магнусом и Пьером. Эрик не понимал, как уважаемый в широких кругах моряк мог шутить, смеяться и есть за одним столом с французским доктором, способным только накладывать марлю и заваривать «лечебную» траву. Эрик считал Пьера бесполезной, пригретой на капитанской груди змеей, которая вот-вот должна была укусить и впрыснуть горький яд в кровь. Эрик видел в Пьере только предателя, не понимая, что в скором времени должен был стать предателем сам. Буквально за минуту Везувий уничтожил благородные Помпеи. Буквально за минуту Эрик Хоггарт чуть не уничтожил Лонгрена Корхонена.       — Вы лебезите перед доктором Леграном, потому что не знаете, что он зелёный, — прошептал Эрик, и Магнус удивленно на него посмотрел.       — Что?.. — Он быстро глянул на Пьера. — Вы лжёте, Хоггарт. Доктор Легран никогда бы…       Эрик скользко усмехнулся.       — И почему же он не женат?       — А почему вы не женаты, Хоггарт? — спросил Магнус, нервно сжав потяг.       — Я был женат, — солгал Эрик. — Но моя жена скончалась, и я согласился на пост машиниста на «Солитёре». А доктор Легран…       — Замолчите! — резко осадил его Магнус. — Доктор Легран! Доктор Легран! Никак не угомонитесь, а, Хоггарт? Что случилось? Вы ненавидите его, потому что он француз, или пытаетесь получить его внимание, потому что вы сам — зе…       Магнуса прервала хлёсткая пощечина. Эрик поморщился, обтёр руку и случайно отпустил потяг. Собаки, не видя перед собой Лонгрена и не чувствуя стальной хватки, бросились вниз и, скользя по льду, уже не могли остановиться.       Сосредоточенный, Лонгрен не услышал загнанное дыхание собак и скрип полозьев. Он почти обогнул расщелину, когда на него с грохотом налетела собачья упряжка. Собаки взвыли, лёд задрожал, и десятки фунтов снега обвалились, утягивая за собой нарты. Лонгрен попытался выбраться, но карабин заклинило, и он сначала ударился о нарты, чуть не раскроив голову, а после, разорвав куртку, скатился по собачьей упряжке вниз и крепко ударился о лёд. Раздался хруст — Лонгрен упал на правую руку, и нарты замерли над трещиной, опасно кренясь вниз. Собаки взвизгнули и забарахтали лапами, пытаясь отыскать твёрдый лёд. Две лайки, прокусив шлейку, упали к Лонгрену, чудом не свернув шеи, и, поскуливая, забились в ледяной коридор.       До подножия ледника осталось пять миль.       Арне быстро расщелкнул карабин и, не задумываясь о том, что мог легко упасть к Лонгрену, обвязал полозья кренившихся нарт одним концом крепкой веревки, а другой бросил к сапогам Магнуса.       — Олсен! — крикнул Арне на застывшего Магнуса, и тот, сглотнув, быстро привязал другой конец к нартам. Магнус свистнул, и собаки, натужно дыша, потащили за собой вторые сани. Лёд раскалывался, сыпался на свернувшегося Лонгрена, трещина ширилась, но нарты никак не выправлялись, продолжая крениться вниз. Арне выругался.              Взобравшись на ящики и тем самым заставив Тиля перекреститься, он прыгнул, и нарты скрипнули, слегка коснувшись полозьями земли. Арне сухо усмехнулся.       — Бьорн, помоги! — крикнул он, и Бьорн, над которым довлел не то страх, не то юношеский восторг — Арне достиг того, о чём рассказывал ему в «Вестборге», — ловко забрался на нарты. Под немалым весом — позже к ним присоединились Тиль и Пьер — нарты прогнулись и, коснувшись твердой земли, заскользили за собаками. Магнус сразу же остановил вторую упряжку.       Отдышавшись, Арне подобрался к краю и прищурился.       — Лонгрен? — позвал он и сглотнул, заметив безжизненное тело Лонгрена на льду. — Лонгрен! — крикнул он, и Лонгрен заворочался, прикрыв глаза. — Живой?       — Да, — прохрипел Лонгрен и поморщился от хруста в руке. — Рука сломана.       — Опять? — нервно пошутил Арне, но всё же выдохнул от облегчения.       — Сукин сын, — выругался Лонгрен и криво усмехнулся.       Арне тихо фыркнул.       Выудив из ящика привязь, одолженную у Джеффри Хьюза — в юношестве тот предпочитал покорять горы, а не девичьи сердца, — длинный трос и несколько карабинов, Арне сказал:       — Я спущусь за ним. — И начал спешно обвязывать куртку. Пьер остановил его, сжав плечо.       — Лучше я, капитан, — сказал он, и Арне нахмурился. — Лонгрену нужна моя помощь. Я перевяжу ему руку и подниму так, чтобы не было смещения. Это для его же безопасности.       — Доктор Легран, это…       — Не перечьте мне, капитан, — твёрдо сказал Пьер, забрав карабин. Арне на секунду опешил. — По крайней мере, не сейчас.       Арне устало кивнул.       Осторожно ступая по шершавой ледяной расщелине, Пьер легко скользил вниз, не замечая обеспокоенных взглядов Тиля и Магнуса. Один — волновался за то, как бы единственный доктор в их походе не пострадал сам, другой — винил себя в том, что нарты упали в щель, а Лонгрен лежал со сломанной рукой. Бьорн, пересчитав и осмотрев собак, хмуро посмотрел на Эрика: тот стоял, локтями опершись на нарты, и «внимательно» следил за тросом, привязанным к гнутой дуге. Узел, завязанный Арне, выглядел безопасным, Эрик, насвистывающий какую-то английскую песенку, — нет, и Бьорн, несмотря на склочный характер Эрика, сказал:       — Подмени-ка Тиля, Хоггарт.       — Капитан поручил мне приглядывать за тросом, — сказал Эрик и щелкнул по замерзшему узлу. — Доктор Легран может упасть, если с ним что-то случится. Я не хочу, чтобы наш единственный доктор свернул шею. — Эрик насмешливо прищурился. — А вы, Йенсен?       Придушить бы тебя, подумал Бьорн, но вслух продолжил:       — Нет, не хочу.       Эрик по-звериному оскалился и снова щёлкнул по тросу — тот задрожал, и эта дрожь передалась Пьеру, резко вскинувшему голову. Три лица, завёрнутые в меховые капюшоны, забавно глядели на него сверху, и Пьер коротко улыбнулся. Заметив ледяной бугор, Пьер оступился — тот сразу же рассыпался снегом и припорошил Лонгрена, — и тихо выругался, схватившись за трос.       — Пьер, всё хорошо? — спросил Арне, от волнения назвав Пьера по имени. Но никто, кроме самого Пьера, этого не заметил.       — Да, капитан, — сказал Пьер и ловко спрыгнул на лёд. — Всё хорошо. — Он внимательно посмотрел на Лонгрена. — Эй, Лонгрен, вы как?       — Бывало хуже, — усмехнулся Лонгрен, прижав сломанную руку к груди.       — Я должен вас осмотреть.       Лонгрен кивнул. Поморщившись от боли, он позволил Пьеру осмотреть голову, затекшие плечи и замерзшие ноги.       — Сотрясения нет, вывихов тоже. — Пьер коснулся сломанной руки, и Лонгрен зашипел. — Простите. Я должен зафиксировать вашу руку, чтобы не было смещения.       Лонгрен кивнул и снова прижал руку к груди, как того попросил Пьер. Разрезав рукав меховой куртки ножом и вспоров шерстяную нательную рубашку, Пьер приложил к сломанному предплечью две деревянные дуги — запасные для нарт — и обвязал их три раза бечевой. Сделав из запасной рубашки повязку — Лонгрен взял её на случай, если кто-нибудь неожиданно провалиться в воду или под лёд, — Пьер повесил её на шею Лонгрена и вложил в получившийся «карман» перевязанную руку. Поправив разрезанный рукав, он спросил:       — Ну как? Удобно?       Лонгрен качнул головой. Он собирался пошутить о порванной куртке, но неожиданно понял, что… это конец. Конец его путешествия к центру Антарктиды, потому что теперь ему предстоит вернуться в «Фрамхейм» к Сухрабу, Касперу и Луису. Предстоит коротать длинные полярные дни под пластинки Бьорна и ждать возвращения остальных. Лонгрен не увидит этого. Не увидит, как Арне расправит на девяностом градусе норвежский флаг. Не раскурит с ними подаренные королем папиросы. Не останется неясным пятном на фотографии, сделанной рядом с палаткой — опознавательным знаком для будущих путешественников-сорвиголов. Всё это: подготовка к отплытию, восемь месяцев в открытом океане, зимовка и двадцать три часа похода по льду — оказалось бесполезным. Сам Лонгрен, снова сломавший руку, оказался бесполезным. Какое-то чёртово…       — Проклятье, — прошептал Лонгрен, почувствовав, как странно защипало в глазах. Он не плакал, но незнакомая пустота неприятно царапнула изнутри.       — Что? — спросил Пьер. — Простите, я не расслышал.       Лонгрен только качнул головой.       — Всё отлично, доктор Легран, можем подниматься.       Пьер улыбнулся. Привязав Лонгрена к себе и поправив его руку, он неожиданно сказал:       — Я думаю, вы понимаете, что вам придется вернуться в «Фрамхейм», Лонгрен. — Лонгрен нехотя кивнул. — Но, пожалуйста, не думайте, что вы станете обузой. Или бесполезным. — Лонгрен коротко вздрогнул. Пьер что, действительно умел читать мысли? — Вы сделали для этого похода столько же, сколько другие. Если не больше, конечно. — Пьер начал осторожно поднимать Лонгрена к леднику. — И другие будут помнить об этом, я вам обещаю.       Лонгрен коротко улыбнулся.       — Спасибо, — сказал он и поморщился, услышав радостный визг Бьорна. За собаками, спрятавшимися в глубинах льда, спустились двое: Арне и Тиль.       Погода испортилась. Несмотря на полярный день — предвестник чего-то непременно хорошего, небо заволокло тяжелыми тучами, крупными хлопьями повалил снег. «Фрамхейм» заносило, словно тонкую палатку, и уже через пару часов входная дверь заскрипела под натиском ледяных объятий. Каспер, которому предстояло взять лопату и откапывать дверь, устало выдохнул. Отложив книгу и очки, он внимательно посмотрел на Луиса, аккуратно выводящего в тетради иероглифы, и Сухраба, старательно пишущего уже несколько часов. Монография, над которой он работал сначала на «Солитере», а потом — во «Фрамхейме», была почти готова, и Сухрабу оставалось только отнести её в издательство и поставить печать. Подсушив чернила, Сухраб потянулся — спина неприятно хрустнула — и заглянул в тетрадь Луиса.       — Отлично, — сказал он, и Луис улыбнулся. — Мистер Клаузер, я могу приготовить ужин, а взамен вы откопаете эту чертову дверь.       Луис тихо рассмеялся. Каспер, что-то проворчал, встал с дивана и, подобрав лопату, привалился к двери. Та не поддалась. Каспер выругался. Обтерев потное лицо — во «Фрамхейме» было жарко натоплено, — он спросил:       — Кстати, мисте’г Буха’и, когда вы возв’ащаетесь на сушу? Не ве’нетесь вов’емя, и ваша книжка окажется в п’имусе.       Сухраб тихо цыкнул.       — Я почти закончил свои исследования, Каспер, — сказал он, но всё же спрятал исписанные страницы в кожаной папке. Каспер усмехнулся. — И попросил матросов забрать меня двадцать четвертого октября. Издам книгу и отправлю вам открытку. Что скажете?       — Буду ждать, — ответил Каспер, и язвительности в его голосе хватило бы, чтобы переплюнуть Бьорна.       Сухраб незаметно показал ему язык. Луис улыбнулся.       Аста, гревшая толстое пузо у шкворчащего примуса, принюхалась и заскулила. Странно, но она чуяла приближение хозяина, попрощавшегося с ней пару дней назад. Тряхнув головой, Аста подлезла под руку кряхтящего Каспера и тихо тявкнула. Каспер лениво отогнал её. Аста зарычала, залаяла громче, заставив Луиса удивленно распахнуть глаза, и, как только дверь наконец открылась, выскочила наружу, чуть не утонув в снегу. Отряхнувшись, она снова принюхалась. Точно! Её хозяин. Не один. Но с кем? Со вторым хозяином? Нет, тот никогда так плохо не пах. С кем же?..       — Мать честная! — воскликнул Каспер и потеснил Асту. — Капитан, что случилось? Где… — Каспер испуганно сглотнул. — Где остальные? Неужели…       Арне качнул головой. Каспер выдохнул.       — Лонгрен сломал руку, — сказал Арне и усадил уставшего Лонгрена на диван. Луис помог ему раздеться и кликнул пропавшего Сухраба.       — Капитан? — Сухраб замер на пороге. — Что слу… — Заметив прижатую к груди руку Лонгрена, он кивнул. — Мы присмотрим за ним, капитан. Всё будет хорошо.       Арне только качнул головой.       Несмотря на начинающийся буран, он собирался выдвинуться в путь в тот же день. После скорого ужина — готовил Сухраб ничуть не хуже Каспера — и короткого отдыха в тепле, рядом с сопящей Астой Арне заглянул в гостиную, в которой Сухраб собирал вещи перед отплытием.       — Сухраб? — тихо позвал его Арне.       Сухраб выдохнул.       — Нет.       — Нет? — Арне устало привалился плечом к двери.       — Нет, я не встану на лыжи вместо Лонгрена.       — Я твой капитан, Сухраб, и ты не можешь ослушаться моего приказа.       Сухраб усмехнулся. Скрестив руки на груди, он внимательно посмотрел на Арне.       — Ты не только мой капитан, Арне. Ты мой друг. И как мой друг, ты хорошо знаешь о том, что я… не грезил этим походом как ты. Или Бьорн. Или Лонгрен. Я согласился только потому, что мог исследовать с вами Атлантику. Я не собирался вставать на лыжи и идти семьсот миль пешком. Это слишком опасно. — Сухраб поджал губы. — Я трус, Арне. Трус, который хочет вернуться домой живым. И я не готов рискнуть самым дорогим, прости.       — Я…       «Тоже» — повисло между ними неприятной тишиной. Тоже. Разве? Арне рискнул самым дорогим. Своей жизнью, Астой, Пьером, которого поклялся защищать от подобных Симонсу и Андерсу. Но что, если он не сможет защитить его от себя? От глупых амбиций и желаний, захлестывающих его, словно злобные волны? От мыслей о Хоконе и том, что кто-то преследует его, ходит кругами и следит, чтобы наброситься со спины? От кошмаров, холодящих внутренности? От неясных образов и силуэтов, нашептывающих о том, что Арне погубит Пьера собственными руками? Придушит, втопчет в землю, похоронит в саване льда…       — Арне? — Сухраб щелкнул перед его лицом пальцами, и Арне коротко вздрогнул. — Задумался? — Сухраб криво усмехнулся. Арне только пожал плечами. — Как капитан, ты можешь наказать меня. Но как друг… — Он поджал губы. — Я прошу только одного: понимания. И если по возвращении в Анденес ты не захочешь меня видеть, я пойму, честно.       Арне кивнул. Молчание кольнуло сильнее криков и ругательств, и Сухраб, прошептав тихое «Прости», отвернулся. Услышав, как скрипнула дверь — Арне ушёл, не попрощавшись, — Сухраб вздохнул и зажмурился. Возможно, он был той самой шестерней, которой недоставало механизму для слаженной работы. Возможно — нет. Сухраб этого никогда не узнает. Не будет думать об этом. Только глубокими ночами, наполненными одиночеством и дешевым вином, будет винить себя в случившемся.       Полярный день рассыпался искрами, громким хохотом Бьорна и заливистым лаем — в ожидании Арне собаки скакали по леднику, прятались под полозьями нарт и выпрашивали замороженную тюленину. Неожиданный отдых, превратившийся в двухдневный привал, — по словам Бьорна, капитан Хаген должен был появиться с минуты на минуту, — отлично развязал языки, и Тиль Веббер, на «Солитёре» казавшийся учтивым, но замкнутым, травил байки не хуже Бьорна.       — Шесть лет назад я посетил Париж. Безупречный, красивый и чистый город. Я понимаю вашу страсть, доктор Легран. — Пьер улыбнулся. — Я прибыл рано утром. Лавки и бистро были закрыты, и я решил заглянуть в церковь. Честно сказать, я понятия не имел, как подобает истинному джентльмену вести себя во французской церкви, поэтому решил повторять за другим прихожанином. Я слушал речь кюре и не понимал при этом ни единого слова. Неожиданно прихожанин поднялся с места. Я — за ним. Не успел оглянуться, как все разом расхохотались.       Магнус нахмурился.       — И почему же?       Тиль загадочно улыбнулся.       — После службы я подошел к кюре, чтобы объясниться. Он улыбнулся и сказал, что в ту минуту объявил о крещении ребёнка и попросил отца подняться с места.       Секунда, — и все, кроме Пьера, рассмеялись.       — Доктор Легран, — отсмеявшись, сказал Магнус, — неужели вам несмешно?       Пьер, переглянувшись с Тилем, усмехнулся.       — Мистер Веббер рассказал старый французский анекдот, — сказал он, и Бьорн раздасованно воскликнул: «Эй!» Тиль фыркнул и уже собирался рассказать новую байку, но Магнус неожиданно крикнул:       — Пингвины! — И десять любопытных глаз обернулись на его крик.       И действительно: в пятидесяти футах от подножия ледника отдыхала небольшая — Пьер, выглянув из-за плеча Магнуса, насчитал двенадцать птиц — группа пингвинов. Их бочковатые тёмные тела резко контрастировали с белизной льда, и если бы пингвины нежились рядом с морем, то стали бы отличной приманкой для голодных морских львов. Но здесь, среди колючего льда, под косыми лучами солнца, бояться им было нечего: морские львы не выпрыгивали из холодных вод моря Уэдделла, а группа полярников — даже любопытный Бьорн — не рисковала подходить ближе. Среди длинных остроконечных тел императорских пингвинов (сомнений быть не могло: на маленьких головах покачивались ярко-желтые перья) затесались детеныши: серые и пушистые, они забавно переступали с одной перепончатой лапы на другую, жались друг к другу, пытаясь согреться, и жалобно пищали, если кто-то из родителей оставлял их. Пингвины не суетились, лениво перекатывались с одного бока на другой и щелкали клювами, словно ожидая скорый обед. Через пятнадцать минут молчания — Бьорн даже не дышал, боясь спугнуть этих громадных птиц, — на леднике появились другие пингвины.       Переваливаясь, словно деревянные неваляшки, и хлопая длинными крыльями, они тихим гоготом встретили своих детенышей и, спрятав их между мягкими боками, начали кормить. На секунду писк сменился тишиной, а после — взорвался громким щебетом. Голодный детеныш, не дождавшись матери, пищал и крошечным клювом тыкался от одного пингвина к другому, но его сразу прогоняли, сердито хлопая крыльями. Сжавшись и спрятав голову под пушистым крылом, детеныш тихо пискнул и замолк, задрожав от холода.       — Неужели они прогнали его? — спросил Тиль, подперев подбородок ладонью. — Я слышал, что императорские пингвины заботятся о чужих детенышах.       — Или воруют их, — сказал Магнус и начал спешно копаться в продовольственном ящике. Среди консервов, упаковок шоколада и молока он отыскал засушенную сардину — рыбу, которую Арне взял как опознавательный знак для собак. Размочив её в горячем молоке и перетерев на маленькие куски, Магнус убрал острые кости и завернул сардину в платок.       — Что вы делаете, мистер Олсен? — нахмурившись, спросил Тиль. — Собираетесь кормить его?       Магнус кивнул.       — Олсен, это глупо, — неожиданно сказал Эрик, и Бьорн передразнил его тихим: «Глупо». — Сейчас ты накормишь его, а через пару дней он снова не дождется родителей и погибнет от голода. Или — ещё хуже — привяжется к тебе и будет преследовать до восемьдесят третьего градуса. Это… это смешно!       Магнус поморщился, но промолчал. Он знал, что капитан Хаген подобное никогда не поощрял. Арне старался обходить любопытных и бесстрашных детенышей стороной, боясь, что они могут увязаться за ним или судном. Только однажды, как помнил Магнус, капитан Хаген поступился своими убеждениями.       Их торговый фрегат мягко дрейфовал в Аравийском море, и душный полдень ознаменовался неожиданной встречей с самкой морского котика. Это юркое животное всплыло на поверхность и, как показалось экипажу, лениво нежилось в лучах зенитного солнца. Но впечатление было обманчивым: самка котика столкнулась со стаей игривых, но злобных косаток и, получив глубокие раны, обессилено всплыла на поверхность. Её перепуганный детеныш кружил рядом, выл и тыкался под окровавленные плавники. Самка умерла после полудня, и Арне приказал отгрести её грузное тело от фрегата и островов, чтобы не собирать рядом стаи акул. Детеныш жалобно пищал, метался от судна к телу матери и причмокивал, пытаясь отыскать молоко. И Арне сжалился. В четыре руки он и Магнус выловили детеныша и выкормили его на палубе. Котик шипел, вертелся и прятался среди пустых бочек, но в конце концов позволил похлопать себя по склизкому боку и уснул, раскинув плавники. Детеныш преследовал их фрегат несколько дней, а после, встретившись со знакомой стаей, оставил Арне и Магнусу пережеванную треску. Арне только усмехнулся, а Магнус понял: капитан Хаген не был таким жестоким, каким хотел казаться.       Держа свёрток перед собой, Магнус осторожно подполз к пингвинёнку и замер: детеныш встрепенулся и внимательно на него посмотрел. Он пискнул, попятился назад, но остановился, заметив в руках Магнуса перетертую рыбу.       — Не бойся, — прошептал Магнус, лёжа на животе.       Снег неприятно царапал горло, но он этого словно не чувствовал: изумлённо смотрел за тем, как пингвиненок щиплет кусочки рыбы и фырчит, если Магнус пытается подползти ближе. Ткнувшись клювом в пустой платок, детеныш пискнул и, нахохлившись, засеменил к громкой группе. Магнус улыбнулся. Боясь спугнуть стаю, он по-пластунски пополз назад, но замер, услышав, как снова пискнул пингвиненок. Тот остановился, прищурил маленькие глаза-бусины и хлопнул крыльями. Магнус удивленно выдохнул: детеныш звал его.       — Прости, но я… Я не твоя мама.       Пингвиненок непонимающе фыркнул. Он несмело шагнул к Магнусу. Снова. И снова. И раскрыл клюв, прося рыбы. Магнус широко улыбнулся. Сложив ладони лодочкой, он поднёс их к пингвиненку, и тот, забавно склонив голову, забрался в его шерстяные варежки. Прижав птицу к груди, Магнус гордо зашагал в лагерь и, не обратив внимание на хитрое улюлюканье Бьорна, снова начал толочь рыбу. Собаки, никогда прежде не видевшие пингвинов, заскулили и любопытно ткнулись в руки Магнуса. Пингвиненок пискнул, попытался спрятаться среди складок меховой куртки, и Магнус быстро отогнал пытливых собак.       — Я должен это сфотографировать, — насмешливо сказал Бьорн и щелкнул фотоаппаратом. Только через год этот кадр проявят в лондонском фотоателье, и он мигом разлетится по научным журналам с забавным комментарием: «Птицы одного цвета держатся в одной стае».       Магнус тихо фыркнул. Накормив пингвиненка, он укрыл его меховым рукавом и хлопнул любопытного Бьорна по руке.       — Вы пугаете его, Йенсен, — сказал Магнус, и Бьорн цыкнул.       — Как скажете, мамочка Олсен.       Тиль тихо рассмеялся.       Магнус покормил пингвиненка ещё два раза, прежде чем на вершине ледника выросла неясная фигура. Арне спускался полубоком, скрипел лыжными палками и уже через сорок минут оказался у подножия, стерев пот со лба.       — Капитан! — воскликнул Бьорн, чуть не повиснув у Арне на шее. — Олсен ослушался вашего приказа, капитан, — прошептал он, указав на дремлющего пингвиненка. — Он накормил детеныша императорского пингвина. Мы сказали ему, что это глупо. Но он не послушал. Представляете? Не послушал!       Магнус только покачал головой, ни капли не раскаиваясь в содеянном. Арне усмехнулся. Отложив лыжные палки, он уместился рядом с Магнусом и осторожно приподнял его рукав. Пингвиненок фыркнул, переступил с лапы на лапу и глубже зарылся в мех куртки.       — Мы не сможем взять его с собой, Олсен, — сказал Арне, и Магнус разом поник.       — Но, капитан…       — Нет, Олсен. — Арне качнул головой. — Это опасно. Он может повредить оборудование. Или собаки могут загрызть его. Отнеси его к группе. — Он указал на уходящих с ледника пингвинов. — Может, мы встретим их на обратном пути, и ты заберешь его с собой.       Магнус кивнул и не ослушался. Оставив сытого пингвиненка рядом с другими детенышами, он дождался, пока они скроются на горизонте, и принялся запрягать собак. Поход, несмотря на отсутствие Лонгрена, продолжился.       Шестьсот миль ледяной пустыни осталось позади. Каждые двадцать восемь километров пути — или семнадцать миль в сутки — оканчивались шестичасовым привалом в тёплых спальных мешках под тентом шерстяной палатки. Льды покачивались, словно под несуществующей ледяной стеной бурлили неизвестные воды, снег мягко скользил под лыжами, полозьями и собачьими лапами. Постепенно, но нарты пустели, пустые ящики гремели на каждом футе пути, а собаки грузнели, питаясь ничуть не хуже полярников. Из двадцати восьми собак, взятых в весенний поход, выжило двадцать семь: одну, ощенившуюся незадолго до выхода в путь, Бьорн застрелил из-за странного поведения, похожего на бешенство.       Взяв ружье и осмотрев оставшихся собак — одна болезненно подворачивала лапу, другая скулила из-за снежной слепоты, ещё две странно скалили пасти, — Арне выпустил их из упряжки и, отогнав от лагеря, пристрелил. Свежеванием четырех туш занялся Магнус: потрепанные походом шкуры он отложил в пустые ящики, кровяное мясо разрезал на крупные куски и скормил часть оставшимся собакам. Отдохнувшие и хорошо наевшиеся, они катались по снегу и играли со сдутым резиновым мячом, который взял Тиль. Над лагерем, словно над тёплым «Фрамхеймом», разносился запах жареного мяса — Бьорн, устав от консервов, решил приготовить остатки замороженной тюленины. Пьер вызвался помогать, и шкворчание тушившегося мяса нередко прерывалось громким смехом: Бьорн, пропахший керосином и кровью, вспоминал их долгие дни в «Вестборге».       — А вам, Йенсен, я бы посоветовал читать, а не передразнивать библиотекаря, — гнусавя голос, сказал Бьорн, и Пьер рассмеялся, вспомнив сморщенное лицо Симонса.       Теперь, по прошествии семнадцати лет, он внушал жалость, а не ужас, и напоминал отвергнутого всеми старика, а не посланника дьявола, как называли его пансионеры. В больнице Пьер не раз встречал ему подобных: забытые и оставленные, старики брюзжали и плевались ядом, оскорбляя и медсестер, и врачей, а после оттаивали и шелестели, разве что, вязальными спицами. Пьер, в отличие от Андерса, никогда не относился к ним с пренебрежением, и старики, несмотря на вздорный нрав, любили его сильнее остальных. Как и дети. Как и их родители. Сказать честно, Пьер до ужаса соскучился по работе в больнице и, что бы ни ворчал Арне, не собирался по возвращении в Анденес оставлять пост врача.       Зашуршал снег, заскрипел походный котелок, и на пустой ящик, который Пьер делил с сонной лайкой, уместился Арне. Бьорн, заметив его хмурое лицо (на самом деле, Бьорну только показалось, Арне был совершенно спокоен), взял нож, чтобы помочь Магнусу, и оставил котелок, за которым должен был приглядеть Пьер. Поправив капюшон, он положил голову на плечо Арне и выдохнул.       — Устал? — спросил Арне и приоткрыл котелок, чтобы выпустить горячий пар.       Пьер качнул головой.       — Соскучился по нашей мягкой постели на Харекс-гейте, нормальной ванной и саду, — сказал он, и Арне усмехнулся. — Но не устал.       Арне, несмотря на прищур Эрика, отдыхавшего в палатке, погладил Пьера по спине.       — Сколько нам ещё идти? — спросил Пьер и отогнал от котелка собаку.       Арне на секунду задумался.       — Где-то месяц, — ответил он и не обманул.       От восьмидесяти девяти градусов участников похода отделяло длинное гладкое плато, подъем на которое началось через два дня привала. Под сенью горы Аврора — Арне назвал её в честь младшей дочери Лонгрена, немало удивив этим остальных, — обученные и натренированные собаки легко тащили тяжелые нарты (из закопанной на восемьдесят четвертом градусе палатки Арне взял провиант на шестьдесят дней), и за первый день вместе с командой одолели восемнадцать с половиной километров — двенадцать миль из оставшихся ста двадцати! Плато расползалось на тысячи метров, низкие температуры, несмотря на закаленные нравы, изрядно раздували мелкие ссоры между Эриком и Магнусом, и Арне частенько приходилось разнимать их. Получив от Эрика кличку «склочник» (Бьорна и Пьера он обозвал «прихлебателями»), Арне уже не позволял ему стоять на нартах, и Эрик, в отличие от остальных, преодолел оставшиеся сто миль исключительно на лыжах.       Наивысшая точка пути — три тысячи двести шестьдесят метров над уровнем моря — получила название «Бойни»: Бьорн и Магнус, перезарядив ружья, пристрелили шесть собак. Мертвые туши быстро разделали и захоронили в ледник: на обратном пути Арне собирался скормить их оставшимся двенадцати лайкам.       Четырнадцатого декабря тысяча девятьсот одиннадцатого года, спустя семьсот двадцать миль и пятьдесят шесть дней пути, команда из шести человек достигла полюса. Громадную равнину, окружавшую его белесой скатертью, Арне назвал именем Хокона VII и, записав точное время — три часа после полудня, сказал:       — Нужно определить широту.       Взяв секстант, Арне посмотрел на пустой продовольственный ящик, установленный Бьорном для определения координат. Солнце осторожно коснулось искусственного горизонта, и Арне качнул головой — почти незаметный знак для Магнуса, который сразу же засёк время. Отложив секстант, Арне считал угол возвышения со шкалы и установочного винта и записал его вместе со временем. Трясущимися от холода руками он развернул лист бумаги и остатком карандаша начал что-то скрупулезно высчитывать. Это заняло семь минут — из любопытства Магнус снова засёк время, — но по ощущениям Бьорна, несколько столетий, не меньше. В который раз сверившись с показаниями, Арне кивнул и, посмотрев на каждого члена экипажа, сказал:       — Восемьдесят девять градусов пятьдесят семь минут южной широты и сорок шесть градусов четырнадцать минут восточной долготы. Мы достигли центра Антарктиды. — Он устало улыбнулся. — Виват, друзья! — И радостно качнул секстантом.       Секунда, — и гнетущая тишина сменилась оглушительными криками. Залаяли собаки, загрохотал свёрнутый норвежский флаг, который Арне собирался установить над палаткой — единственной вещью, которая останется на этой широте и которую два раза попробуют отыскать другие исследователи-путешественники. «Пульхейм» — палатка, рассчитанная на троих, — неприметно раскинулась на леднике. Внутри Арне оставил секстант с зеркальным горизонтом, цилиндр от гипсометра, три мешка, олений мех и несколько пар варежек, рядом с которыми Арне аккуратно положил запечатанный конверт.       — Что это? — спросил Бьорн, указав на почтовую марку.       — Письмо королю, — сказал Арне и прикрыл «Пульхейм». — На случай, если я погибну. Карл Гилберт прибудет сюда месяца через два, не раньше, и я надеюсь, что ему достанет чести признать своё поражение. Он отправит письмо королю и подтвердит, что в нашей гонке выиграл именно я.       — Что же, это пошатнет его юношескую гордыню, — усмехнулся Бьорн. Арне только пожал плечами. Он собирался присоединиться к остальным, раскуривающим сигары, которые перед отплытием подарил король, но Бьорн неожиданно продолжил: — Что ты попросил, Арне?       Арне нахмурился.       — Попросил?       — Да. — Бьорн качнул головой. — У короля. Я знаю, что Антарктида половину жизни была твоей мечтой, но ты собирался отказаться и от экспедиций, и от «Солитёра». И передумал после встречи с королем. — Он хитро прищурился. — Что он предложил тебе?       Арне усмехнулся. Он качнул головой, словно отмахиваясь от Бьорна (тот обиженно цыкнул), и внимательно посмотрел на Пьера. Тот улыбался, слушая нелепые шутки Магнуса, и крутил в пальцах недокуренную сигару. Дым смешивался, неясным туманом поднимался в небо и отчего-то напоминал дым, который кольцами пускал Стиан Хаген. При внуках он курил редко, и Арне хорошо помнил только один случай. Сидя на тёплых бревнах веранды, они собирали деревянный фрегат, подаренный Арне на окончание школьного семестра. Осторожно подцепив кончиками щипцов деревянную деталь, Стиан выдохнул горький дым и, внимательно посмотрев на Арне, который скрупулезно пришивал грот-марсель к грот-стенге, спросил:       — Веришь в родство душ?       Арне несмело пожал плечами.       — Не уверен.       — А мне нравится. — Стиан улыбнулся. — Отличная идея. Где-то кто-то создан только для тебя и на всю жизнь. — Он облокотился на стол и словно заглянул куда-то глубоко в Арне. В место, которое еще не осветилось теплым апрельским солнцем. — Родственная душа — это ведь навсегда.       Навсегда.       Навсегда.       — Навсегда, — прошептал Арне и, шагнув к Пьеру, несмело коснулся его руки. Застыв, тот оглянулся. В его глазах отразился сахаристый лед, обласканный высоким солнцем, и Арне, опустив меховой ворот, склонился и поцеловал его. На глазах у всей команды, отчего Пьер вздрогнул и попытался отстраниться. Но Арне не позволил. Не сейчас, когда ему удалось разделить цель своей жизни с тем, кто стал всей его жизнью.       Губы Пьера были обветренными и холодными, но вскоре, когда раздалось первое смущенное покашливание — это был Тиль, который благоразмуно отвернулся и, опустив взгляд, начал рассматривать длинную тень, отброшенную флагом, — они стали теплыми и порозовели то ли от смятения, то ли от мягкого дыхания Арне.       — Ты сделал это, — прошептал Пьер и ласково коснулся пальцами щеки Арне.       — Мы сделали это. — Арне прильнул к его ладони и, прикрыв глаза, выдохнул. — Я люблю тебя, Пьер.       — Я тоже, — ответил Пьер, зная, что сейчас на них устремлены восемь любопытных глаз. Но он не испугался. Знал, что от стужи этой неизвестной земли и колючих взглядов его всегда защитят горячие объятия Арне.