Le Solitaire

Не оставляй меня в полной темноте

Надя Грицкевич — Колыбельная Наташи

      Они выкурили сигары и сфотографировали установленную палатку, над которой гордо возвышался норвежский флаг. Оставив в палатке ящик с теодолитом, запечатанной бутылкой водки и двумя пакетиками сухого молока, Арне положил рядом короткое письмо:       «Дорогой Карл Гилберт, поскольку Вы, вероятно, станете первым, кто достигнет этого места после нас, я любезно прошу направить это письмо Джеффри Хьюзу. Если Вам пригодятся любые из вещей в этой палатке, не стесняйтесь их использовать. С уважением, желаю Вам благополучного возвращения.       Искренне Ваш, Арне Хаген.»       Бьорн, заметив это письмо, усмехнулся.       — Издеваетесь над мальчишкой, капитан? — спросил он, и Арне качнул головой.       — Нет, но стать на полюсе вторым я бы не согласился и за миллион крон.       Бьорн улыбнулся и похлопал Арне по плечу.       Возвращались быстро: через десять дней спешного похода — привалы на шесть часов делали каждые двадцать восемь километров — команда, двенадцать собак и четыре невскрытых ящика с провиантом достигли Чёртового ледника. Покорённый, он уже не казался Арне непреодолимым, и, стерев с карты слово «Чертов», Арне написал: «ледник Акселя Хейберга» — в честь норвежского мецената, который, по указу короля, решил вложиться в эту экспедицию. Лыжи легко скользили по льду. Экипаж шёл стройной шеренгой: во главе — Арне, перед которым собаки тащили полупустые нарты, за ним — Бьорн с перевязанной лыжей, которая изредка застревала в снегу и вызывала у Эрика — он спешно шёл за Бьорном — хлёсткие ругательства, потом — Пьер и Тиль (частенько перешучиваясь, они нервировали Эрика, и тот, пытаясь обогнать Бьорна, получал лыжной палкой по рукам), и наконец — Магнус, на спине которого качалась сумка с метеорологическими приборами. За полтора часа до нового привала Магнус сказал:       — Капитан, мы не исследовали Чертов ледник. Можно собрать геологические данные?       Арне остановился. Остановился Бьорн, на которого налетел Эрик, и поморщился.       — Можно, — сказал Арне и, отбросив палки, снял лыжи. Остальные, за исключением Тиля, сделали так же. Собаки, поскуливая, легли на лёд и с любопытством начали наблюдать за Магнусом. Поскольку теодолит был поврежден, тот выудил секстант и, определив координаты местности, в которой они остановились, записал значения в тетрадь. Установив разметку, Магнус соскоблил образец скалы, боком греющейся на солнце, и между тетрадными листами положил пожухлые травинки для ботаников Лоутер Лоджа. Закончив — измерения заняли только пятнадцать минут, — Магнус сложил приборы и образцы в сумку и, бросив её на нарты, надел лыжи. Арне, внимательно смотревший на собак, этого не заметил, и Бьорн хлопнул его по плечу.       — Капитан, идёмте.       Арне кивнул. Потом, нахмурившись и взяв ружье, освободил из упряжки одну собаку, самую худосочную и медлительную, и выстрелил. Собаки залаяли. Экипаж вздрогнул.       — Одиннадцати собак будет достаточно, — сказал Арне, убрав ружье. — Веббер, освежуйте её и заверните в парусину.       Тиль кивнул. Выпотрошив остяцкую лайку — внутренности он бросил другим собакам, которые с удовольствием захрустели свежей тушей, — и сняв заснеженную шкуру, он завернул мясо в грязную парусину и уложил его среди ящиков и запасных меховых курток. Подстегиваемые скорым приближением к «Фрамхейму», собаки помчались по леднику. Нарты постоянно заносило на бок, но собаки продолжали бежать, высунув мокрые языки и чуя запах сушеной семги — знак, что скоро на горизонте должна была показаться ледовая пирамида с закопанным в неё бидоном с керосином и спичками. И она показалась. Полтора часа, семь километров пути и привал, от ожидания которого сводило внутренности.       — Холодно, как у ведьмы за пазухой, — прошептал Бьорн и подпрыгнул. Собаки, ведомые сушеной рыбой, стремительно раскапывали залежи керосина. — Эй, Олсен, сколько сейчас градусов?       Магнус искоса посмотрел на термометр, привязанный к нартам.       — Двадцать три градуса ниже нуля, — сказал он, и Бьорн нахмурился. Только двадцать три? По его ощущениям — примерзшим к капюшону волосам и мурашкам, — были все тридцать. Качнув головой и снова подпрыгнув, Бьорн посмотрел на собак и нахмурился сильнее. Лайки скулили и разрывали сушеную рыбу, но бидона с керосином, который они должны были откопать, не было.       — Капитан, — сказал Бьорн, и Арне, помогавший Тилю разделывать собачью тушу, внимательно на него посмотрел, — бидон с керосином должен быть здесь?       Отряхнув руки, Арне шагнул к нему.       — Да. Семнадцать литров керосина и, — он прищурился, заметив среди снега железный ящик, — спички. — Вскрыв его, Арне вытряхнул на лёд десять коробков со спичками. — Странно, я чувствую запах керосина, но не вижу бидон. Собаки же не могли закопать его глубже. — Он присел на корточки и голыми руками начал убирать глыбы льда. Бьорн, заметив под ногами лыжную палку, остановил его и колол льдины, пока палка не ударилась о лёд с громким звоном.       — Нашёл! — воскликнул он и улыбнулся. Из-под снега показалась холодная ручка. Бьорн взялся за неё. Ручка легко отошла от снега и… Бьорн снова нахмурился. Только ручка. Без бидона и семнадцати литров керосина.       — Что-то случилось? — спросил Магнус, выглянув из-за плеча Арне. — Где керосин? Нужно развести огонь и пожарить мясо.       — Керосин был здесь, — сказал Бьорн и показал ручку.       — А теперь?       — А теперь его нет.       Магнус прищурился.       — Мистер Йенсен, если это какой-то розыгрыш…       — Это не розыгрыш, Олсен, — глухо сказал Арне. — Семнадцать литров керосина вытекли, а бидон исчез.       — Я не ослышался? — Магнус нахмурился. — Исчез, капитан? Как? Кроме нас, здесь никого нет. А тюлени и пингвины не добрались бы до Чертового ледника.       — Я не знаю, как, — Арне поджал губы. — Но керосина нет. Будем разводить огонь по-другому. — Он повысил голос, и остальные посмотрели на него. — Вытряхните провиант из одного ящика и разломайте его на доски, чтобы поджечь. Олсен, — Арне бросил ему два коробка, — спички.       Обедали молча, собравшись вокруг хилого кострища, который постоянно задувал ветер. Доски горели плохо, приходилось поджигать заново, и мясо не пеклось, а жарилось в холодных угольках. Сырое, оно кровило, пока его быстро пережевывали, и вскоре на месте привала лёд расцвел алыми пятнами. Сухие галеты приходилось макать в холодное молоко, замерзший шоколад неприятно хрустел, от вкуса сырого мяса тошнило, но все молчали, жавшись друг к другу от холода. Шесть часов привала превратились в четыре: Магнус уже не чувствовал пальцев и попросил выдвинуться. Все согласились. Настроение экипажа сгустилось так же, как тяжелые серые тучи на горизонте. Поначалу буря игриво посвистывала, а через сорок минут обрушилась на головы экипажа громадными снежными хлопьями, густым туманом и резким ветром, срывающим капюшоны.       — Нужно переждать бурю! — крикнул Бьорн и, снесенный метелью, резко попятился назад. Рука Арне схватила его за воротник и подтянула обратно.       — Восемьдесят второй градус, — сказал Арне, прикрыв лицо ладонью. — Палатка, провиант и керосин. Осталось три мили. Меньше часа, Бьорн.       — Хорошо. — Бьорн качнулся. — Но нас может снести, Арне. Нужно как-то…       Арне кивнул. Остановив нарты — собаки шли медленно, постоянно отряхивались от снега и тихо скулили, — он выудил запасной потяг для собачьей упряжки и, защелкнув металлический карабин на поясе, передел его Бьорну. Привязанные друг к другу, они шли, щурились от метели и постоянно оступались, утягивая соседа вниз. Треснутая лыжа Бьорна, которую он не заменил вовремя, натужно хрустнула, и Бьорн, качнувшись, упал, повалив за собой Эрика. Озлобившись окончательно, тот ударил Бьорна по лицу и сломал ему нос.       — Хоггарт, прекрати! — закричал Арне и резко схватил Эрика за руку. Эрик дёрнулся, замахнулся снова, и Арне ударил его, отбросив буквально на два фута. Потяг, к которому они были привязаны, заскользил, и сползающий с ледника Эрик — он крутился и никак не мог встать — начал утягивать остальных. — Расщелкните карабины! — крикнул Арне и, избавившись от потяга, схватил сползающего Бьорна за капюшон.       Туман поглотил экипаж, свист метели заглушил крики, и на Чертовом леднике осталось трое: Арне, Бьорн со сломанным носом и Тиль. Остальных утянуло вниз, прочь от «Фрамхейма», провианта и керосина.       — Капитан, — прохрипел Бьорн, и Арне помог ему подняться. — Где… — Он закашлялся, в носу неприятно захлюпало. — Где остальные?       — Не знаю, — прошептал Арне и, крепко сжав плечо Бьорна, крикнул: — Магнус! Эрик! — Ответом послужило завывание бури. — Тиль! Пьер! — В нескольких футах от них кто-то застонал. — Тиль? — Арне, боясь поскользнуться, осторожно сполз и наткнулся на занесенного снегом Тиля. — Тиль! — Он начал его раскапывать. Увидев его ясный взгляд, Арне громко выдохнул. — Живой. Эй, Бьорн, помоги его поднять.       Тиль аккуратно встал на лыжи. Голова резко закружилась, и он поморщился. Потянувшись и поняв, что переломов нет, Тиль отряхнул капюшон от снега и внимательно посмотрел на Арне.       — Я пытался удержать доктора Леграна, — сказал он. Арне сглотнул. — Это всё, что осталось. — Он показал меховые варежки и виновато опустил голову. — Простите, капитан.       Арне только качнул головой.       — Мы должны спасти их.       — Спасти? — Бьорн нахмурился. — Как? Мы не знаем, где мы. У нас нет керосина и провианта. Мы…       — У нас достаточно провианта, Бьорн. — Арне указал на очертания нарты и собак, жалостливо жмущихся друг к другу. — А у тех, кто сполз вниз, не осталось ничего. Они… — По телу Арне прошла дрожь. — Они погибнут. Буря прикончит их.       Бьорн поджал губы.       Землистое небо тяжелым куполом опускалось на лёд. Холодный ветер завывал, занося меховые куртки снегом, свистел, словно заблудшие волки, и подталкивал тех, кто не выжил, к границе ледяной пропасти. Трещина, рядом с которой Пьер распахнул глаза, не отличалась особым гостеприимством: острые ледовые пики возвышались друг над другом, образуя полупрозрачный свод, сумрак ущелья хитро щурился и усмехался, зная, что никто не осмелится войти внутрь, снег стремительно заносил единственный вход. Завалившись на бок, Пьер выдохнул: ключица отозвалась неприятной болью, но, по ощущениям, осталась целой. Встав и размяв затекшие руки, он аккуратно заскользил вниз, к ущелью, которое могло стать хорошим убежищем, и, коснувшись громадных льдин, случайно споткнулся. Споткнулся о что-то живое. Неясный силуэт заворочался, захрипел и протянул руку в меховой варежке.       — Мистер Олсен? — прошептал Пьер и, взяв протянутую руку, потащил тело к ущелью. Магнус, морщась от шума в голове, не сопротивлялся и, когда Пьер прислонил его спиной к ледовой глыбе, приоткрыл глаза. — Как вы? Если где-то болит, покажите, я осмотрю.       Магнус качнул головой.       — Всё хорошо, — прохрипел он и откашлялся. Щеки порозовели от крови, взгляд прояснился, и Магнус, опираясь о Пьера, поднялся на ноги. — Спасибо, доктор Легран. — Магнус осмотрелся. — Как думаете, где остальные? Капитан, Йенсен, Хоггарт?.. Они… они выжили?       Пьер сглотнул.       — Я не знаю, мистер Олсен, — сказал он. — Но нам нужно найти укрытие. Мы замерзнем, если…       — Я понял вас, доктор Легран, — Магнус сухо улыбнулся. — Это ущелье не выглядит безопасным, но выбора у нас нет. Идемте, пока… Господи! — закричал он, почувствовав, как кто-то схватил его за ногу. Сдвинув глыбу льда, на него посмотрел Эрик. — Хоггарт?       Трое — Пьер, Магнус и Эрик — укрылись в ущелье. Завывание бури стихло. Прижавшись друг к другу, чтобы согреться, они молчали. Тишину нарушали редкое дыхание — кто-то громко отогревал замерзшие руки — и всхлипы: Магнус, дрожа от холода, хлюпал носом. Растаявший снег стекал по лицам и оседал в волосах.       — Мистер Олсен, у вас остались спички? — спросил Пьер, случайно вспомнив, как Магнус воровато сунул один коробок в карман. Похлопав себя по куртке, Магнус кивнул и показал размоченный коробок. Пьер продолжил: — Чтобы согреться и обсохнуть, нужно разжечь огонь.       — Огонь? — Магнус нахмурился. — Доктор Легран, у нас…       — Француз прав, — неожиданно сказал Хоггарт и выглянул наружу. — Если не обсохнем и не поедим, подохнем здесь, как крысы. Нужно найти лыжи и сломать их на дрова.       — Лыжи? — Магнус преградил Эрику путь. — Если сломаем лыжи, то никогда не доберемся до Китовой бухты.       — Как будто вы знаете, где она! — вскричал Эрик и локтем прижал Магнуса к ледовой глыбе. Тот болезненно поморщился. — У нас нет керосина и провианта. Мы замерзнем заживо, если не разведем чёртов костёр! Что толку от лыж, если нас занесет снегом?!       — Я понял, мистер Хоггарт, — просипел Магнус, и Эрик отпустил его. — Идемте. Доктор Легран?       Пьер кивнул.       Лёд трещал под ногами хрупким, колотым стеклом, ветер, обжигающий, словно раскаленная проволока, рвал дыхание из груди. Небо, ещё час назад ясное и безжалостно синее, теперь клубилось тяжёлыми тучами и опрокидывалось на землю настоящей снежной лавиной. Буря рвала и метала — без предупреждения, без милости. Отдалённый гул превращался в дикого древнего зверя. Воздух стонал, выл, и жуткая в своей злобе метель обрушилась на палатку, сметая всё на своем пути. Снег не падал — он нёсся горизонтально, острыми иглами впиваясь в морды скулящих собак. Безумная буря уничтожила их за пятнадцать минут. Ветер, сорвав их безжизненные тела вместе с громадными пластами льда и снега, отшвырнул их в темноту и схоронил в ледяных трещинах. Где-то в этом хаосе металось жалкое кострище, сложенное из остатков сломанных нарт, — жалкая искра, которую стремительно сжирала метель. Ткань палатки дрожала, скулила и подвывала, словно вот-вот должна была сложиться пополам, похоронив под собой троих — запертые внутри, они молчали. Ни одно слово не могло перекрыть страшный рёв бури.              — Тиль, как вы? — спросил Арне, сжав его плечо. Тиль, раскачиваясь в разные стороны, болезненно поморщился. Голова кружилась, взрывалась яркими искрами и горела кострищем — но не тем, которое еле-еле разожгли Арне и Бьорн, а другим: тяжелым, тошнотворным и колющим, от которого слезились глаза и немели замерзшие пальцы.       — Всё… — Тиль с трудом подавил приступ тошноты. — Всё хорошо, капитан. Мне нужно отлежаться, и я… Я… — Он застыл. Губы дрогнули в безумном шепоте.       — Тиль. — Арне потряс его за плечо. — Тиль!       Тиль резко побледнел. Глаза заслезились, тело задрожало. Он задышал, загнанно и рвано, а после сложился пополам и вымученно застонал. Голова словно взорвалась, рёв бури сменился чьим-то хохотом, потом — надрывным плачем и собачьим скулежом. Неясные, размытые силуэты наскакивали друг на друга, расплывались пятнами и гоготали. Тиль сжался, зажмурил глаза и затрясся в беззвучных рыданиях, не в состоянии прекратить эту ужасную какофонию звуков.       — Тиль! — вскричал Арне и отвесил ему легкую пощечину. Тиль резко выдохнул. Взгляд прояснился, рыдания прекратились. Внимательно посмотрев на Арне, он прошептал нелепые извинения и отвернулся, закрыв гудящую голову руками.       — Видимо, он ударился слишком сильно, — сказал Бьорн, поджав губы. — Мы должны вернуться во «Фрамхейм» как можно скорее, иначе… — Он понизил голос до шепота, чтобы Тиль не услышал. Но Тиль услышал. — Иначе он умрёт, Арне.       Арне кивнул.       Буря стихла. Снег продолжал валить тяжелыми хлопьями, но ветер исчез, затаился в смертельных ледяных лабиринтах и терпеливо, как хищник выжидает жертву, выжидал разрозненный экипаж. Сложив палатку и осмотрев нарты: одни остались целы, вторые — на щепки порубил злобный ветер, Арне разложил запасные меховые куртки и усадил в нарты Тиля. Тот выглядел ничуть не лучше, отказывался от еды и скудных запасов русской водки. Тиль что-то бормотал и, если Арне пытался прикоснуться к его лбу и проверить температуру, огрызался, сердито хмуря седые брови. Он превращался то в неразумного ребенка, начиная громко, отчаянно рыдать и хлопать руками по нартам, то — в склочного старика, брюзжащего и поджимавшего губы. Он не слушал Арне, не понимал вопросов Тиля и отворачивался, если кто-то из них пытался сунуть ему ложку пеммикана. Тиль хирел на глазах, и никто — ни Арне, ни Бьорн — не знал, что делать.       — Капитан? — неожиданно прошептал Тиль, и Арне вздрогнул. Он не мог заснуть уже несколько часов — не в пример Бьорну, храпящему на всю палатку, — и подмечал каждый звук: будь то свист ветра, грохот обвалившегося льда, шепот Тиля.       — Мистер Веббер? — Арне громко выдохнул. Он быстро подполз к его спальному мешку и коснулся лба — холодный, словно лихорадка наконец отступила. — Хвала небесам. Как вы? Я должен накормить вас. Одну… — Тиль резко схватил его за рукав. — Минуту.       Тиль сухо улыбнулся. Его потрескавшиеся губы закровоточили.       — Не нужно, капитан, — прохрипел Тиль, и Арне испуганно сглотнул. Нет. Нет-нет-нет.       — Мистер Веббер…       — Выслушайте меня…       — Тиль…       — Пожалуйста, капитан. — По щеке Тиля скатилась слеза. Арне дёргано кивнул. — Не будите Бьорна, хорошо? Я хочу, чтобы меня выслушали только вы. — Арне сжал его дряблую руку. — Спасибо вам, капитан Хаген. За то, что взяли рулевым. За то… — Тиль закашлялся. — За то, что достигли центра Антарктиды. Вы сделали нас героями. Для меня честь, что я познакомился с таким человеком, как вы. — Тиль улыбнулся. — Спасибо, Арне. — Сердце Арне сжалось. В голове странно засвистело. Этого не могло произойти. Это невозможно. — Если вас не затруднит, заберите у моей сестры Берроуза. Конечно, она приглядит за ним, но откормит… — Глаза Тиля заблестели от слез. — Откормит…       — Как поросенка, — прошептал Арне и качнул головой. — Конечно, мистер Веббер, я заберу его. Будьте спокойны.       Тиль снова улыбнулся.       — Спасибо, капитан, — просипел он и закрыл глаза.       Французский бульдог Берроуз уже никогда не видел своего хозяина.       Они простирались до самого края мира — белые, синие, чёрные. Льды, старше человеческой памяти. Льды, хранившие ужас и звериную жестокость. Они не таяли, не сдавались, только тяжело и медленно дышали, трескаясь и смыкаясь вновь.       Белое безмолвие.       Но безмолвия здесь никогда не было.       Лёд стонал под собственной тяжестью, вздыхал, если холодное солнце дразнило его голубые грани, скрипел и плакал, если его на части разрывал шторм. Плоские, как зеркала, отполированные ветром до слепящего блеска, изломанные, вздыбленные, словно чудовищные волны, застывшие в падении, они образовывали путаные ледяные лабиринты, зияющие синевой и уходящие вглубь на десятки футов. Это были не трещины. Это были затонувшие, фантастические соборы, в коридорах которых иногда вспыхивало полярное сияние. Синий, чёрный и белый — они смешивались, рождая неповторимое, то, к чему никогда не должна была прикоснуться рука человека.       Но Эрик Хоггарт, сжимавший в руке перочинный нож, думал по-другому.       Сломанные лыжи кряхтели и стенали, поглощенные горячим огнём. Языки пламени танцевали, отражались в хрустале льда и подмигивали, лаская поднесённые к нему руки. Ледяной грот, в котором спрятались трое, не успокаивал, и Магнус постоянно смотрел по сторонам, боясь, что из глубокой расщелины на них выпрыгнет огромное и голодное нечто. Хруст костра, гул тревожного ветра и внимательный взгляд Эрика, от которого внутренности стягивало тугим узлом, — всё заставляло Магнуса нервно покусывать ноготь и метаться от одного ледяного коридора к другому.       — Мистер Олсен, — выдохнув, сказал Эрик, — присядьте наконец. Вы должны беречь силы для будущего похода.       — Я…       — Эрик прав, — сказал Пьер и поправил сушившиеся рядом с костром варежки Магнуса. — У нас нет провианта, и мы должны отдыхать как можно больше.       Магнус кивнул. Уместившись рядом с Пьером и заметив хитрую усмешку Эрика, он сглотнул и… Подождите! Показалось? Эрик снова подмигнул ему. Нет, не показалось. Сначала он кивнул на коридор, уходящий к поверхности, потом — на Пьера, и Магнус вздрогнул.       — Доктор… — Откашлявшись, он прочистил горло. — Доктор Легран, не могли бы вы подняться и проверить погоду? Может, нам пора выдвигаться.       Пьер нахмурился. С начала бури прошло только полчаса, подумал он, но кивнул и скрылся в коридоре.       — Мерзость, — прошипел Эрик и ядовитой змеей подполз к Магнусу. — Мы подохнем здесь от голода, мистер Олсен, вы же понимаете? — Магнус кивнул. — Ни консервов, ни тюленины, ни собак. Только мы. — Эрик оскалился и показал перочинный нож. Магнус нахмурился.       — К чему вы клоните, Хоггарт?       — Прирежем француза.       Магнус вздрогнул.       — Что?..       — Бросьте, мистер Олсен. — Эрик спрятал нож в складках куртки. — Это наш единственный шанс спастись. Мы можем дождаться окончания бури и добраться до восемьдесят второй параллели, но в палатке, я вас удивлю, не будет ни провианта, ни керосина.       — Почему?       Эрик рассмеялся.       — Оловянная чума, — сказал он и вскочил, словно заводной солдатик. — Чертово белое олово, из которого сделаны консервы и бутыли с керосином, рассыпается на холоде в порошок. Продовольственные ящики окажутся пустыми и на восемьдесят втором, и на восемьдесят первом, и на восьмидесятом градусе широты.       — Вы… Вы лжете, Хоггарт! — обессиленно прошипел Магнус. — Капитан Хаген не мог так поступить.       — Капитан? — Эрик усмехнулся. — Конечно нет. Это сделал не капитан, Магнус. Это сделал Хокон. Симонс. Краммер. И десятки других, кто ненавидит капитана Хагена так же, как они. Он умрет, Магнус. Вместе с Тилем, Бьорном, мерзким французским доктором и… вами.       — Вы знали? — сорвано прошептал Магнус, сжав ладони в кулаки. — Действительно знали и промолчали? Подставили весь экипаж, чтобы отомстить? — Он нервно рассмеялся. — Вы трус, Хоггарт. — Магнус внимательно на него посмотрел, и Эрик замер, криво улыбнувшись. — Конченный ублюдок, не заслуживающий прощения. Вы. И Хокон. И Симонс. И Краммер. И тот, кто нанял вас. Дело не в капитане Хагене и не в докторе Легране. Единственный, кто здесь заслуживает смерти, это вы.       Магнус поджал губы и шагнул к коридору, по которому уже спускался Пьер. Он повернулся к Эрику спиной, и в эту секунду, словно голодное и озлобленное нечто, тот напал на него, всадив в спину нож.       Магнус закашлялся, но не упал: Эрик подхватил его и оттащил к леднику, а сам спрятался за углом ледяного коридора. Как раз вовремя, потому что под сводом грота показался Пьер.       — Мистер Олсен, я… — начал он, но, увидев окровавленного и отползавшего Магнуса, замер. — Мистер Олсен? Что случилось? Мистер…       — Сзади, — прохрипел Магнус, и Пьер вздрогнул, услышав чужие спешные шаги.       Холод ступил незваным, незаметным гостем, вполз в щели и неприятным покалыванием пробрался под одежду. Он не кричал, не бушевал. Он жил — безжалостный и безликий, способный выжечь лёгкие и перетереть плоть. Холод дышал, кусал щёки и пальцы и забирал тщедушные крупицы тепла. В день, когда Арне и Бьорн похоронили тело Тиля Веббера во льдах, температура опустилась до сорока градусов ниже нуля, и полозье нарт — тех самых, в которых Бьорн нашёл патрон, но не починил их, — окончательно треснуло. Нарты, которые за собой тянули Арне и Бьорн, встали, застряв между льдов. Бьорн выругался. Натянутые нервы порвались, и он с силой ударил по бесполезным нартам. Тут же схватившись за ногу, он болезненно взвыл и оперся о скрипучие дуги.       — Бьорн? — Арне помог ему сесть. — Что? Перелом? Не молчи!       Бьорн качнул головой. Отдышавшись и утерев пот со лба, он прохрипел:       — Я не знаю, капитан. Не знаю. То покалывает, то зудит. — Бьорн поморщился. — То болит так, что идти невозможно. Точно не перелом, но…       — Я понял. — Арне качнул головой. — Садись, я потащу нарты сам.       — Что?.. — Бьорн нахмурился. — Нет, Арне, это глупо. Выдохнешься через милю и…       — Пожалуйста, Бьорн! — Арне не кричал. Он молил, и Бьорн испуганно сглотнул. — Я не могу…       Потерять друга.       — Хорошо. — Бьорн осторожно сел в нарты и сильнее запахнул куртку. — Всё будет хорошо. И, Арне, — Арне не обернулся, но слушал, — мы найдем его. Обещаю.       Арне кивнул.       Хотелось разрыдаться. Громко и надрывно. Хотелось спрятаться. В углу, под лестницей «Вестборга», чтобы никто, кроме Пьера, его не нашёл. Пьер. Пьер-Пьер-Пьер. Арне, таща за собой нарты, чуть не взвыл. Страх приполз не сразу. Сначала — легкое жжение в груди, потом — ледяные пальцы, сжимающие горло. Страх не кричал. Он шипел. Тысяча «а вдруг» заструилась по жилам. Вдруг они не доберутся до восемьдесят второго градуса? Вдруг в палатке снова не окажется провианта? Вдруг Магнус, Эрик и Пьер оказались порознь? Вдруг кто-то из них уже погиб? Вдруг Пьер?.. Арне сглотнул. По щеке скатилась незаметная слеза, и он остановился, чтобы вдохнуть. Сердце, сжатое тисками, глухо забилось под горлом, скуля от страха. Арне задрожал и зажмурился. Вокруг всё осталось прежним: валил неприятный снег, скрипели сломанные нарты, громко дышал Бьорн. Арне наконец выдохнул. Страх отступил. Он не ушёл. Он затаился внутри, готовый напасть снова.       Остроконечную палатку трепал колючий ветер. Сушеные анчоусы, привязанные к пустым ящикам — собаки должны были отыскать их по запаху, — раскрошились под тяжелыми полозьями. Арне чуть не рассмеялся. Он сделал это. Добрался до восемьдесят второго градуса. Добрался до керосина и провианта.       — Капитан? — испуганно позвал Бьорн, заметив, что от усталости Арне буквально валился с ног. Опершись о нарты, он тяжело дышал и жмурился — снежная болезнь подступала так же неумолимо, как ледяная буря. — Арне?       Но Арне его не услышал. Голыми руками, стирая в кровь кожу и ногти, он начал откапывать палатку и искать ящики. Постепенно, но снег обагрился его кровью, и руки Арне превратились бы в кровоточащие лоскуты, если бы не кусок парусины, в которую Магнус завернул собачьи туши, а за ним — шесть ящиков с провиантом. Арне криво улыбнулся. Оттерев со лба пот и отбросив в сторону сырые туши, он вскрыл ящик и… вздрогнул. Сухое молоко смешалось с вытекшим керосином, пеммикан — с размокшим шоколадом и металлической стружкой, из-за которой его невозможно было есть. Арне чуть не разрыдался. Сглотнув и открыв остальные ящики — ни керосина, ни провианта, — он отполз к нартам и глубоко задышал. Холод душил, царапал внутренности и оседал в груди, нашептывая, что спасения нет, что его конец — это голодная, мучительная смерть.       — Собаки, — неожиданно прошептал Арне и пополз к сверткам парусины. Крупные куски мяса примерзли друг к другу, и Арне стучал ими об лёд, чтобы разделить. Единственная еда, которая у них осталась, — сырое собачье мясо. Но ни Бьорн, ни Арне не противились, потому что не ели уже девять дней.       По подбородкам и пальцам стекала кровь, зубы сводило от холода, но они продолжали вгрызаться в замороженное мясо и чавкать, дробя кусочки льда. Это не утоляло голод. Наоборот, раззадоривало сильнее, требовало водки, которой уже не осталось, и кострища, которое бы не разгорелось. Прикончив собачью тушу за сорок минут, Арне установил палатку и, перетащив в неё Бьорна, сказал:       — Снимай сапоги. Нужно осмотреть ноги.       Бьорн нехотя кивнул. И если Арне думал, что перелом — самое страшное, что могло случиться с Бьорном, то глубоко ошибался. Под несколькими слоями шерстяной ткани пряталась синяя, покрытая волдырями и белесыми пузырями кожа, — обморожение третьей степени, от которого не спасло бы ни растирание водкой, ни горячая баня, если бы однажды они всё же добрались до «Фрамхейма».       — Простите, капитан, — прошептал Бьорн, опустив голову.       Арне внимательно на него посмотрел.       — Ты знал?       — Подозревал. — Бьорн прикрыл ноги окровавленной парусиной. — Ещё на восемьдесят девятом градусе. Я не хотел тормозить поход. И не хотел возвращаться во «Фрамхейм». — Арне хлестко выругался. — Это была не только твоя мечта, Арне!       Арне выдохнул, сжав ладони в кулаки. Хотелось закричать. Хотелось наброситься на Бьорна. Хотелось… Качнув головой, Арне сказал:       — Я попробую развести костёр, чтобы ты отогрелся. Жди здесь. — И вышел из палатки, чтобы взять спички и поломанные на дрова полозья.       Сначала робкий, почти невидимый, костёр разгорелся, набрав силу, и трещал, наполняя палатку горьким дымом. Но никто не отворачивался. Языки пламени завораживали, дарили забытое тепло и несмелую надежду — «Всё будет хорошо, Арне» — нашептанную голосом Пьера. Впервые за десять дней Арне почувствовал легкую сонливость. Она кружилась, подобно дыму, и садилась на его плечи, заставляя закрывать глаза и припадать головой на подставленную руку. Но Арне не засыпал. Он внимательно смотрел за дремлющим Бьорном, боясь, что тот мог уйти. Взять сапоги и раствориться в подступающей буре, только бы не чувствовать себя рядом с Арне обузой. Минули часы, костер зачах, но Арне этого не заметил. Он задремал, убаюканный усталостью и треском дров, и Бьорн бесшумно потянулся к сапогам. С трудом обувшись, он подполз к полам палатки и искоса посмотрел на бледного Арне.       — Простите, капитан, — прошептал он и вышел, подстегнутый безумным ветром. — Прости, Арне.       Бьорн Йенсен исчез. Его тело никогда не было найдено.       Эрик напал со спины. Повалив Пьера на лёд, он попытался всадить в его горло нож, но Пьер увернулся, сбросил с себя Эрика и отполз, содрав кожу с рук. Эрик зарычал. Он набросился снова, словно раненый зверь, защищающий детеныша, и разрезал куртку Пьера на лоскуты. Пьер ударил его, рассек губу и бровь, но это только подстегнуло обезумевшего Эрика. Отбросив нож, он сжал шею Пьера и с силой ударил его по правой ноге. И ещё. И ещё. До противного хруста, громкого крика и невольных слёз. Эрик рассмеялся.       — Грёбанный француз, — прошипел он и сжал руки сильнее, надеясь сломать Пьеру шею. Пьер взвыл. Он извивался всем телом, пытаясь сбросить Эрика, отбрыкивался здоровой ногой и сжимал запястья, надеясь сломать их. Эрик только улыбался. Глаза Пьера закатились, лицо побледнело, губы налились мертвенной синевой. Эрик криво усмехнулся. Ещё секунда. Ещё…       — Аргх!..       Спину обожгло резкой болью. Эрик повалился на лёд. Пьер громко вдохнул и закашлялся, схватившись за горло. Магнус, в глазах которого горело отчаянное безумие, раз за разом заносил над Эриком нож. Лужи крови растекались по льду, превращая его в бордовый, почти похоронный. Удар в горло, — и Эрик захрипел. Его глаза остекленели. Но Магнус продолжал, превращая тело Эрика в кровавое месиво, и Пьеру пришлось отвесить ему хлесткую пощечину.       Казалось, эта боль отрезвила его: взгляд прояснился и с лица сошла маска звериной жестокости. Коснувшись пальцами открытой раны, Магнус что-то прохрипел, но то был хрип осознания, а не боли.       — Пьер?.. — прошептал он и, заметив изуродованное тело Эрика, отполз, разрыдавшись.       — Простите, — просипел Пьер не своим голосом. От истерики его отделяла минута, может, две, и окровавленный Эрик, лежащий совсем рядом. — Простите меня. За то, что не успел. Я помогу вам, Магнус. Честно, помогу.       Магнус, несмотря на боль и холод, подполз ближе, и Пьер застыл: вся его куртка пропиталась кровью.       — Уходите, — прошептал он и положил перед Пьером перочинный нож. — С этой раной я не жилец. Я буду для вас обузой.       — Я перевяжу рану, Магнус. — Пьер скривился от боли, но сел. — И как-нибудь вытащу вас. Мы найдем Арне, или Бьорна, или…       — Нет! — вымученно крикнул Магнус. — Уходите, Пьер. Бросьте меня здесь и уходите. Мы не знаем, где корабль. Мы не знаем, где остальные и живы ли они вообще. Из нас двоих сможет выжить только один, и это будете вы. — Магнус закашлялся. Изо рта хлынула кровь. Оттерев ее с подбородка, он в последний раз протянул Пьеру руку. — Простите меня. Я виноват. Я должен был рассказать капитану о том, что Хоггарт угрожал вам. Но я струсил, Пьер. — По щекам Магнуса покатились слезы. — Испугался, что если Хоггарт узнает, что капитану донёс именно я, то прирежет меня и скормит собакам. Я должен был… Простите, Пьер, простите…       — Тише. — Пьер вымученно улыбнулся и сжал холодную ладонь Магнуса. — Вы не виноваты, мистер Олсен. Никто не виноват. Мне жаль, что я не могу вам помочь.       Магнус только качнул головой. Он махнул рукой, провожая Пьера, и закрыл глаза. Его дыхание остановилось.       Заганно дыша, Пьер выполз из ущелья. Он волочил ногу, кричал, если боль усиливалась, но не останавливался, боясь, что Эрик распахнет глаза и погонится за ним. Но тело Эрика постепенно остывало. Ледяное ущелье стало для него и Магнуса Олсена вечной могилой, которую никогда не тронут солнечные лучи.       Пьер полз. Он пробирался через буран, не чувствуя замерзших рук, волочил сломанную ногу, сжимая зубы, и не останавливался, несмотря на кашель и жжение в груди. Эрик определенно сломал ему ребро, но Пьер не мог остановится. Не мог стянуть куртку и посмотреть. Не мог перебинтовать, потому что секунду промедления стоила ему жизни. Одна секунда, — и Пьер вмерз бы в лёд. И никогда бы не выбрался. Поэтому он полз, глотая то ли снег, то ли замерзшие слёзы, но не останавливался. Никогда.       Стылый воздух пробирался под куртку, скручивал внутренности, и Пьер измученно кричал, ударяя руками об лёд. Только бы согреться. Только бы продолжить ползти и отыскать Китовую бухту. Отыскать Каспера и Луиса. Отыскать — Пьер испуганно сглотнул — Арне. Он должен был увидеть его хотя бы раз. Должен был прикоснуться к нему, сказать, что любит, поцеловать… Хотя бы один раз.       Сломанную ногу свело от боли. Пьер закричал и завалился на бок, чтобы не наглотаться снега. Он рыдал, закрывая лицо от бурана, и звал. Но только кого? Он звал Арне, Лонгрена, Томаса, Жюли, Уильяма, ушедшего отца и забытую мать. Пьер звал, но никто не откликался, и он снова начинал ползти. Секунда за секундой, минута за минутой, час за часом, день за днём — Пьер потерял счёт времени. Он видел только лёд, крутился, изменяя направление, и сдирал руки в кровь, но не останавливался. Пьер полз, пока в груди не заканчивался воздух, а после лежал — строго одну минуту — и начинал заново. Постепенно, но силы иссякали. Его короткие привалы становились длиннее — с одной минуты до трёх, с трёх до десяти, — а глаза закрывались, принося спокойствие. Мысли путались, и Пьер уже не отличал сон от яви. Он мог ползти, но на самом деле неподвижно лежал и улыбался. Мог отдыхать, а на самом деле полз, заглатывая снег.       Пьер чувствовал её. Он чувствовал руку матери, её ласковый голос и тихий смех. Она словно шла рядом и поддерживала, но быстро исчезала, и Пьер снова слышал завывание бури, а не ее ласковый смех.       — Пожалуйста, — сквозь рыдания прошептал Пьер и остановился. Голова обесиленно рухнула на окровавленные руки. — Пожалуйста, помоги мне. Я же хороший сын, мама. Я заботился о Жюли, я с-старался в академии, я… — Пьер закашлялся. — Разве я не заслужил жить?! — Неожиданно крикнул он, но голос сорвался на жалкий хрип. — Разве я плохой человек? Мама, пожалуйста… Помоги… Помоги мне… Я…       Пьер перевернулся на бок и попытался подтянуть колени к груди. Дрожа от холода, он что-то бормотал, кусал обветренные губы и иногда начинал истерически смеяться. Буран бережно обступал его с разных сторон, укрывал снегом, словно белоснежным саваном, и Пьер уже не чувствовал холода. В груди разросталось странное, незнакомое тепло, и он улыбался, остекленевшими глазами смотря на лёд. Смерть кружила совсем рядом, подбиралась, постукивая косой, но неожиданно отступила: сквозь бурю к Пьеру приближался неясный силуэт.       — Помоги, — прохрипел Пьер, заметив склонившийся над ним капюшон, и потерял сознание. Смерть, собиравшаяся принять его в свои объятия, поджала губы.       Пьер не помнил, как его приволокли в палатку, натянутую на сломанные нарты. Не помнил, как кто-то бережно стряхивал с него снег, как растирал и зажимал его окровавленные руки порваной, но чистой рубашкой, как пытался привести в чувства, чтобы накормить. Пьер помнил только острую и жгучую боль в сломанной ноге, из-за которой он резко распахнул глаза и закричал.       — Пьер? — Арне громко выдохнул. — Боже, Пьер, ты живой. — Он с трудом подавил рыдания. — Я услышал крик, нашёл тебя, но ты не приходил в сознание. Боже, Пьер…       Арне всё-таки разрыдался. Прижавшись к Пьеру, он гладил его по спине, распутывал замерзшие волосы и что-то шептал, но Пьер не мог различить, что. В голове шумело, горло саднило от жажды, губы пересохли, в груди из-за сломанного ребра разгорался пожар.       — В-воды, — прохрипел Пьер. Его рука скользнула по плечу Арне.       — Воды? — Арне мигом стих. — Хорошо. Сейчас я… — Он начал зачерпывать из котелка ещё теплую воду. — Сейчас… — Арне поднёс кружку к губам Пьера. — Пей.       Пьер осушил три кружки и качнул головой.       — Нужно поесть.       — Поесть? — Пьер нахмурился. — Неужели?..       — Да. — Арне показал ему две говяжьи консервы. — Этот ящик я приволок с «Солитёра», боясь, что провианта окажется недостаточно. Здесь галеты, консервы и сухое молоко. Поешь, а потом…       — Сколько? — спросил Пьер. — Сколько галет, консервов и молока?       Арне нахмурился.       — Это неважно, Пьер. — И поднёс к его лицу ложку. — Ешь.       — Нет, важно. — Пьер поджал губы. — Я не могу есть, не зная, сколько останется тебе. Сколько, Арне?       — Двенадцать галет, четыре консервы и два пакетика сухого молока.       Пьер кивнул.       — Я съем половину, — сказал он и указал на консерву. — Другую половину съешь ты. — Арне качнул головой. — Арне.       — Я ел пару часов назад. Я собирался переждать буран, сложить провиант и продолжить искать «Фрамхейм». Ну, или побережье, на котором будут тюлени и вода. Рано или поздно, но мы отыщем Китовую бухту. А теперь, — Арне снова поднёс к лицу Пьера ложку, — ешь.       Пьер сглотнул.       — Я не смогу идти, Арне, — сказал он. — У меня сломаны нога и правое ребро и обморожены пальцы. Я могу ползти, но недолго. Час или два, а потом мне нужен привал. Прости, Арне, я…       — Какие, к черту, привалы? — Арне нахмурился. — Я понесу тебя на руках, Пьер. А теперь, — он аккуратно ткнул щеку Пьера ложкой, — ешь.       И Пьер поел. Впервые за несколько дней. Через два дня буран, наконец, кончился. Арне легко перевернул сломанные нарты и, застелив их чужими меховыми куртками, осторожно положил Пьера. Закутав его в выделанные тюленьи шкуры, он спросил:       — Голоден? — Пьер устало качнул головой. — Хорошо. Я буду толкать нарты, пока не начну валиться от усталости. Потом — короткая передышка. И каждые десять минут я буду спрашивать твоё имя, понятно? — Пьер криво улыбнулся, хотя за меховым воротом его улыбки не было видно. — Не засыпай, Пьер. А если решишь, то скажи мне, чтобы я остановился и присмотрел за тобой. Понял?       — Д-да.       — Хорошо. — Арне поцеловал его в тёплый лоб и, размяв плечи, начал толкать.       Полозья натужно скрипели, с Арне градом катился пот, который он стирал порванными варжеками, но он легко толкал нарты и — что удивляло сильнее — громко болтал. И Пьер улыбался, прикрыв глаза.       — Эй, как тебя зовут?       — Пьер.       — Отлично. — Арне улыбнулся. — Знаешь, что я понял? — спросил он, и Пьер незаметно качнул головой. — Мы прибудем в Берген в конце сентября. В это время фру Баккер ещё будет продавать мимозы. Мы можем купить у неё семена, чтобы посадить в своём саду. Ну, на Харекс-гейте. Что думаешь? К тому же, нужно будет подрезать деревья, прополоть землю, избавиться от соседских кошек, которые могут подраться с Альмой. Если мы поручим это Луису, он справится? — Арне усмехнулся. — Мне кажется, Харекс-гейт ему приглянется. А, и его комната. Нужно что-то решить. Переделаем твою спальню? Отличная мысль. Я знаю лавочника с неплохой мебелью. Потом, как устроим Луиса в лицей, съездим в Рим. Джеффри рассказывал мне о соборах, и я подумал, что мы должны их увидеть. Три недели в Риме, что скажешь? — Арне прищурился. — Эй, как тебя зовут?       Пьер тихо фыркнул.       — Скажу, что три недели в Риме — это отлично, — прохрипел он, и Арне, несмотря на вялые протесты, напоил его.       — Потом можем съездить в Барселону или Венецию, — продолжил Арне, и нарты снова заскрипели. — Попробуем сыр и вино, купим для Томаса открытку. — Пьер, несмотря на кашель, рассмеялся, и у Арне потеплело в груди. — А после Италии — кто знает? — может, отвезу вас с Луисом в Штаты. Посмотрим, как живут ценители лучшей жизни.       — Купим для Томаса открытку?       Арне усмехнулся.       — Конечно. — И рассмеялся.       Арне толкал нарты несколько часов. Выдыхаясь, он спиной приваливался к полозьям и глубоко дышал. Два раза в день они хрустели галетами, пили разведеное сухое молоко и съедали напополам одну консерву. Арне практически не спал. Задремывал на несколько минут, лёжа рядом с Пьером, и просыпался, как только Пьер сам начинал сопеть. Он болтал, громко, долго, без умолку, щурился от яркого солнца и шутил, пытаясь развеселить Пьера. И Пьер действительно веселился. Он улыбался, сухо смеялся и фыркал, если Арне напоминал об открытке для Томаса. Сломанная нога, завернутая в меховую куртку, напоминала о себе резкой болью, если нарты случайно подскакивали, но не тревожила так, как раньше. Обмороженные пальцы не кровоточили, но Пьер мог пошевелить только двумя: мизинцем и безымянным пальцем левой руки, на котором тускло поблескивало кольцо. Удивительно, что Пьер не потерял его. Это был хороший знак.       — Голоден? — спросил Арне, привалившись спиной к полозьям. Пьер качнул головой. — Хорошо. — Арне огляделся. — Уже скоро мы должны увидеть «Фрамхейм». Я постараюсь идти быстрее, чтобы нам не пришлось делать долгий привал.       Пьер нахмурился.       — Долгий привал?       Арне кивнул.       — Погода обманчива, — сказал он и, подскочив, налёг на нарты. — Буран закончился, но скоро начнется следующий. Но мы успеем, Пьер. — Арне поцеловал его в лоб. — Держись крепче, следующая остановка — «Фрамхейм».       Пьер фыркнул. Снова скрип, хруст льда, громкое дыхание и успокаивающий голос Арне. Он болтал, рассказывая о путешествии в Италию и каждые десять минут спрашивал у Пьера имя. Солнце заставляло щуриться, но на горизонте уже сгущались тяжелые тучи, и Арне шёл, не останавливаясь, боясь, что буран скоро ударит в спину. Он болтал, чтобы успокоить Пьера и раскаленные нервы. Болтал-болтал-болтал. Болтал, пока не услышал громкий хруст. Полозье, на которое он налегал, треснуло. Теперь нарты не скользили по льду.       — Черт, — прошептал Арне, и его голос дрогнул.       — Что случилось? — спросил Пьер и попытался повернуться, но Арне положил ему руку на грудь.       — Полозье треснуло, — сказал он и криво улыбнулся, чтобы не напугать Пьера. — Но всё будет хорошо. Я свяжу эти куртки друг с другом и положу тебя на них. Я… — Арне откашлялся. — Теперь ты будешь сзади, но… но…       — Арне, — тихо сказал Пьер, и Арне внимательно на него посмотрел. — Ты можешь меня оставить. Мы не знаем, где мы. Не знаем, где Китовая бухта. Если будешь один, то выберешься. Если со мной…       — Конечно с тобой, Пьер. — Арне начал судорожно расталкивать куртки и одеяла. — Прости, но тебе будет холодно. — Он положил Пьера на импровизированные сани. — Я привязал тебя, но, если начнешь сползать, скажи. И каждые десять минут я буду спрашивать твоё имя.       Арне поцеловал Пьера в обветренные губы. С серого неба повалили тяжелые снежные хлопья.       Бечева скользила в руках и неприятно резала пальцы, но Арне не останавливался, таща за собой дрожащего Пьера. Он постоянно оборачивался, искал среди вороха меха его открытые глаза и спрашивал — не каждые десять минут, а каждую минуту — его имя. И Пьер отвечал. Арне уже не болтал. Он шёл, поджав губы и чувствуя приближение бурана, вместе с которым к Арне неслась она. Незримая и бестелесная, с тяжелой косой и горьким дыханием. Она играла, шепталась, завывала, прикасаясь к лицу Пьера скрюченными пальцами, а Арне, глотая слёзы бессилия, спрашивал:       — Как тебя зовут?       — Пьер.       И спрашивал:       — Как тебя зовут?       — Пьер.       И спрашивал:       — Как тебя зовут?       Пьер не ответил.       — Пьер, — сорванно прошептал Арне и обернулся. Глаза Пьера были закрыты. — Пьер! — Он рухнул на колени и подполз к Пьеру. — Пьер, посмотри на меня. Пьер, пожалуйста, открой глаза. Пьер, ну же… — Арне сжал его сломанную ногу, и Пьер закричал. — Боже, Пьер, смотри на меня. Смотри, ну же. — Пьер внимательно на него посмотрел. — Я рядом. Я с тобой. Всё будет хорошо. Мы…       — Прости, — прошептал Пьер и сморгнул слезу. — Прости, Арне, но я не смогу. Я… — Пьер закашлялся, на подбородок брызнула кровь. Арне сглотнул.       — Нет, — прошептал он и дрожащей рукой прикоснулся к холодной щеке Пьера. — Нет, Пьер, пожалуйста, нет… — По лицу Арне покатились слезы. — Мы выберемся. Я возьму тебя на руки. Я донесу тебя, хорошо? Отогрею в бане, Лонгрен поможет с переломом. Черт возьми, Пьер, скоро же март. Я куплю тебе мимозы. — Арне попытался улыбнуться. — Хочешь, всё куплю? И розы тоже. И ромашки. Всё, что будет в лавке фру Баккер. — Губы Арне задрожали от рыданий. — Только будь рядом, Пьер. Пожалуйста… Я же… Я…       Пьер осторожно прикоснулся к его щеке.       — Прости, Арне, — снова прошептал он, и Арне крепко прижался к его холодным пальцам. — Мне жаль, но я не могу. Отыщи Луиса. Скажи… — Пьер снова закашлялся. — Скажи, что я горжусь им. И…       — Пьер, пожалуйста…       — И окажи мне последнюю услугу, хорошо? — Пьер улыбнулся. — Попроси у Жюли коробку с пластинками и забери ту, что в жёлтом конверте. Когда будешь слушать её, то, пожалуйста, вспоминай обо мне. И, Арне, — Пьер невесомо коснулся его губ пальцами, — я люблю тебя.       — Пьер… — Голос Арне сорвался на глухие рыдания. — Пьер, пожалуйста. Посмотри на меня, скажи что-нибудь. Пьер… — Глаза Пьера остекленели, дыхание замерло. — Пьер? — Арне судорожно выдохнул. — Пьер? — Он сжал его, не боясь навредить, и, уткнувшись головой ему в грудь, громко и болезненно взвыл.       Продолжал валить снег.       От «Фрамхейма» их отделяло сто шестнадцать метров. Или семь минут пути.