Le Solitaire

      Аста не была глупой. Она могла дурачиться, нервируя этим Альму, прятаться под диваном, если Арне собирался мыть её лапы, сорвать гардину среди ночи, если случайно замечала за окном птиц, громко тявкать, выпрашивая у Эммы кусочки мяса, или шутливо скалиться, если кто-то — соседский дункер — пытался забрать её погрызенную палку. Аста напоминала ребёнка, шаловливого и хитрого, но никогда — глупого. И если она чуяла приближение Арне, то мигом бросалась его встречать.       — Эй, пе’естань. — Каспер устало посмотрел на Асту, которая уже несколько часов скребла придавленную снегом дверь «Фрамхейма». Аста тявкнула и, трусливо поджав хвост — трусливо для Каспера, который думал, что она скучала по Арне, — легла рядом с дверью. Каспер тяжело вздохнул. Отложив книгу — буквы ускользали так же быстро, как появлялись тревожные мысли, — он прикрыл глаза и продолжил: — Два дня, мышь. — Аста, услышав знакомую кличку, навострила уши. — Капитан Хаген не з’я купил этот календа’ь. — Каспер постучал по столу. — Он написал, что ве’нётся одиннадцатого ма’та. Осталось два дня.       Аста жалобно заскулила. Дёрнув носом, она подскочила и снова заскребла дверь. Каспер поморщился.       — Эй, Луис, — сказал он, и Луис, аккуратно пишущий иероглифы, внимательно на него посмотрел, — возьми лопату и помоги г’азг’ести чё’тов снег.       Луис кивнул. Он отбросил тетрадь, над которой корпел несколько месяцев, и, взяв лопату, приоткрыл дверь. Через узкую щель посыпался снег. Аста чихнула, но, поняв, что собирался сделать Луис, попятилась и начала нетерпеливо махать хвостом. Замёрзший снег почти не поддавался. Луис сломал черенок, прежде чем Каспер, размяв руки, налёг на дверь плечом, и та открылась с жалобным скрипом. Аста тявкнула и, вывернувшись из-под рук Луиса, бросилась наружу. Буран мигом разлохматил её густую шерсть, лапы заскользили по острой корочке льда, а маленькие глаза заслезились. Аста отряхнулась и, попытавшись перепрыгнуть заснеженную палатку с мясом, застряла. Она отряхнулась снова. И снова. И снова. До тех пор, пока не выбралась из сугроба. Где-то позади закричал Каспер, но Аста его не услышала.       Она чуяла Арне. Чуяла его запах, скрытый кислым мехом и чужой кровью. Арне был рядом, но…       Не приближался.       Обычно он останавливался на крыльце дома, долго искал ключи, возился с неудобным замком, который постоянно думал сменить, и только через десять минут распахивал дверь, на пороге которой его ждала Аста. Но сейчас Арне не возвращался. Буран скрадывал его очертания, и Аста тщетно пыталась высмотреть его. Нерешительно тявкнув и потоптавшись замерзшими лапами, она принюхалась. Кровь, мех, тюленьи шкуры, полозья, лёд — всё смешалось с завыванием бурана, и Аста прижала уши. Снова закричал Каспер. Аста различила его шаги, стук лопаты и шелест меховой куртки, а после — за секунду до того, как Каспер схватил её, чтобы занести в дом, — бросилась вниз по склону. Ветер подгонял её.       Аста неслась, громко лаяла и почти через минуту схватила Арне за меховой рукав. Он не шелохнулся. Аста зарычала, пытаясь вытащить Арне из-под снега, укусила сильнее, надеясь, что Арне хотя бы закричит, и, учуяв другой — новый — запах, отступила. Он не напоминал о доме. Он напоминал о смерти. О застреленных собаках. О заколотых тюленях. О перебинтованном плече Магнуса Олсена. Об исполосованной спине Луиса Санчеса. О лазарете, в котором… Аста заскулила. Запах смерти резко смешался с горечью полыни и шафрана, а после нехотя уступил место медовой вишне. Запаху её второго хозяина. Человека, который однажды приютил Альму. Человека, который присматривал за ними в отсутствии Арне. Человека, при виде которого Арне улыбался и говорил тихое «люблю».       Человека, которого уже не было.       Аста снова схватила Арне за рукав. Она прыгала, лаяла и рычала, пытаясь расшевелить его, но Арне оставался неподвижен. Его лицо посинело, руки, которыми он прижимал Пьера к груди, обморозились, куртку занесло снегом. Арне закрыл глаза, и слёзы замерзли на его щеках маленькими каплями. Дыхание было неразличимо.       — Мате’ь божья, — неожиданно прошептал Каспер и перекрестился. Лопата глухо ударилась об лёд. Аста тявкнула. Каспер сразу отмер. — Я помогу ему, мышь, помогу. Клянусь: капитан Хаген выживет.       «Фрамхейм» содрогнулся от ужаса. Каспер бросил обессиленного Арне на пол и, растолкав дремлющего Лонгрена, приказал отогреть его. Лонгрен сонно прищурился, что-то переспросил и разом побледнел, когда Каспер указал на Арне.       — Боже мой, — прошептал он. Каспер кивнул. — Луис, быстро топи баню. Каспер, неси водку и тюлений жир. Мы должны…       — Не могу. — Каспер качнул головой. — Доктор Легран…       — Он жив?! — резко воскликнул Луис.       Каспер поджал губы. Его хмурое лицо послужило Лонгрену ответом.       Скамья заскрипела. Примусы захрустели. Лонгрен, раздев Арне, начал спешно растирать его тюленьим жиром, смешанным с водкой. Открыв Арне рот, он напоил его тёплой водой, разбавленной бренди, и завернул в сухую, нагретую примусами куртку. Арне задышал чаще, его лицо порозовело, и Лонгрен отстранился, громко выдохнув.       — Ему… лучше? — спросил Луис, замерший с ведром в руках.       — Да. — Лонгрен кивнул. — Думаю, да. Будем топить баню, пока… — Он услышал тихий всхлип. — Луис?       Ведро с грохотом упало на пол. Разрыдавшись, Луис закрыл лицо руками и осел. Лонгрен порывисто прижал его к себе.       — Луис, всё будет хорошо, — сказал он, хотя понимал, что лжёт. — Капитан Хаген выживет. Он очнётся. Он…       — А доктор Легран? — Луис посмотрел на Лонгрена распухшими от слёз глазами, и тот сглотнул. — А мистер Веббер? А Хоггарт? А Йенсен? А мистер Олсен, который спасся от акулы? Разве они выживут?       — Луис…       — Они умерли? Замёрзли насмерть? Сломали ноги и не смогли идти? Что, чёрт возьми, произошло?!       — Луис, перестань! — Лонгрен несильно ударил его по щеке. Пощёчина отрезвила, и Луис притих, теснее прижавшись к Лонгрену. Тот вздохнул. — Я не знаю, что произошло, Луис. Капитан Хаген выжил, остальные, — его голос дрогнул, — нет. Нам нельзя отчаиваться. Мы должны дождаться «Солитёра» и вернуться в Берген. Этот кошмар скоро закончится.       Луис кивнул.       Странно, но сейчас Арне загребал руками не холодные воды Атлантического океана, а тёплые — маленького озера, на которое его почти каждый год привозил дедушка. В августе, несмотря на частые штормы и густые туманы, вода оставалась тёплой и прозрачной, и Арне плавал, долго, до тех пор, пока песок не начинал сыпаться с рыжих волос. Он обожал это место. Скрытое в тени деревьев, оно пряталось от любопытных глаз, и редкие гости — не всякому Стиан Хаген показывал это озеро — могли купаться и загорать здесь голышом. Журчала вода, свистели птицы, в зарослях шуршали лисы — единственные, кто хозяйничал на озере круглый год, — пригревало яркое солнце. Поначалу Арне ценил тишину, позволявшую сосредоточиться и рисовать несколько часов, а после, когда он показал это место Пьеру, он начал ценить его тихий смех, мелкую гальку, которой они бросались друг в друга, и яркое солнце, в лучах которого купался Пьер. Арне истратил тысячи листов бумаги и угля, пока рисовал его. Пока целовал его, прижимая спиной к горячему песку. Пока учил плавать, скользя руками по его телу. Пьер делал это место особенным, и Арне с нетерпением ждал августа, чтобы отвезти его снова.       Раздался плеск. Арне вынырнул на поверхность и, зачесав мокрые волосы назад, осмотрелся. Справа мелькнула загорелая спина Пьера, его руки резко обхватили плечи Арне, а губы поцелуем прижались к виску. Арне улыбнулся.       — Нырнём? — игриво спросил Пьер, и Арне кивнул. Птицы засвистели громче.       Озеро заключило их в тёплые объятия. Пьер, забавно надув щёки, прижался к Арне и пустил несколько пузырей. Арне улыбнулся. Чмокнув Пьера в нос, он защекотал его, и Пьер, возмутившись, несильно ударил его по рукам. Арне продолжал щекотать, Пьер барахтался, избегая его ловких ладоней, и в конце концов вынырнул на поверхность. Глубоко вдохнув, он воскликнул:       — Дурак! — И ущипнул Арне за нос. Арне рассмеялся.       — Люблю тебя, — прошептал он и коротко поцеловал Пьера в лоб, зная, что его это обезоружит. Пьер смущенно улыбнулся.       — Я тоже. — Он мягко погладил Арне по щеке. Пальцы замерли в дюйме от его губ, и в глазах Пьера разлилась глубокая печаль. — Прости меня, — прошептал Пьер, и Арне нахмурился.       — Простить?       — За то, что оставил тебя. — Пьер отплыл назад. — Я не хотел, честно. Но Мартин ненавидит меня. Против него я бессилен.       — Мартин? — Арне попытался взять Пьера за руку. — Причём здесь Мартин, Пьер? Мы на озере, а Мартин — дома, с дедушкой. И он не ненавидит тебя. Что за… — Заметив, как побледнело лицо Пьера, Арне сглотнул. — Пьер?       — Я люблю тебя, Арне, — прошептал он и… исчез.       Арне вздрогнул.       — Пьер? — Он забарахтался в воде. — Пьер, это несмешно! Эй, Пьер! — Что-то резко потянуло Арне вниз. — Пьер!       Арне резко распахнул глаза.       — Пьер, — на выдохе прошептал он, сжав пальцами, которые ещё хранили чужое тепло, меховую куртку. В углу одиноко затрещал примус. С потолка лениво сползла капля смолы. Арне сглотнул, узнав в треске примуса и запахе смолы «Фрамхейм», и разрыдался, вспомнив, как сжимал в руках остывшее тело Пьера.       «Солитёр» причалил к Китовой бухте двенадцатого марта тысяча девятьсот девятого года. Загорелые лица матросов, дрейфующих в высоких широтах, резко контрастировали с белизной льда, а хитрые усмешки — с хмурой непогодой, довлеющей над «Фрамхеймом» уже несколько дней. Буран закончился, как только Арне сам смог встать со скамьи и сделать пару шагов, но небо не прояснилось и продолжило тяжелым куполом висеть над неизведанной землёй. Хотя теперь — Арне нервно рассмеялся — она была хорошо изучена: среди брошенных меховых курток Каспер отыскал походную сумку Магнуса с инструментами и записями, личный дневник Пьера, от которого осталось пару исписанных листов, и два фотоаппарата, плёнка которых была под завязку наполнена кадрами. Через пару недель этот материал должен был оказаться в газетах, научных журналах и альбомах, которые коллекционировали местные меценаты. Капитан Хаген и «Солитёр» прославили Норвегию на долгие годы, а король, первым получивший письмо, сухо улыбнулся — перо, которым он подписал требуемый Арне указ, чиркнуло по бумаге.       К льдам Китовой бухты причалила первая шлюпка. «Йоа» уже не петляла и не заваливалась на правый бок: один из матросов, самый рукастый на борту, наконец починил её. Она шла мягко, ловко огибала ледовые углы и аккуратно пришвартовалась рядом с пустыми ящиками — опознавательный знак, который оставил Лонгрен. Три матроса, завернутые в мех и шерсть, спрыгнули на лёд и, с непривычки покачнувшись — земля влажных экваториальных лесов никогда не была такой твердой, — усмехнулись. Различив очертания «Фрамхейма» — зимовочный дом, занесенный снегом, напоминал снежную бабу, которую детишки лепили на Рождество, — и подав сигнал оставшимся на «Солитёре» матросам, они быстро выдвинулись, изредка поскальзываясь на льду.       — Мистер Корхонен! — воскликнул матрос, тот, что починил «Йоа», и протянул руку. Лонгрен вяло пожал её. Заметив шарф, к которому была привязана его правая рука, матрос нахмурился. — Снова перелом? — Лонгрен кивнул. — И опять правая? — Кивок. — Бог, должно быть, шутит над вами.       — Скорее, бе’ежет, — сказал Каспер, положив на лёд свернутые палатки. Матрос вопросительно на него посмотрел. — Только Лонг’ен и капитан, малец, — продолжил Каспер, отряхнув руки. — Только они.       — Только? — Матрос снова нахмурился. — Что значит «только»? А как же… — Он резко смолк. В голубых глазах зажглась искра понимания, и матрос сглотнул, искоса посмотрев на палатки. Ветер трепал их, словно похоронный саван, и заносил снегом. Тихо выдохнув, матрос перекрестился и, прошептав молитву, спросил: — Где капитан Хаген?       Лонгрен молча указал ему на «Фрамхейм».       Внутри было жарко натоплено. Луис, с которым матрос заимел хорошие отношения — оказывается, они оба учили арабский, — сжался в углу и неспешно собирал оставшиеся вещи. Его пальцы дрожали, он тихо всхлипывал и быстро стирал слёзы, чтобы капитан Хаген ничего не заметил. Но капитан Хаген не замечал абсолютно ничего. Опершись о стол, он раскладывал бумаги и инструменты, запечатывал в конверты письма, предназначенные для короля, премьер-министра, Брокка и Томаса, и иногда замирал, подолгу смотря на книгу, лежавшую на столе. Потрепанные и запылившиеся, «Письма к брату Тео» были последней книгой, которую перед походом открывал Пьер. Закладка — ненужная ему лента для волос — свисала со стола и колыхалась, когда Каспер открывал дверь. Арне сглотнул. В глазах странно защипало, но слёз не было. Рыдая шесть часов без остановки, он выплакал всё и теперь, если случайно вспоминал смех Пьера, или его смущенную улыбку, или тёплые руки, которыми он успокаивал его после кошмаров, только хрипел, закрывая глаза.       Пьер — тело Пьера — лежал совсем рядом. Около палатки, в которой раньше дремали собаки, Каспер выкопал неглубокую яму и до прибытия «Солитёра» похоронил Пьера в ней. Он знал, что капитан Хаген не оставит его во льдах. Как и знал настоящую для этого причину. Весьма наблюдательный, Каспер замечал их касания, скраденные сумраком улыбки и любовь в глазах и был единственным, кто видел, как Арне надел на безымянный палец Пьера кольцо. Каспер только улыбнулся и, затушив окурок, покачал головой. Конечно, он не понимал, как капитан Хаген мог полюбить доктора Леграна — как один мужчина мог полюбить другого, — но не осуждал, уважая их обоих. И Пьер, и Арне, по словам Каспера, были хорошими людьми и должны были быть вместе, если на то было желание Провидения. Но желание иссякло, сгубив обоих.       Арне осторожно взял книгу. Закладка выпала, и он спешно загнул уголок страницы, чтобы Пьер… Пьера уже не было. Арне мог выбросить книгу, сжечь или оставить среди льдов, но вместо этого он бережно отогнул корешок и зашуршал страницами. Среди слов Ван Гога Арне встречал слова Пьера, тонкие линии, которыми он подчеркивал написанное, и смешные рисунки, напоминающие чернильные кляксы. «Блажен тот, кто нашёл своё призвание» — Пьер обвёл эти слова угольком и написал: «Мой любимый глупый лис». Арне коротко улыбнулся. Глаза заслезились, горло царапнула неизвестная ранее тоска, и он отложил книгу, чтобы снова не разрыдаться. Пьер был рядом: в каждой вещи «Фрамхейма», в каждом слове подавленного Луиса, в каждой мысли самого Арне. Был одновременно рядом и недосягаем. Вместе с Арне и глубоко во льдах, завернутый в шерстяное одеяло. Книга упала, и Арне вздрогнул, услышав грохот.       — Простите, капитан, — сказал матрос и осторожно положил «Тружеников моря» в ящик. — Мистер Корхонен поручил мне собрать книги. Можно?.. — Он потянулся к «Письмам», и Арне качнул головой.       — Оставь, — сказал он. — Я сам соберу книги. Помоги другим разобрать «Фрамхейм». Мы погрузим всё в течение нескольких часов и утром выйдем в открытый океан.       Матрос кивнул. Перемена, случившаяся с капитаном Хагеном — хмурое лицо и скованность, его не удивила: капитан потерял всю команду и скорбел, стараясь этого не показывать. Но его голос. Матрос нахмурился. Голос капитана звучал резко и глухо, словно он сорвал его, пока кричал. Да, капитан Хаген выглядел подавленным. Но подавленным в той мере, которая свойственна капитанам, потерявшим команду. Но почему же?..       — Капитан, — сказал матрос, и Арне внимательно на него посмотрел. Он сглотнул. — Нет, ничего. Простите, капитан.       Арне только пожал плечами.       Матросы загрузили последний ящик. Шлюпка, в которую вот-вот должен был сесть Арне, лениво раскачивалась рядом с ледником. Очертания дрейфующего «Солитёра» расплывались на горизонте. Он то появлялся, то исчезал, грохоча парусами, словно корабль-призрак. «Солитёр» был призраком. Одиноким, потерявшимся во льдах и стонущим под порывами ледяного ветра. Гладкие бока протерлись, несколько парусов порвалось, в трюме появлялись новые течи. Казалось, «Солитёр» уже отслужил. Уже должен был уйти на покой, погрязнув на верфи среди сломанных ботиков и брошенных лодок. Но он продолжал дрейфовать. Продолжал напоминать Арне, как тот ночами возился с непонятными чертежами, как морозился на холодной верфи, как пил горячий чай, который ему заваривал Пьер, как рассказывал, поясняя мелкие детали, и видел чужую смущенную улыбку.       — Но что насчёт названия? Оно французское, Арне.       — По-французски «Солитёр» значит «Кристалл» и звучит лучше, чем diamant.       Звучало действительно лучше. Но Арне забыл, что «Солитёр» — это не только бриллиант. Это отшельник, одинокий и нелюдимый, брошенный среди песков безжизненной пустыни. Арне никогда не задумывался, почему Пьер не поправил его. Почему не настоял на латыни или норвежском языке. Почему не позволил умереть рядом с ним и не мучаться. Одиночество, от которого он спался всё детство, вновь настигло, словно отсроченное проклятье. И почему же?       Потому что «Солитёр» — не бриллиант.       Потому что «Солитёр» — одинокий.       Крышка гроба, в который однажды собирался лечь Арне, с грохотом захлопнулась.       Льды мягко расступались. Они уже не пугали своей безжизненной белизной и холодом, тенями преследующих «Солитёр» косаток — Магнус бы обязательно спустил шлюпку, чтобы перед всеми хвастануть своими умениями гарпунщика, — и грохотом волн, неумолимо подгоняющих судно. Поначалу это место завораживало, теперь — заставляло сердце сжиматься в раскаленных тисках. Арне не появлялся на палубе, старательно избегая любопытных и сочувствующих матросов, и подолгу задерживался в кают-компании, приводя в порядок путеводные заметки. Арне почти не разговаривал. Замечая Лонгрена или Каспера, он кивал, а Луиса несильно хлопал по спине. Он не отдавал приказы, позволяя матросам самим решать, кто же залезет на грот-мачту, чтобы собрать паруса. Арне только наблюдал, внимательно, опершись о планширь капитанского мостика, и мог прикрикнуть, если матросы начинали дурачиться. Секунда, — и они разом замолкали, озираясь по сторонам и спрашивая друг друга, точно ли они услышали голос капитана Хагена.       Словно чувствуя настроение капитана, «Солитёр» изменился: замедлился, начал петлять носом, нелепо раскачиваться на волнах, словно пытаясь зачерпнуть холодную воду. Паровая машина, за которой присматривал только один матрос, почти выдохлась, и теперь Арне мог полагаться только на хорошие волны и попутный ветер. «Солитёр» шёл медленно и должен был пришвартоваться в Бергене только в ноябре.       — Капитан?       Лонгрен появился в каюте Арне неожиданно, глубокой ночью, с двумя металлическими кружками и открытой бутылкой бренди. Арне его словно не заметил. Он продолжил писать, просматривая карты и непонятные записи Сухраба, и нахмурился, когда Лонгрен громко звякнул бутылкой.       — Что это?       — Бренди, — сказал Лонгрен и, поставив кружки на стол, уместился на узкой койке. Правая рука, неплотно привязанная к груди, качнулась. — Минуло три недели, а ты до сих пор не рассказал, что случилось. — Арне качнул головой. Лонгрен, тихо выдохнув, сжал его плечо. — Арне, можешь отмахиваться от матросов, но не от меня. Я чёртов штурман. Я прокладывал этот путь вместе с тобой, но вернулся…       — Хватит! — Арне несильно ударил его по руке. — Дело не в маршруте, а в провианте и керосине.       Лонгрен нахмурился.       — Хочешь сказать, что провианта оказалось мало? — спросил он. — Но мы всё рассчитали, Арне. И консервы, и галеты, и сухое молоко. Голодная смерть…       — Провиант, который везли собаки, закончился на середине Чертового ледника. Мы выдвинулись к восемьдесят третьему градусу, чтобы вскрыть запасы с едой и керосином, а нашли только пустые ящики. Керосин вытек, размочив галеты, сухое молоко и шоколад, а среди пеммикана была металлическая стружка. Мы не могли это есть, Лонгрен. Я застрелил собаку, мы разделали её и ели сырую тушу. Через час закончили привал и попали в сильный буран. Хоггарт напал на Бьорна, я разнял их, и Эрик покатился вниз по леднику. Остальные, кто не успел расстегнуть потяг, поползли за ним. Мы разделились. На леднике остались я, Бьорн и Тиль. Тиль сильно ударился головой и через два дня умер от лихорадки. Бьорн обморозил ноги. Я дотащил его на нартах до палатки, и он… — Арне сглотнул. — Он исчез, посчитав себя обузой. Я остался один. Отыскал потерянные нарты — собак уже не было — и начал идти. Иногда делал остановки, ложился на куртки и думал о… — Арне осекся, поджав губы. — Потом снова шёл. Случайно наткнулся на палатку и ящики с «Солитёра». Понял, что это восемьдесят первый градус, и хорошенько отдохнул. Выдвинулся снова и услышал крик. Кто-то звал на помощь. Поначалу подумал, что у меня начались галлюцинации, но крик становился громче, и я… — Арне сглотнул. — Я нашёл Пьера. Замерзшего, со сломанной ногой и окровавленными руками, но живого. Я дотащил его до палатки, отогрел и накормил. Он сказал, что Эрик обезумел. Напал на Магнуса, после попытался придушить самого Пьера. Маннус прирезал его перочинным ножом и умер от кровотечения. Эрик сломал ему ногу, и тот полз по снегу, пока не обессилел окончательно. Пьер не мог идти, и я тащил его на нартах. Он, — голос Арне дрогнул, — он…       — Арне, я понял.       — Он умер на моих руках. — По щеке Арне скатилась одинокая слеза. Лонгрен вздохнул. — Я не смог спасти их, Лонгрен. Никого. Никого не смог. — Арне внимательно на него посмотрел. — Я убил их. Всех до единого.       Лонгрен не знал, что сказать. Снова сжав плечо Арне, он прищурился: в глазах напротив зажегся странный огонёк, который прежде он никогда не видел.       Бархат утреннего неба растёкся на горизонте, смешав силуэты невысоких домов с росчерками облаков и вершинами густых еловых зарослей. Вместе с крикливыми птицами пробуждался Берген: из ржавых труб повалил густой дым, заскрипели калитки — сонные «молочные» мальчишки, словно пуговицы, высыпали на дорогу, чтобы разносить молоко, залаяли собаки, потревоженные урчащими желудками, затарахтели автомобильные двигатели — за четыре года Берген разросся и теперь на каждом углу зевак поджидал громкий клаксон. Если кто-то выглядывал в окно со стороны Нанхэдского кладбища, то замечал только пустые улицы, зашторенные соседские окна и кошек, одиноко слоняющихся в кустах. Если кто-то выглядывал в окно со стороны морского порта, то замечал огромную, разноцветную и нетерпеливо галдящую толпу. Словно хищники, они выжидали «Солитёр» и вытягивали шеи, пытаясь различить на горизонте паруса.       — Вижу! — крикнул мальчишка, забравшийся на мачту брошенного фрегата, и ловко спрыгнул.       Действительно, «Солитёр» приближался, размазывая утренний туман, и легко скользил по волнам, как когда-то — по льду. Загрохотали свернутые паруса, закричали обессиленные безумной качкой матросы, и над Бергеном, как и шесть лет назад, раздалось громкое и радостное: «Виват, капитан Хаген!»       Но радость была скоротечной.       Сходня глухо ударилась о причал, на котором остановилось пятнадцать человек: девять матросов, два юнги, усталый Лонгрен, нервный Каспер, никому неизвестный мальчишка и капитан Хаген. Крики и аплодисменты стихли, щелчки фотоаппаратов смолки, газетные пареньки перестали скрипеть пером. Гнетущую тишину нарушили шепот и шорохи, потом — вздохи удивления: через толпу аккуратно пробирался король Хокон. Плотный конверт в его руках поблёскивал королевской печатью, на лице играла дружелюбная улыбка, с губ вот-вот должны были сорваться слова горячей благодарности. Но не сорвались. Увидев Арне, Хокон нахмурился. Улыбка исчезла, конверт помялся, а слова застряли глубоко в горле.       — Простите, ваше величество, — прохрипел Арне и качнулся. Лонгрен мигом подставил ему плечо.       Хокон кивнул. Он мог бы развернуться. Мог бы выбросить конверт. Мог бы назвать Арне убийцей. Мог бы. Но вместо этого он коротко пожал плечами и, крепко обняв Арне, похлопал его по спине.       — Мне жаль, капитан Хаген, — прошептал он, и никто, кроме Арне, его не услышал. — Вы сдержали своё слово, и я вас поздравляю, но ваши потери невосполнимы. — Арне вздрогнул. — Если я и моя семья можем для вас что-то сделать, то не стесняйтесь, просите, и мы окажемся рядом.       Арне кивнул. Хокон отстранился и протянул конверт. Помолчав, он продолжил:       — То, что вы просили.       Арне поджал губы. Дрожащими пальцами он взял конверт и смял его, сунув в карман. Дозволение короля было бесполезным. Как и золотое обручальное кольцо, которое Арне заказал у лучшего ювелира в Лионе. Как и церковь, в которой он собирался обвенчаться с Пьером. Как и цветы в лавке фру Баккер. Как и написанные от руки приглашения. Как и салфетки, о которых хотела позаботиться Жюли. Как и… Арне сглотнул.       — Спасибо, — прошептал он и коротко поклонился. Хокон жалостливо улыбнулся. Он проводил Арне, Лонгрена и незнакомого мальчишку до крытого экипажа, пока толпа громко слагала: «Убийца!» и пыталась разорвать Арне на части. Показалось или нет, но среди обезумевших женщин и мужчин Арне заметил измученное лицо Жюли. Оно мелькнуло и исчезло, как только захлопнулась дверь.       Похороны назначили на следующее утро. Лонгрен долго, но напрасно упрашивал Арне и Луиса остановиться у него. Его дом вмещал четыре гостевые спальни, которые пустовали большую часть года, и два гостя точно бы никого не потеснили, но Арне отказался, предпочтя занять полузаброшенный дом Стиана Хагена.       В гостиной частично обвалился потолок, жёлтые обои посерели и заплесневели, мебель вынесли через распахнутые окна, а сад, о котором никто не заботился уже десятки лет, зарос и высох, превратившись в выжженное солнцем поле. Дом хрустел, скрипел, стонал и мог развалиться в каждую секунду, но только здесь, среди пыльных колченогих стульев, замасленных штор и дешевых картин, которые собирала Питерс, Арне мог заглушить одиночество, сжирающее его изнутри. Оно чавкало внутренностями, ломало кости и шумело в голове, заставляя Арне скользить по опасному лезвию. Мысли перекатывались тяжелыми бочками, ударялись о виски, вызывая невыносимую головную боль, и оседали острым «Покончи с этим». Арне искоса смотрел на ржавые ножи, погнутые вилки и оставленные после Стиана бритвенные лезвия. Он смотрел, нехотя тянул руку, а после сразу отвлекался: любопытный Луис что-то ронял или поскальзывался сам, устраивая настоящий грохот.       — Чей это дом? — спросил Луис, усевшись на пыльный стул.       — Моего дедушки, — сказал он и осторожно наступил на продавленную ступень. — Стиана Хагена.              Луис кивнул.              — Вы жили здесь, капитан?              — Нет. — Арне качнул головой. — Приезжал на праздники вместе с братьями и…              — И?              Арне выдохнул.              — И друзьями.              Луис снова кивнул. Он нервно поджал губы, не решаясь спросить, и промямлил тихое:              — Капитан, я…              — Зови меня Арне.              Луис коротко улыбнулся.              — Арне, я хочу пойти на похороны. Можно?              — Да. — Арне кивнул. — Потом тебя заберет мистер Корхонен. У меня есть пара незаконченных дел. Я разберусь с ними и приеду за тобой.              — А потом?       — Потом? — Арне нахмурился. — А, потом. Потом мы поедем в Анденес и… — От мысли, что он вернётся в дом на Харекс-гейте, закололо в груди. — Слушай, Луис, я ужасно…              — Я ужасно голоден, Пьер, и еле стою на ногах.              — У тебя же есть ключи от квартиры. Мог бы сразу поехать туда, чтобы поесть и выспаться.              — Сначала я хотел увидеть тебя. Ну, и постель я бы предпочел делить только с тобой.              Арне чуть не заскулил.              Луис нахмурился.              — Ужасно?              Арне качнул головой.              — Неважно. Я постелю тебе в гостиной, а сам лягу в спальне на втором этаже. Если что-то случится, постучи.              Луис кивнул.              Несмотря на звенящий ароматом цветов воздух, утром шестого ноября Берген оделся в шелковый саван и погряз в тихих слезах и молитвах. Неприятная морось нехотя смывала с Нанхэдского кладбища скорбь, и та опасно струилась по земле, заражая плачущих женщин, хмурых мужчин и замерзших детей, с открытым любопытством глядящих на чёрные гробы, прикрытые норвежским флагом. Пять из них, пустые, лишенные тех, по ком плакали матери и жены, были заколочены, и только один, стоявший поодаль от шумной толпы, был открыт. На лице, налившимся мертвой синевой, застыла улыбка, руки, сложенные на груди, держали смятый конверт, мешочек с кольцом и засушенную розу. Прозвучала молитва, за ней — другая, третья, четвертая, десятая и сотая. Они звучали, превращаясь в непрерывную песнь из слёз, шепота и всхлипов. Звучали, пока старый священник не поднял морщинистую ладонь, молча приказав опустить гробы в свежие могилы. Крышка гроба, в котором неподвижно лежал Пьер, захлопнулась, и Арне вздрогнул. Он словно не успел попрощаться. Словно надеялся, что туман расползется, что покажется яркое солнце, и он, приоткрыв глаза и потянувшись, проснется, увидев на другой половине постели Пьера. Живого, глубоко дышащего и улыбавшегося из-за приятных снов.              Священник одернул его.              — Бросьте горсть земли, — сказал он, указав на погруженный в землю гроб. — Почтите память умершего.              — Умершего? — Арне нахмурился. — Что значит «умершего»? Пьер жив. Он, — Арне заозирался по сторонам, — он… Где же он? Пьер! — воскликнул он, и несколько женщин обернулись, сердито поджав губы. — Пьер, ну же! Пьер!              — Арне! — Лонгрен с силой сжал его плечо. Это отрезвило, и Арне, запахнув пальто, опустил голову. — Простите, — сказал Лонгрен, посмотрев на священника. — Арне, нужно бросить горсть земли.              Арне качнул головой.              — Я не могу, — прошептал он и отстранился. Лонгрен поджал губы. — Я не могу, Лонгрен. Пьер, он же… Он же не умер. Он ждёт меня в Анденесе. Меня и Луиса. Мы поедем и…              — Хорошо. — Лонгрен кивнул и, пока Арне что-то бормотал в воротник пальто, бросил горсть стылой земли. Глухой стук навсегда пригвоздил тело Пьера к Нанхэдскому кладбищу.              Воздух, прозрачный и тонкий, оточенный первыми заморозками, звенел битым хрусталём и пах слежавшимися листьями. Оставив Луиса и Лонгрена, Арне неспешно брёл вдоль осыпавшейся порченым золотом аллеи. Деревья, ещё пару дней назад пылавшие изумрудом и багрянцем, теперь осунулись и тяготели на горизонте чёрными, размазанными силуэтами. Листья, некогда шуршавшие пестротой разбросанных пуговиц, сейчас лежали мокрым и прелым ковром. Их запах, горький и безжизненный, смешивался с запахом могильной земли и странной тяжестью оседал в груди.              День, несмотря на расползшуюся по Бергену печаль, не угасал: солнце, подвешенное в небе неумелым кукловодом, не грело, не укатывалось за горизонт, только едва задевало острые верхушки деревьев и размытой кляксой отражалось в глубоких лужах. Морозный ветер, чужими криками свистящий в ночных кошмарах Арне, шевелил жухлую траву, засохшие, не сорванные вовремя цветы и косые деревянные кресты, выглядывающие из-за деревьев, словно немое напоминание. Их нет.              Ни Бьорна, с которым Арне бок о бок коротал длинные дни в «Вестборге».              Ни Магнуса, с которым он выкармливал в Аравийском море детеныша морского котика.              Ни Тиля, попросившего забрать у сестры бульдога Берроуза.              Ни Эрика, собравшего в кают-компании «Солитёра» скелет настоящей акулы.              Ни Пьера…              Арне остановился. В груди снова закололо. Боль просочилась изнутри. Медленно, она заполнила каждую щель, каждую мысль. Странная серая пелена заполнила голову, и Арне качнулся. Привалившись к разбитому фонарному столбу, он задрожал всем телом. Пелена заклубилась, зашуршала и рассыпалась искрами, оставив только один вопрос. «Зачем?» — прошептал внутренний голос, и Арне судорожно вдохнул. Грязный воздух застрял где-то в горле. Рёбра, сжавшись в невидимой руке, не позволяли вдохнуть полной грудью, и Арне задышал чаще, пытаясь, пытаясь и пытаясь. Не получалось.              Зачем?       Исчезнувшая, пелена снова появилась и расползлась в голове липкой сетью. Мысли путались, наскакивали друг на друга, закручивались в водовороте, и Арне никак не мог вдохнуть.       Зачем?       Раскалённые тиски сжали изнутри. Рёбра затрещали, мысли засвистели, грязный воздух, который Арне отчаянно пытался вдохнуть, пережал горло, и Арне захрипел, согнувшись пополам.       Зачем? Зачем? Зачем?              — Что «зачем»?! — не выдержав, крикнул Арне и наконец вдохнул. Он сполз по столбу, загнанно дыша и трясясь то ли от страха, то ли от липкой паутины, оставшейся в голове.              Никто не обернулся. Никто не предложил Арне помощи. Никто не кликнул констеблей. Аллея опустела так же незаметно, как кончился этот день — устало вздохнул, словно предчувствовал скорый приход зимы, и увял, затаив дыхание.              Арне не разрыдался.       Боль, копившаяся внутри месяцами, сдавила сердце и угасла, спрятавшись среди роя тревожных мыслей. Она не могла бурлить в Арне всю оставшуюся жизнь. Она должна была выплеснуться, снеся всё на своем пути. Рана не может зажить, если не вытащить из неё нож. Но Арне не вытаскивал. Бередил границы, расширяющиеся с каждой секундой, но обходил нож, боясь истечь кровью. Боясь умереть, но оказаться не там, где оказался Пьер.              Странно, но в доме Стиана Хаген горела лампадка. На продавленном, заросшем крыльце Арне заметил корзину — тяжелая, полная цветов, она отлично подпирала косую дверь, и теперь в доме не свистел ветер. Пустые комнаты дыхнули затхлостью, пылью и чужим шепотом. Арне не послышалось? В доме кто-то был. Не Луис, потому что тот гостил у Лонгрена и — честно сказать — боялся Арне. Не Каспер, потому что после похорон тот должен был сразу ехать на вокзал. Не… Арне криво усмехнулся. Больше никого не осталось. Только Луис, Каспер и Лонгрен. Только…              — Арне?              Голос Жюли дрогнул. Увидев Арне, она разрыдалась, хотя обещала держаться отстраненно и уверенно, и бросилась к нему, сжав в крепких объятиях. Арне застыл. Тонкое тело Жюли дрожало, пальто, которое Арне не собирался снимать, намокло от её слёз, к запаху плесени примешался другой — аромат тяжелых женских духов, от которых заболела голова. Арне затошнило. Чужие объятия — не объятия Пьера — душили, и он мягко, но настойчиво сжал хрупкие руки Жюли. Жюли этого не заметила. Она рыдала, вымещая боль, поселившуюся в груди со смерти Томаса. Рядом возился четырехлетний Патрик, никогда не произносивший «Папа». Рядом тихо вязала Розалинд, присматривающая и за обессиленной Жюли, и за детьми. Рядом ворчал Уильям, шелестящий бумагами. Рядом хлопотала прислуга. Рядом были тысячи, тысячи, тысячи, но не было никого. А после Жюли узнала о смерти Пьера, и горевший внутри неё огонёк — у меня остался любимый старший брат — погас, не успев разгореться.              Жюли превратилась в незаметную сухую жердь. Она почти не выходила из комнаты, отведенной ей Гринами. Не завтракала и не обедала, спускаясь в столовую только к ужину. Не виделась с Патриком, хотя тот каждый день стучался к ней в спальню. Не умывалась и не меняла платья. Жюли лежала в постели, лениво считала полосы на потолке и глушила мысли. Сначала — о Томасе. Потом — о Пьере и о том, что рядом остался только маленький сын, не помнящий отца. Сон не приносил облегчения. Дни походили друг на друга. Жюли просыпалась после полудня, засыпала — ближе к утру, и уже не понимала, где сон, а где явь. Она не вставала с постели, сухо целовала Патрика в лоб и прогоняла его из спальни. Ей требовался отдых. Или Томас. Или Пьер. Жюли не пыталась наложить на себя руки. Только выпила на три таблетки морфия больше и забылась, очнувшись от криков врача. Рядом — перепуганные лица Розалинд и Уильяма, заплаканное — маленького Патрика, серьезное — Сухраба, который приехал к Жюли, как только прочитал новости о пришвартовавшемся в Бергене «Солитёре». Сухраб стал тонкой соломинкой, за которую держалась Жюли, прежде чем всплыть на поверхность. Он оказался рядом, и на секунду Жюли почувствовала облегчение.              — А где Томас? — прохрипел Арне и откашлялся. Голос подводил его.              Глаза Жюли заблестели.              — Он… занят, — солгала она и испуганно сглотнула.              Жюли собиралась рассказать о смерти Томаса сразу, как рассказала хмурому Сухрабу, но Арне… Арне выглядел так, словно сам одной ногой стоял в могиле. Жюли не узнала его. Рыжина волос поблёкла, глаза посерели, лицо истончилось и обросло неприятной щетиной. От Арне плохо пахло — смесь алкоголя, пота и нестиранного белья. Он был помятым, зашуганным, сломанным, хотя обычно выглядел с иголочки. Арне не был Арне. Он был малышом пэдди, глупым лисом, на которого снова сорвался отец. Арне был тем самым бесцветным пансионером «Вестборга», только в теле взрослого человека.              Жюли мягко погладила его по волосам. Арне застыл, словно в её касаниях ему почудились другие — нежные, осторожные, наполненные запахом вишни и мёда. Сухие глаза защипало. Но Арне не разрыдался. Только мягко сжал руку Жюли, намекнув отпустить его. И Жюли отпустила. Она посторонилась, заметив за спиной Сухраба. Лицо Арне побледнело. В горле засвербело, руки задрожали, и он снова почувствовал эту мерзкую липкую паутину. Сухраб молча обнял его, похлопав по спине, и Арне вдруг показалось, что его объятия — удушающие. Воздух кончился, рёбра болезненно заныли, и он вывернулся из-под крепких рук, заставив Сухраба нахмуриться. Поняв по безумному взгляду Арне, в чём дело, он сказал:              — Прости, Арне.              Арне кивнул. Вспомнив о корзине на крыльце, он спросил:              — Цветы для… — Сердце сжалось. — Для…       — Да. — Жюли тихо всхлипнула. — Для Пьера. Мне жаль, Арне. Он любил тебя. — Она неожиданно улыбнулась. — Любил так, как не любил никого другого.              Арне промолчал. Нож вошёл глубже, почти по рукоять, и он должен был достать его, но окровавленные пальцы дрожали, и он боялся дотронуться до раны. Дотронуться и понять, что краёв уже не было. Что нож разворошил всё сердце и полз глубже, измельчая внутренности в труху.              — Я должен… — просипел Арне, но замолчал, заметив на нескольких пальцах пустые лунки ногтей. Он обломал их, откапывая ящики с провиантом. Он сгрыз их, сидя в трюме с бутылкой шнапса. Он…              Должен умереть.              Что?..              — Арне? — Жюли дёрнула его за рукав. — Должен отдохнуть?              Арне рассеянно на неё посмотрел. Лицо Жюли — щёки наконец порозовели, сменив синеву, — расплылось неясным пятном, смешалось красками и утекло сквозь пальцы. Пальцы без ногтей. Почему? Потому что?..       Должен уме…              Перестань.              — Да, — сказал Арне. — Я должен отдохнуть.              Жюли улыбнулась. Снова обняв Арне, она прошептала:       — Мы сходим к нему на могилу, а после зайдем к мистеру Корхонену. Как отдохнешь, приходи тоже. Хорошо?              Арне кивнул. Он проводил Жюли и молчаливого Сухраба нечитаемым взглядом и заглянул в гостиную. Десятки пустых бутылок громоздились на полу, продавленном столе, изрытых молью креслах и пыльных подоконниках. Под стулом — ящик с десятью бутылками дешевого вина. Вскрыв его, Арне заметил на диване незнакомую коробку и нахмурился. Неужели Жюли?.. Среди вороха рождественских игрушек, мятых бумажных корабликов и стеклянных шаров Арне увидел его.              Желтый конверт. С пластинкой.              Попроси у Жюли коробку с пластинками и забери ту, что в жёлтом конверте. Когда будешь слушать её, то, пожалуйста, вспоминай обо мне.              Арне словно окатили ушатом ледяной воды. Это не могло быть правдой. Это не могло быть явью. Это сон. Арне ущипнул себя. Ночной кошмар, из-за которого он проснётся посреди ночи. Это… это…              Конверт мягко зашуршал. Пластинка удобно легла в руку Арне. Старая, со стершимся названием, она до сих пор пахла им. Вишня. Мёд.              Хриплое дыхание. Мертвый взгляд.              Должен…              Хватит!              Арне сглотнул. Среди вороха забытых, не нужных никому вещей стоял проигрыватель. Арне трусливо на него посмотрел. На пластинке могло быть всё, что угодно. Помехи от старости. Дешевый джаз. Хрипы гитарных струн. Всё, что угодно… Но Арне понимал: там было что-то важное. Для него. Для Пьера. Для их любви. Поставив полупустую бутылку на стол, Арне вложил пластинку в проигрыватель и чиркнул иглой. Тишина. Какие-то шумы, помехи. А после…              Бутылка, которую Арне взял снова, выпала из его ладони и с треском разбилась.              А после заиграла она.              «К Элизе».              Музыка, которую на фортепиано играл Пьер, пригласивший его в музыкальный класс и впервые сыгравший для кого-то, а не для себя.              Музыка, под которую выскочка Эдит танцевала вальс. Но не с Пьером, потому что тот отказался. Отказался ради Арне.              Музыка, которую частенько выстукивал уже повзрослевший Пьер. Когда читал. Когда пил чай. Когда принимал горячую ванну и нежился в касаниях Арне, который мыл ему голову.              Арне рухнул на колени, изрезав осколками пальцы. Он задыхался, хрипел, пока ноты перескакивали друг на друга, и наконец — разрыдался.       Нож вспорол рану, упал к осколкам бутылки, и кровь потекла по пальцам. Арне закричал, ударился головой об пол и взвыл, зовя Пьера. Он рыдал, кашлял, хрипел, а рядом кружился аромат вишни, тихий смех, шорох клавиш и его касания. Он возвращался в «Вестборг» и впервые брал Пьера за руку. Он возвращался в их маленькую парижскую квартиру и впервые успокаивал Пьера из-за несданного экзамена. Он возвращался в их дом на Харекс-Гейте и впервые показывал Пьеру затравленного и мокрого щенка. Он возвращался на «Солитёр», ещё не отплывший, и впервые рассказывал Пьеру о барометре.              А после он возвращался сюда. И боль, захлестывающая волнами, сжирала его изнутри, не позволяя вдохнуть. Арне дрожал и одну за другой приканчивал бутылки дешевого вина. Легче не становилось. Рана не зарастала.              Скрипнула дверь. Музыка резко оборвалась, и Арне, душивший рыдания и боль в дешевом вине, приоткрыл глаза. Картинка сложилась не сразу, но по чужим твердым шагам, тяжелому аромату духов и шелесту мехового манто Арне понял, что на пороге гостиной остановилась его мать.              Арне хрипло рассмеялся.              — Какой же ты жалкий, — процедила Ингрид, и лицо ее подернулось нитью отвращения. — Только посмотри, во что ты превратился. Грязный, никчемный, мерзкий пьяница. — Ее губы скривились. — Отвратно думать, что такой ублюдок, как ты, мой сын.              Арне пьяно рассмеялся. Казалось, к нему возвращалась вся та надменность, утраченная за годы жизни с Пьером.       — Ты впервые назвала меня сыном, — сказал он и криво усмехнулся, — мама.       Ингрид поджала губы.       — Не смей меня так называть. Ты никогда не был моим сыном и никогда им не будешь. Я жалею, что взяла тебя на руки, а не оставила в корзине у повитухи. Может, глядишь, в семье пастухов ты бы вырос нормальным человеком, а не содомским выблядком.       Если бы могла, Ингрид наотмашь бы ударила Арне по лицу, только бы стереть его кривую, пьяную усмешку. Но брезгливость и ненависть, отчетливо читавшаяся в ее глазах, оказались сильнее, и она, подобрав платье и сморщившись, ушла, бросив напоследок:       — Надеюсь, неблагодарный ублюдок, ты сдохнешь здесь, как сдох твой французский дружок.       Это были последние слова, которые Ингрид сказала Арне, и последний раз, когда он ее видел.       Захлопнулась дверь, и Арне громко, истерически расхохотался. Он взял бутылку, качнул ее в стороны, отчего дешевое вино каплями расползлось по его руке, и, зажмурившись, выпил остатки. Вино согрело, но только на секунду заглушило жжение в груди, и Арне, разозлившись, отбросил бутылку. Раздался оглушительный треск, и десятки острых и крупных осколков рассыпались по полу. Арне с силой сжал волосы и уткнулся лбом в колени. Его плечи мелко затряслись. Судорожные выдохи превратились в рыдания, и Арне не мог нормально дышать. Боль, застрявшая где-то глубоко внутри, выворачивала наизнанку, железными тисками сжимала все тело, и сердце жалобно скулило с Арне в унисон. Он не мог этого вынести. Не хотел.       Не хотел каждое утро открывать глаза и шарить рукой по холодной, чистой и несмятой постели, зная, что она уже никогда не согреется от тепла рук Пьера.       Не хотел варить кофе, зная, что со спины к нему не прижмется сонное, с изломанным следом от подушки лицо Пьера.       Не хотел открывать мастерскую и делать десятки чертежей, зная, что в доме его не будет ждать, развалившись в кресле с книгой и Альмой на коленях, Пьер.       Не хотел протирать от пыли виниловые пластинки, зная, что их уже никто никогда не прослушает.       Арне не хотел ничего. Знал, что Пьер теперь не улыбнется, не обнимет его, не рассмеется и не поддержит. Знал, что Пьера уже нет.       Пьера нет. И жизни без него — тоже.       Зачем ты существуешь? — спросил наконец внутренний голос.       Что…       Зачем?       Я…       Зачем?       Я НЕ ЗНАЮ!       Голос рассмеялся, и странно — этот смех напомнил Арне смех его матери.       Арне разрыдался сильнее.       Ляг рядом с ним.       Что?..              Возьми нож и ляг рядом с ним. Снова смех. Ты трус, Арне. Трус, который не сможет жить без Пьера.              — Я трус, — словно в бреду, прошептал Арне и, качнувшись, сполз на пол. Комната пошатнулась, и он чуть не упал, скатившись с лестницы. — Да, я трус.              Трус. Поэтому возьми нож и ляг рядом с ним. Он ждёт тебя, Арне. Ждёт.              — Ждёт, — прошептал Арне и остановился в гостиной. Нож, которым он вскрывал бутылки, поблёскивал на столе. Арне завернул его в застиранную салфетку и вышел, прикрыв за собой дверь. Нанхэдское кладбище должно было стать его последним пристанищем.              Арне загребал ладонями мокрую землю, пытаясь отыскать тело Пьера, чтобы снова обнять его, прижаться своим лбом к его, губами отыскать все родинки, переплести пальцы и поцеловать каждый, почувствовать мягкость волос и этот запах дикой вишни и меда.              Арне копал, потеряв счет времени. Ногти обломались и кровоточили, по щекам безостановочно текли слезы, и отчаяние вперемешку с глухой тоской заполонило Арне настолько, что он брялся, что гроб, присыпанный землей, окажется пуст, что те руки, которые он так горестно искал, теперь навсегда были скованы льдом.              Когда саднившие пальцы наконец ударились о крышку гроба, Арне разрыдался сильнее. Слезы душили, и он дышал тяжело, с громкими, сорванными хрипами, которые заглушали стук собственного сердца. Уткнувшись лбом в холодное дерево, Арне бессвязно зашептал.       Среди крестов разносилось единственное.       Пьер.       Он звал его. Он просил его. Он молил его.       Вернись.       Он был готов сделать все, что угодно.       Только вернись.       Не выдержав, Арне кулаком ударил по крышке и сломал палец. Но эта боль не могла заглушить ту, что сжирала и скручивала изнутри, и Арне, ничего не почувствовав, продолжил колотить по крышке, разламывая ее в щепки. И лицо, и руки были в крови.              Оглушительный крик разнесся, казалось, над всем Бергеном: в гробу было пусто и Арне обнимал не Пьера, а мягкую шелковую обивку, теперь обагренную кровью. Потерявшись в холоде ночи, Арне спутал могилу Пьера с чужой и безымянной. В груди резко закололо. Арне закашлялся, но потерять сознание и упасть в могилу ему не позволила чья-то крепкая рука.              — Черт возьми, Арне, — прошептал Лонгрен. Впервые этот бесстрашный человек испугался настолько, что был готов трусливо отступить. — Что же ты с собой делаешь…              Неожиданно Арне в его руках взвился и, пытаясь вырваться, на коленях пополз к разрытой могиле, в безумстве повторяя одно и то же.              — Пьер, прошу… Пожалуйста… — Пальцами он сжимал сырую землю. — Пьер, ну же… Пьер…       Лонгрен сглотнул.       — Арне, — сказал он, но Арне, казалось, его не услышал. Он продолжал бессвязно шептать имя Пьера, до побеления пальцев сжимая грязные кулаки и отчаянно всхлипывая. Один вид Арне был жалким. Он сам был жалким. — Арне, — громче сказал Лонгрен, и голос его дрогнул. Он не мог вынести того, что стало с его капитаном. — Арне, черт тебя раздери! — Не желая жалеть его еще сильнее, Лонгрен вздернул Арне на колени и наотмашь ударил его по лицу. Пощечина оказалась тяжелой, но действенной: Арне, объятый безумием, медленно моргнул. На его лице читался голый страх — ударь, и он даже не сможет защититься. Лежа на земле, у разрытой могилы, он крупно дрожал. То ли от холода, то ли от ужаса, сковавшего все его тело.       — Где… — просипел Арне и закашлялся. Из-за сорванного голоса он мог только хрипеть. — Где я?..       Лонгрен опустился перед ним на колено и, взяв под локоть, помог встать на трясущиеся ноги.       — На кладбище, — коротко ответил он и набросил на голые плечи Арне собственный плащ.       — Что я здесь делал? — Голос Арне задрожал. Он обернулся и, увидев развороченную могилу и сломанный гроб, всхлипнул. — Боже… — прошептал Арне и хотел шагнуть ближе, но Лонгрен не позволил: он крепко держал его рядом с собой, чуть ли не наваливаясь всем своим немаленьким весом.       — Идем домой, Арне, — сказал он, обняв Арне за плечо. — Ты совсем продрог. Нужно обработать все твои раны. Я позвоню герру Ларсену.       — Но Пьер, он…       — Я обо всем позабочусь. Моя жена даст тебе лекарства и присмотрит за тобой, а я приберусь здесь, чтобы… Чтобы у сторожа утром не возникло вопросов.       — Спасибо, — прошептал Арне, опустив голову. — Спасибо, Лонгрен. Я не знаю, что на меня нашло. Почему я…              — Тише. Ты мой капитан, Арне. Помогать тебе и на суше, и в море — моя главная обязанность.       Арне нервно рассмеялся.       — Какой из меня теперь капитан? Я загубил столько жизней.       Дом Лонгрена Корхонена располагался на углу улицы Карла-Юхана, в окружении высоких ветвистых каштанов, которые в период своего цветения склоняли тяжелые кроны в сторону крепкого двухэтажного дома, и весь балкон детской комнаты усеивали сладкие плоды, из которых служанка — она была единственной за все время совместной жизни четы Корхоненов — делала румяные пироги. Один из таких старшая дочь Лонгрена, Матильда, предложила обессиленному Арне, которого Лонгрен почти на своих руках внес в сумрачную кухню и усадил за стол. В доме горело всего несколько свечей и стояла умиротворенная тишина, нарушаемая, пожалуй, только чьим-то сопением, и встреча с Матильдой, этим кротким ангелом воплоти, которая боялась ослушаться Лонгрена, состоялась совершенно случайно: она, держа в руках медный подсвечник, аккуратно спускалась по лестнице, чтобы выпить воды, и случайно застала Лонгрена и Арне на кухне.       — Я разбужу матушку, — прошептала Матильда и поставила подсвечник на стол, высветив в сумраке грязное от крови и земли лицо Арне. Она испугалась, но ни словом, ни криком не выдала своего ужаса — таким было воспитание в доме Корхоненов.              — Не стоит, — сказал Лонгрен и поцеловал Матильду в лоб. — Ступай в комнату, дорогая. Я сам позабочусь о дяде Арне.              — Дядя Арне?! — воскликнула Матильда чуть громче, чем стоило это делать, и сразу прикрыла рот ладонью. — Это же тот самый капитан Хаген? Папа, ты ведь обещал меня с ним познакомить! У меня же… Я же…              — Матильда. — Из коридора раздался грудной женский голос, и Матильда сразу смолкла, виновато опустив голову.              В кухне, несмотря на столь поздний час, появилась Фрида. В ночной белой сорочке, с наброшенной на плечи шерстяной шалью и собранными в тяжелую косу волосами, она выглядела такой же величественной, как и всегда. Жена Лонгрена была ему под стать: сильная духом, трудолюбивая женщина с широкими, натруженными рыболовными снастями ладонями и суровым лицом — увидеть на нем улыбку было почти невозможно. Казалось, что строго поджатые губы всегда поджаты, а нахмуренные брови — нахмурены. Ни одной морщины на этом выбеленном северными ветрами лице, ни одной веснушки — Фрида видела солнце так же редко, как и мужа-моряка, почти каждый месяц уходившего в новый рейс, — или родинки. Словом, она напоминала неподвижную скалу, со всех сторон омываемую холодными и бурными водами океана Идеально гладкая, без зазубрин и выщелок — ее нельзя было покорить: неопытные матросы в поисках славы срывались, так и не добравшись до вершины, а бывалые моряки — эти волки громадных морских лесов, зовущихся рифами, — обходили ее стороной, не желая встретиться с собственной погибелью. Как же Лонгрену, такому же сухому и выщелоченному годами опасной работы человеку, удалось отыскать среди этих роковых валунов и гребней единственную жемчужину — сердце Фриды? Арне не знал. Честно, Лонгрен настолько скудно говорил о своей жене и дочерях, что, казалось, ни единой ноты любви не было в симфонии их семейной жизни. Как же Арне, оказывается, ошибался.              Как только Матильда, не унявшая ни капли своего любопытства, скрылась в коридоре, Лонгрен шагнул к Фриде и, приобняв ее за талию, поцеловал в висок.       — Прости, дорогая, — сказал он. — Разбудил?       Фрида качнула головой. Внимательно посмотрев на Арне, ссутулившегося, затравленного, дрожащего, она что-то шепнула на ухо Лонгрену, и тот скептически прищурился.       — Все будет хорошо, — неожиданно мягко сказала Фрида. — Я присмотрю за ним.       Лонгрен ушел, взяв с собой лопату, а Фрида, зажёгши еще несколько свечей — в доме Корхоненов электричество было редким гостем, — поставила на стол деревянную плошку с водой и маленький короб, в котором лежали ватно-марлевые повязки, ножницы и стеклянные баночки с чем-то прозрачным. В чем-то похожий, такой короб был и у Пьера. Некстати Арне вспомнил, что тот до сих пор стоял на полке в его каюте, потому что забрать его было… некому.       Арне вздрогнул: это Фрида, мягко взяв его покалеченную руку в свою ладонь, начала осторожно обтирать его пальцы теплой водой. Несмотря на всю аккуратность, с которой она обрабатывала мелкие ссадины спиртом, обмазывала их вазелином и перевязывала марлей, Арне никак не мог унять мелкую дрожь в теле: касания Фриды ощущались чуждыми, жесткими и вынужденными — действительно, могла ли она испытывать что-то кроме принудительности, когда среди ночи была вынуждена покинуть постель и заботиться о нем? Они были не вровень тем, которые привык чувствовать Арне. Былые мягкость, легкость и нежность остались настолько далеко, что и мысли о них казались сонной морокой. Но хмарь в голове не могла унять боль в груди — казалось, сердце беспрестанно разрывалось на куски и кровоточило, а потому с лица Арне Фрида теплой влажной марлей стирала не только подсохшую с землей кровь, но и слезы, которые Арне никак не мог остановить.       — Простите, — сказал он и осторожно убрал ее руку от своего лица. — Лучше бы мне умыться самому.       — Я перевязала вам обе руки, — тихо ответила Фрида, положив марлю на стол. — Боюсь, вы не сможете.       Арне посмотрел на свои ладони: от запястий до кончиков пальцев они были туго и плотно обвязаны белесой марлей, на которой уже в нескольких местах смогли проступить темные пятна крови. Боли Арне не чувствовал: то ли помогли те баночки с чем-то прозрачным, то ли боль в груди была настолько сильной, что заглушала все остальное. Арне беспомощно опустил обе руки на колени и выдохнул, прикрыв глаза. По щекам сразу же скатились слезы.       — Я бы рад это остановить, но не могу, — прошептал он. — Стоит проснуться или перестать пить, и я уже ничего не могу с этим поделать. Скоро, наверное, совсем без глаз останусь.       Фрида ничего не сказала, и Арне был благодарен ей за молчание. Сейчас последнее, что ему хотелось, это услышать слова бессмысленного сожаления и скорби. Ни одно слово не могло утешить его, только сильнее бередило рану внутри, мучило и терзало, не позволяя уснуть.              Положив грязную марлю в плошку с водой, а стеклянные баночки — в короб, Фрида выдохнула и погасила несколько свечей.              — Я не знаю, что с вами произошло, капитан Хаген, — честно сказала она и присела на соседний стул. — После вашего возвращения газеты пестрили о множестве смертей, но Лонгрен мне ничего не рассказал. Я не знаю ни причин, ни виноватых, а потому не могу ни судить, ни поддержать вас. Мне жаль, если вы потеряли кого-то очень близкого и дорого, но не жаль, если причиной его смерти стали вы сами.              Арне сглотнул. Молчание, длившееся пару минут, оглушило его.              — Спасибо, — наконец сказал он. — За вашу помощь. — Арне поднялся на ноги. — Мне стоит идти. Передайте Лонгрену мои слова благодарности.              — Мой муж просил не оставлять вас одного, так что я постелю вам в гостиной.              — Не нужно. Я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством. Мне в принципе не стоило приходить к вам посреди ночи.              — Я настаиваю, капитан Хаген. — Фрида поднялась следом и крепко схватилась за рукав его рубашки. — Вы не видите себя со стороны, но знайте, что выглядите не лучшим образом. И сейчас я говорю не о ссадинах или шрамах. — Она искоса посмотрела на длинный розоватый рубец на руке Арне. — То, что вы делаете, может свести вас в могилу. Не знаю, хотите ли вы этого или нет, но точно знаю, что этого не хочет Лонгрен. Вы его хороший друг, капитан, значит, и мой друг тоже. И моя задача, как вашего друга, присматривать за вами, пока вам не станет лучше. — Фрида коротко улыбнулась. — А если вы попытаетесь сбежать, я смогу остановить вас. Уж поверьте.              Голова Арне коснулась подушки, но уснуть он не мог. Ворочался, мучаясь от боли во всем теле и мыслей, которые, роясь в голове, жалили его, вызывая воспоминания, от которых хотелось спрятаться где-нибудь очень глубоко, только бы снова и снова не слышать приятный смех Пьера и чувствовать его мягкие касания на своем лице, а после видеть его синеватые губы, мертвенно-бледные щеки и тусклые глаза. Каждый раз, стоило ему снова услышать свист метели, приглушенный парусиной палатки, Арне вздрагивал и, путаясь в складках тяжелого одеяла, начинал всхлипывать от страха, заглушая искусанные губы ладонью. Страх и боль парализовали все его тело. Арне крупно дрожал, а в гостиной отчетливо слышался стук зубов. И он бы проворочался так до самого утра, если бы случайно не выхватил в сумраке комнаты маленький огонек свечи и не услышал скрипа лестницы.       — Лонгрен? — прошептал Арне, и огонек качнулся, словно тот, кто бережно нес свечу, испугался, остановившись на ступени. Секунда, — и снова послышался звук шагов. Легких и мягких, будто их обладатель был кем-то маленьким и почти невесомым. В различных призраков и духов Арне не верил, а потому понял, что свечу, несмотря на запреты родителей, несла Матильда.              — Разве твоя мама не велела тебе идти спать? — спросил Арне, и от неожиданности Матильда чуть не выронила свечу.       — Простите, герр Хаген, — виновато сказала она и остановилась у разложенного дивана. — Должно быть, я разбудила вас своим слоновым топотом?       — Вовсе нет. — Арне вымученно улыбнулся и сел, скрестив под одеялом ноги. — И топот у тебя не слоновый. Кто тебе такое сказал?       — Аврора. — Матильда, поставив подсвечник на маленький столик, присела на подлокотник, скомкав ладонью полы ночной сорочки. — Это моя младшая сестра. Она всегда говорит что-то такое, чтобы обидеть меня, но папа с мамой советуют не заострять на этом внимание. Мол, со временем ей это надоест, и она перестанет.       — А ты?       — Что «я»?              — Что ты думаешь об этом?       — Мне обидно, — честно сказала Матильда и опустила голову. — И иногда я тоже хочу сказать Авроре что-то колючее. Ну, назвать ее дурочкой или разиней, но… Но я не могу.       — Почему?       — Ну, я же старшая сестра. Я должна подавать ей хороший пример. — Матильда внимательно посмотрела на Арне. — А у вас, герр Хаген, есть братья или сестры?       Арне качнул головой, не желая теперь вспоминать ни мать, ни Брокка, ни Мартина.       — Везет же, — прошептала Матильда и зябко повела плечами. Арне отогнул край одеяла и тихо хлопнул — насколько позволял перевязанная ладонь — по простыне. Матильда, сунув что-то под мышку, ловко пересела с подлокотника на диван и до острого подбородка, лишь вскользь тронутого веснушками, укрылась одеялом.       — Что это? — спросил Арне, в сумраке различив силуэт чего-то маленького, но тяжелого. — Шахматная доска?       — Нет, — ответила Матильда, и в ее голосе Арне различил улыбку. — Это книга. «Труженики моря». Знаете такую?       — Д-да, — сказал Арне и вспомнил, как Пьер, надев очки, мягко перелистывал ее страницы, что-то обводил карандашом и сердито ворчал, когда Арне, как несносный кот, падал рядом с ним в кресло и клал голову ему на колени, чтобы получить поцелуй. Сначала Пьер бормотал что-то о настырных норвежцах, а потом, мягко гладя Арне по волосам, нежно целовал его. Сейчас Арне отдал бы абсолютно все, чтобы пережить это мгновение снова.       — Папа подарил мне ее на день рождения, — продолжила Матильда, не заметив, как по щекам Арне скатились слезы. — Она интересная, но иногда я не понимаю некоторых слов. Что-то вроде «грот-марселя» или «бизань-мачты». Тогда их объясняет мне папа. Он же моряк. Но в последнее время он так занят, что иногда даже не приходит к ужину, что уж говорить о моих книжках. Но вы же, герр Хаген, капитан, да? — Матильда внимательно посмотрела на Арне. — Тогда вы же сможете объяснить мне, что значит… — Она зашуршала страницами и, взяв подсвечник, маленьким огоньком осветила книгу. — Вот, нашла! Что значит «гакаборт»?       Молчание Арне длилось недолго. Секунда, — и все воспоминания, кружившиеся в голове, сменились болью в животе — это Матильда несильно ткнула его острым локтем под бок. Арне, впрочем, не противился. Говорить с кем-то ему все еще было тяжело, но с каждой минутой, проведенной с Матильдой, туман в голове постепенно рассеивался, оставляя после себя приятную, свежую дымку.       — Гакаборт — это самая верхняя часть кормы, — сказал Арне, и Матильда кивнула.       — А планширь?              — Деревянный брус в верхней части борта шлюпок и беспалубных небольших судов.              — Ага, а рузлень?              — Руслень, — поправил Арне. — Через «с». Это площадки по наружным бортам. Они расположены на уровне верхней палубы против мачт. Нужны для разноса вант.              Матильда кивнула. Быстро листая страницы, она то и дело высвечивала нужные слова, обведенные карандашом. То ахтерштевень, который она выговорила не с первого раза, то вулинг, то бушприт, то эзельгофт, то клотик, то вант-юферсы, то анагути, о которых Арне слышал впервые. На деле это оказались анапути — несколько тросов, закреплённых в просверленном крае марсовой площадки и проходящих через деревянный брусок с отверстиями — анапуть-блок.              Незаметно в гостиную начали прокрадываться предрассветные сумерки: тени, разбросанные по стенам, становились меньше и короче, чистые стекла, покрытые испариной росы, дребезжали от свежего, утреннего ветра, который в этой части Бергена был намного сильнее — сказывалось близкое расположение моря, и весь дом был окружен сизым туманом, который на суше, в отличие от океана, был предвестником солнечного, теплого дня.              Жизнь продолжала шуметь, смеяться, требовала торопиться и видеть в увядающей осени яркую гирлянду скорого Рождества. Но Арне не видел. Краски, которые в каждом дне подмечал Пьер — в отличие от Арне, неисправимый оптимист, — поблёкли, звуки исчезли, жизнь замерла. Арне словно барахтался в воде, пока вокруг громкая толпа провожала фрегат. Но Арне никто не замечал. Он не мог плыть, потому что ледяная вода затапливала лёгкие. Он не мог утонуть, потому что хватался за призрачный спасательный жилет.       Арне просто был.       Без надежды. Без мыслей. Без спасения из ледяной воды.       Он был и надеялся, что вскоре волны захлестнут его с головой. И он увидит обетованную землю. Увидит Пьера.