Vermilion

Мин Юнги — это черный. Черный костюм, черная рубашка с галстуком, черные ботинки, черная машина с угольно-черным салоном, тонированные стекла, темный в черноту взгляд и черные волосы, тщательно зализанные со лба. Чимин смотрит на все это готичное великолепие и с глупой бессмысленной обидой вздыхает: была бы его воля, он бы там тоже где-нибудь облизал, если бы ему позволили. Но, разумеется, он об этом не попросит, не намекнет ни жестом, ни — он надеется — взглядом. У Чимина есть достоинство, он известный уважаемый человек, обеспеченный, всесторонне одаренный, востребованный и многими желанный. И все это так одно к другому прекрасно укладывается, что Чимину даже нужно немного присматривать за своим личным пространством, другими словами, не помешает охрана, то есть, тот самый Мин Юнги весь в черном. Ледяной на вид и примерно так же заставляющий сердце замирать от ужаса и восторга, как модный в интернете лет пять назад айс бакет челлендж. А для Чимина и его не менее одаренного воображения — горячий до ожогов на сетчатке, как самое настоящее алое искушение. Чимин отводит взгляд от чужого строгого затылка за рулем и смотрит в боковое стекло, не в силах ни на чем сосредоточиться. Дома летят куда-то вбок и мимо, и спасибо, что не на ускорении и в пропасть. Потому что временами ощущения у Чимина именно такие — с амплитудой взлетов и падений, а еще головокружительными петлями покруче американских горок: один день Чимин порхает и любуется на своего охранника, как на подарок и приз не меньше, чем от Господа Бога; а в другой — хочет бутылку шампанского (которое ему нельзя), горку сладких профитролей (которые ему тоже нельзя) и целый день трагично проваляться в постели под Колдплей, сокрушаясь о своей неразделенной алой симпатии (но кто же ему такое позволит, даже сам он себе — категорично нет). Это какой-то парадокс, размышляет Чимин, глядя на поезд метро, который скользит по железнодорожному мосту вдалеке, Чимин не может уволить Юнги за то, что тот идеальный. Во-первых, потому что сам первым же засохнет от тоски и чувства собственной ничтожности. Во-вторых, Юнги и в самом деле идеальный — с ним Чимин ни разу не почувствовал себя скованно или неловко, не опасался, что окажется загнанным в угол, не боялся за свою спину и конфиденциальность. На Юнги, вместо кощунственных мыслей об увольнении, было бы логичнее молиться. Чимин, в принципе, уже в самом что ни на есть процессе и разгаре. Одна беда — не то чтобы эти молитвы были с благодарностью и о благополучии, скорее, они из разряда «прости меня, Отец, я согрешил»… Пак Чимин — это белый. Он любит светлые детали в одежде, белые цветы, белый неидеально ровный жемчуг, белые блики на фото заряжены для него особенным смыслом, и ослепительно-белые софиты для Чимина — это самый обычный и привычный свет. На последнем обновлении имиджа ему даже волосы вернули в будто сияющий снежный блонд, как его еще школьные подростковые эксперименты. Чимин тогда задумчиво накрутил на палец шелковую на ощупь прядь и переспросил у Сокджина: — А ничего, что так ярко? Я как едва вылупившийся цыпленок. — Ты что, наоборот, все умрут от умиления. Подиум и журналы — это одно, но о тех, кто когда-то сделал тебя знаменитым, тоже забывать не стоит. Женская часть аудитории, уж тем более твои девочки-подростки, будут в полном восторге, я уверен. Чимин уныло кивает. Наверное, поэтому «черный» Мин Юнги никогда и не посмотрит в его сторону серьезно — выглядит Чимин, как самый что ни на есть незрелый птенчик: не набравшее краски оперение, наивная жажда жизни за глазами и какие-то глупые блоги в голове вместо увлечения мировой культурой или искусством, — просто десять из десяти красных флагов для взрослого мужчины, которого, очевидно, интересуют исключительно серьезные и здоровые отношения вместо поколения детей, которые, возможно, никогда не вырастут. Между тем, собственная уязвимая нежность, как и амплуа привлекательного, но пустоватого миллениала, давно саднит у Чимина за душой, хотя все еще остается самым востребованным и продаваемым на рынке товаром. Чимин был бы и рад переменам, но не хочет бросать все в топку без разбору. Он ценит свой уже состоявшийся статус, и сам для него пахал более чем достаточно, а не просто где-то там повторял за уже известными или правдоподобно изображал в кадре успешный успех. Чимин заводит свой блог в старшей школе, когда до этого успеха, невыдуманного, было еще недостижимо, так казалось, далеко. Поначалу он выкладывает в сеть неловкие каверы на любимых музыкантов, напоминающие тогда скорее кошачье мяуканье, и дэнс-челленджи крупных камбэков. Немного грешит мукбангами — с его еще по-детски округлыми щеками было бы странно таким не грешить — и стримами компьютерных игр, в которые бегал с друзьями в свободное время. Чуть позже, повзрослев, он увлекается модой и дальше по нарастающей — стрит стайл, здоровое питание, психология. Организует помощь для собачьих приютов, экспериментирует с макияжем и аксессуарами, записывает шуточные подкасты на самые абсурдные темы, которые почему-то оказываются людям интересны. Еще какое-то время спустя для таких, как он, придумывают отдельное слово «инфлюэнсер». У самого Чимина оно почему-то упрямо ассоциируется с английским «flu», то есть, гриппом. А Чимин был вполне себе здоров, и у него был блог, достаточно актуальный и оригинальный, чтобы в какой-то момент личиком Чимина захотели козырнуть перед своей аудиторией некоторые бренды и медиа. С ростом Чимина ни одно уважающее себя агентство в жизни не сделало бы ему предложение о сотрудничестве, если бы не те три миллиона подписчиков, которых накопилось на аккаунтах Чимина в инстаграме и ютуб. И не Ким Сокджин, в довесок и в качестве тяжелой артиллерии, который поначалу в добровольно-принудительной форме сам себя повысил из просто друга Чимина до его менеджера, а затем в той же твердо-мягкой форме предложил всем компаниям, которые хотели попиариться за счет имени Чимина, официально признать его в индустрии. Иначе говоря, чтобы Чимина на полных правах взяли под крыло агентства, которое они выбрали, с прилагающимся к этому контрактом, поддержкой и выездным райдером. Ибо свои социальные сети Чимин мог вести и без посторонней помощи, быть обворожительным и восхитительным сам по себе. Но если кто-то желал откусить от его таланта и славы свой кусок, то должен был платить теперь по полной таксе и со всем уважением. В нынешние времена это уважение подтверждает уже не три миллиона голосов, а все пять. Хотя изначальные три, как стартовые, с которых когда-то все начиналось, по-прежнему имеют в этой сумме свой неоспоримый вес. Отчасти поэтому Чимину и приходится в какой-то момент обзавестись охраной: не у всех девочек-подростков, с которыми Чимин обязан считаться, как со своей фанбазой, имеется в этом возрасте нужный запас критического мышления. И если кто-то ограничивается тем, что пишет Чимину вагон поддерживающих слов разной степени пристойности, то другой кто-то считает нужным вручить свой подарок лично, еще кто-то думает, что при встрече, раз таковая состоялась, Чимин должен тоже сделать какой-то подарок в ответ, а отдельная категория людей и вовсе живет в той реальности, в которой они с Чимином давным-давно женаты и со дня на день запланируют детей. В общем, Чимин ценит своих фанатов, но некоторые из них умеют причинять сюрпризы в особо тяжкой форме. Столкнувшись с таким радикальным проявлением чувств не раз и не два собственным здоровьем, Сокджин как-то громко хлопнул рукой по столу (а хотелось — Чимина по упрямой жопе) и сказал: — Хватит. Они либо меня сожрут, либо тебя. И я не собираюсь ждать этого момента, чтобы выяснить, кого именно, а предлагаю поставить на пути кого-нибудь еще, кто может сожрать уже их. Чимин-а, тебе нужна охрана, это факт, не спорь с хёном. У него как раз есть для тебя один совершенно идеальный кандидат: и умен, и красив, и с манерами полный порядок, не болтун. Не мужчина, а самый настоящий клад. У Чимина тогда еще мелькнула шальная мысль: «Звучит как нефиговая такая подстава, или ему только кажется?» В итоге сбывается и то, и другое — то есть и клад, и подстава. Мин Юнги оказался таким, что не хватало слов, чтобы в полной мере описать, какой он. Можно было лишь с задыхающимися дрожащими междометиями изображать руками в воздухе абстрактное восторженное что-то, да прибавить в конце чек, согласно которому Чимин на первом же знакомстве расплатился с этим самородком собственным сердцем и спокойствием. На сдачу Юнги внимательно посмотрел Чимину в глаза и уточнил вполголоса: — Будет удобно, если я сам буду вас возить? Так надежнее по безопасности, а своего водителя вы можете отдать Сокджин-щи. Околдованный Чимин из всей фразы услышал только чуть шипящие из-за особенности речи Юнги «вы» и «вас», а в ответ кивнул и вовсе ни о чем не думая. На прощание Юнги не стал ему по-корейски кланяться, а протянул руку на европейский манер: — Приятно было познакомиться, Чимин-щи. — И мне, — выдавил Чимин, — очень. Больше ничего не смог. Когда дверь за Юнги закрылась, Чимин все еще смотрел на свою руку, вспоминая, как скромно и робко она уместилась в ладони Юнги. Чимин, казалось, мог поместиться в его ладонях весь целиком. Он прижал нервные пальцы ко лбу, за которым собирался глухой шум и паника, а потом не выдержал и уткнулся в эти же пальцы носом — рука едва заметно пахла шлейфом горьких трав. За этим его и застал Сокджин, который с любопытством просунул голову в дверь: — Как все прошло? Берем? — Ты где его взял, хён? — проскулил Чимин. — Это не человек, а ходячий сердечный приступ. — Не понял, а что с Юнги не так? Пока Чимин пытался сообразить, как бы ему так ответить, чтобы если и сдавать себя, то хотя бы не сразу и не со всеми потрохами наружу, Сокджин догадался обо всем сам и, светлея лицом, выгнул брови с премерзкой, как он умел, ухмылочкой: — Чими-и-ини, только не говори мне, что тебя угораздило… — Это не меня угораздило, это ты говорил, что собираешься защитить меня, а потом подсунул мне свой… «клад»! Что скажешь в свое оправдание? Мы не друзья больше? Я мало тебе плачу? Это новый рычаг для морального давления? — И вовсе ничего такого, зачем мне какой-то рычаг, когда я сам все прекрасно умею и могу. Мы с Юнги вместе проходили предвоенную подготовку, а вот служил он уже в спецкорпусе. Не то что мы с тобой, обычные солдатики, его компетенция и подготовка посерьезнее будут. Я думал, ты проникнешься его спокойной уверенностью, а не… тем, какой он породистый кот. Так и что? Считаешь, он нам не подходит, еще поискать? Чимин сделал глубокий вдох для ответа и вместо него закусил губы. — Скажи, — прокряхтел он едва разборчиво, — а он хотя бы, ну… Что там в резюме по поводу семейного положения? — Не женат, в отношениях не состоит. Пункта об ориентации, как понимаешь, в таких анкетах не бывает. — А ты не… — Не знаю, поэтому не скажу. Спрашивай сам, если посчитаешь нужным. Ой, телефон… — перебил Сокджин сам себя и унесся в сторону кухни. А Чимин подумал, ох. Нет, скорее — о-о-о-ох. У него, конечно, было не слишком много времени, чтобы все подробно рассмотреть, но даже на первый ознакомительный взгляд этот Мин Юнги был не клад, а самый настоящий пиздец. И этот пиздец ненадолго вышел, но обещал вернуться. Конечно, Чимин соглашается. Почему-то идея отдать Юнги кому-то другому кажется ему намного хуже, чем мучиться самому. Как говорится, нельзя так просто взять и выйти из абьюзивных отношений, зато можно с легкостью променять одни на другие, это как раз вариант Чимина. С одной стороны, теперь он в большей безопасности от внезапной угрозы извне, и прекрасный рыцарь Мин Юнги почти каждый день освещает мир Чимина своим благородным породистым черным. С другой стороны, теперь вполне определенная угроза равновесию Чимина находится в его прямой и непосредственной близости, в лице того самого прекрасного рыцаря. А главной миссией Чимина на каждый день становится — любоваться им только издалека и не трогать. Но отказать себе в слабости позволять Юнги прикасаться к себе Чимин не может: когда тот забирает у Чимина сумки, когда вручает переданный Сокджином ланч или фруктовый чай, когда мимолетно скользит теплом ладони в области плеча или пояса, пока ведет через стайку папарацци, когда подает руку, чтобы помочь еще сонному Чимину выбраться из машины. А когда Юнги помогает ему в ту же машину сесть, прикрывая рукой верхнюю арку двери, чтобы Чимин от усталости не встретился с ней лбом, Чимин хочет нарочно уткнуться в нее и так постоять немного. Потому что верит, что от этого прикладывания к святыне вся его усталость и навязчивые мысли исчезнут, как нелепый дурной сон. — Он сегодня на фанмите поправил мне ободок с ушками, — кричит Чимин шепотом Тэхёну в трубку, плотно отгораживая ту ладонью, чтобы не долетало до Сокджина на переднем сиденье. Как будто Сокджин не видел и не знает, ха. Или не подозревает, как заалевший Чимин чуть не задохнулся, задержав дыхание, ха-ха. К его чести, Сокджин зазря не теребит Чимина подколками и комментариями насчет Юнги, а чутко присматривает за обоими со стороны, на случай, если вдруг будет нужно в правильный момент поднести еще дров или сразу огнетушитель. — Чимини, ну с тобой я уже понял, а он что? — спрашивает в трубке Тэхён. Чимин переводит взгляд на водительское сиденье, но сегодня домой их везет знакомый продюсер, в счет благодарности за качественно отработанное шоу. Чимин сворачивается на своем месте в небольшую ракушку, насколько это позволяет ремень безопасности, и, утыкаясь горячим лбом в прохладное стекло, шепчет в трубку, хотя в этом нет никакой нужды — Сокджин разговаривает с продюсером, и им явно есть что обсудить между собой вместо того, чтобы подслушивать его: — Я не знаю, Тэ. Он такой… закрытый и сдержанный. У меня нет повода думать, что он во мне заинтересован. — Быть может, ему нужно больше времени, чтобы начать более открыто проявлять эмоции. Не все же такие вынужденные экстраверты, как мы с тобой. Или прирожденные, как Джин-хён или Хоби-хён. Большинству людей бывает некомфортно в новой обстановке. — А быть может, это просто работа, и мне не стоит ни на что надеяться. Тогда хотя бы в конце будет не так обидно… — Не особо верю в это, — говорит Тэхён, не уточняя, во что именно. — Я тоже, — эхом отзывается Чимин и тоже не уточняет, во что конкретно.