Исповедь

Каблуки черных лакированных лодочек четко отстукивали ритм по мраморным плитам старой церкви, ремонт которой, вероятно, последний раз проводился во время Первого Ватиканского собора. Звук стремился казаться беглым, затеряться среди толпы прихожан, где-нибудь под дальними сводами на задней скамье, однако его чужеродность всякий раз вскрывалась. Она вернулась в городок совсем недавно. Блудная дочь, проучившаяся несколько лет заграницей, соизволила посетить родную провинцию. В этом грязном местечке только небольшая церквушка непорочно возвышалась на окраине, будто само строение пыталось держаться подальше от всего задымленного промышленного дерьма. Эта церковь не та, что бьет в колокола и призывает к покаянию. Она больше похожа на оплеуху в лицо после череды безрассудных шалостей. Ее шпили устремляются вверх, складываясь в мольбу, прося прощение за существование в таком месте. Возможно, именно такая обособленность здания от мрачных, покрытых сажей стен и труб городка, и заставляла девушку возвращаться сюда уже вторую неделю…или нет. Сегодня она сидела в третьем ряду на деревянной скамье, где собралось немногим больше дюжины прихожан. Арки стоически пронзали свет своими тенями, а закатное светило бросало последние лучи, заливая пространство мягким розовым светом. Таинство причастия никогда не имело для нее манящего шарма, пока облатки на язык не стал класть новый пастор, отец Астарион. Он был направлен в этот городок совсем недавно, всего несколько месяцев назад. Ранее здесь служил мерзкий старикашка, который давал маленькой девочке епитимью за каждый невинный проступок, а родители следили за ее исполнением в виде зачитки пятидесятого псалма около сотни раз. Все эти две недели со своего приезда юная прихожанка пыталась изучить духовника, взгляд любопытных глаз то и дело цеплялся за его уши, скулы и серебристые кудри. Она не могла не думать, как его нежные руки касаются ее губ, когда он вкладывал ей в рот кусочек хлеба. В этот момент она могла только представлять, как его большой палец грубо проталкивается ей в рот. Священник не может подвергать сомнению святую веру своих прихожан в него. Взгляд девушки прошелся по фреске, по тщательно выписанной фигуре Христа, возносившейся на троне правосудия, затем соскользнул к пеклу, к пламени, пожирающем души грешников. Неужели она не понимала, что каждый раз, когда она приходит сюда и видит отца в облачении, она только усугубляет ситуацию? — Надеюсь, вечерние молитвы были плодотворными, Тав? — раздался голос пастора, эхом отталкиваясь от стен почти пустой церкви. Вечерняя месса была окончена, прихожане почти в миг разбрелись по домам. Увидев духовника, Тав быстро встала с лавки, поправляя юбку и сжимая в руках кожаную сумку. — Месса была замечательной, — сказала девушка, на мгновение поймав его алый взгляд и поспешно отведя свой, — Отец, я хотела бы сегодня исповедаться. Огонь свечей тускнел, внося свою тенистую печать на мозаичный пол. Астарион кивнул, жестом указывая на исповедальную кабинку. Уголки его губ изогнула привычная отстраненно вежливая улыбка, но наверняка стоит ей отвернуться от него, предположила Тав, то его брови сведутся, а на лице промелькнет раздражение. Она попыталась отогнать от себя эти мысли. Осуждение — вид гордости, самопревознесение над другим. Где господствует порицание, там нет места искреннему прощению и пониманию. Шустро скользнув в кабинку, она присела на скамью, проведя ладонью по лакированной поверхности. В тусклом свете, проникающем в узкую маленькую исповедальню, медленно парили мелкие частицы пыли. Нервничая, она перевела любопытный взгляд на резной рельефный потолок и решетку слева, которая разделяла кающегося и священника. Когда полог соседней кабинки скрипнул, пульсирующий орган внутри грудины охватило нервозное предвкушение, свойственное неоднократно исповедующимся. — Благослови, отче, ибо я согрешила, — начала девушка, — Моя последняя исповедь была… — Вы исповедовались неделю назад, я помню. Прошлый понедельник и невинная исповедь, с которой все началось. Она должна была быть послушным агнцем божьим, а не грязным животным, которое сегодня утром проснулось, сжимая бедрами мягкое одеяло, набитое овечьей шерстью, потому что ей приснился сон о нем. И вот сейчас, снова, только от одной мысли о руках святого отца, это желанное чувство распространялось внизу живота, скручивая ее нервы в тугой, напряженный комок. — Вы помните? Она сожалела, что оскверняет святость этого места своими мыслями. Ей жаль, что она не смогла побороть свое желание и заменить его холодным душем, или изнуряющей пробежкой, или… — Покаяние — наименее популярное таинство, я нечасто принимаю исповеди от кого-то, помимо постоянных прихожанок, а у них грехи варьируются от зависти к подругам до гнева на супруга, — расслабленно отвечал Астарион, перебирая пальцами четки, слегка постукивая ими о глянцевый бортик исповедальни. — Мои грехи вам интересней слушать? Молчание. Сквозь ширму, она бросила взгляд на распятие, расположенное в алтарной части церкви. Интересно, что заставляло его сдержать себя от того, чтобы перегнуть ее через скамью и отшлепать за то, что она так дерзила своему пастору? — Я исповедуюсь в следующем, — нарушила нависшую грубую тишину Тав. То, что она хотела сказать, находилось за гранью дозволенного. Тав заерзала, пальцы сжали юбку, во рту пересохло. Ее смущало чье-то присутствие, словно невидимый груз давил ей на плечи, а статическое напряжение покалывало нежную ĸожу, и она начала вглядываться в каждый темный угол исповедальни, уверенная, что увидит там ĸого-то. — На прошлой исповеди, — прошептала она, стараясь найти утешение в воспоминаниях о том разговоре, — я просто говорила о том, как трудно было уехать, как я разочаровалась в прошлой стране. Это были простые вещи, не такие, как сейчас… — Сейчас? Что-то тяготит ваше сердце? — профессионально ободряюще, почти шепотом спросил он. Ей хотелось прижаться головой к полу перед алтарем, прося искупления, почувствовать, как ресницы касаются потертого ĸовролина. Святой Павел писал, что нам необязательно вкладывать слова в наши молитвы, что Святой Дух истолкует их за нас, но на исповеди необходимо было заставлять себя вырывать эти слова из собственной глотки. — Сны. Грязные блудные сны. — Грех плоти, — Астарион прислонился к задней стенке исповедальни, — скверная штука, но он наименее серьезный из всех грехов… Вот почему холодный самодовольный педант, регулярно посещающий церковь, может быть гораздо ближе ĸ Аду, чем опытная проститутка, — непривычно было слышать, как с губ агнца сорвались жаргонные словечки. Католицизм — мрачная религия, но Тав это нравилось: ее неподдельность, суровость. Она обнажает скелет человеческого существа, давит хрящи, не скрывая правды о чувстве вины, а наоборот, делая на нем упор. — Нет-нет, дело не в этом, — девушка сглотнула образовавшийся ком в горле. То, что она собиралась сказать, было неправильно. — Однако если эти сны причиняют вам страдания и мешают обрести мир в сердце, то, возможно, вам будет полезно рассказать мне о них, Тав, — он прервал ее, сладко растянув имя в конце. Священник, служивший здесь раньше, почти никогда не называл ее по имени, тем более так эротично смакуя его. — Эти сны были о вас, отец. Страх и стыд диктовали ей не сметь смотреть на Астариона. Она мечтала о нем все эти дни, постепенно осознавая, что ее снедает вожделение к собственному пастору. Вот в такое затруднительное положение она себя поставила. — Ты приходила ко мне за советом, когда тебе было неспокойно, искала утешения в моем присутствии. А теперь ты признаешься, что твои мечты крутятся вокруг меня — хотя это противоречит всему, чему тебя учила церковь? — духовник несколько раз цокнул языком. Лицо Тав пылало, кровь приливала к щекам, она была в смятении от разоблачения своей сущности. Она сидела, сжавшись на деревянной скамье, пальцы продолжали судорожно цепляться за ткань юбки. Слова пастора были как удары плетью по ее нежной спине. — Так, значит, все те моменты, когда ты смотрела на меня с такой преданностью и верой, на самом деле скрывали плотские желания? Её взгляд был опущен, глаза смотрели на пол исповедальни, но её мысли витали вокруг его слов, его голоса, его присутствия. Она знала, что это чувство было неправильно, греховно, но не могла от него избавиться. Его слова проникали глубже, заставляя слюну собираться в её ротовой полости, и это было ей противно и странно приятно одновременно. Тав влечёт не просто ее духовник, но и то, как он безошибочно вскрывал её сокровенные тайны. Её странно возбуждало то, что он говорил о ней правду, которую она сама боялась признать. — Отвечай — грубо потребовал он. — Да. — Ты думала, что твое раскаяние заставит меня посмотреть на тебя иначе? Что я вдруг увижу в тебе не грешную мирянку, а что-то большее? — Я… Полог соседней кабинки резко захлопнулся. Он посчитал признание за оскорбление? Оставил ее одну думать над своим поведением в углу церкви, словно провинившегося ребенка? Ей стоило попытаться взрастить жесткую форму ненависти к себе, тренироваться, пока не станет тяжело дышать, двигаться и думать, а если и останутся силы думать, то глушить их чтением Библии, штудированием строчек о шестом грехе, пока глаза не перестанут фокусироваться на словах. Через мгновение полог ее кабинки резко отодвинулся в сторону, и перед ней предстала высокая фигура мужчины в черном. Глаза Тав только успели скользнуть по вышитой гладью столе и испуганно вцепиться в холодный деревянный пол исповедальни. — Сквозь твое притворство и ложную набожность, ты пришла сюда в поисках понимания, но в конечном счете тебе нужно нечто большее — то, что могу дать только я. Он медленно наклонился к ней, его рука грубо обхватила её шею, заставляя Тав посмотреть на него. Зеленые глаза, блестящие от ужаса, и за ними, в глубине — полный хаос. Это придавало им такой красивый блеск. — Чуть ли не каждый день твоя грешная душонка молилась и просила наставлений у меня прямо в этой церкви. Ты раскаивалась или ты приходила сюда, чтобы кто-то исполнил твои порочные желания? Шквал обвинений, не требующих оправданий сыпался на нее, пока его большой палец, обводил мягкую челюсть, а затем медленно проходил по ее полной нижней губе, размазывая помаду и вынуждая открыть рот. Он наклонился и слегка прикоснулся губами к ее губам — достаточно, чтобы подразнить, но еще не поцеловать ее. Астарион посмотрел снисходительно на ее нетерпеливое милое личико, сильнее сжав его. — Маленькая лицемерка. Тиски из длинных мужских пальцев резко отпустили ее челюсть, оставляя на светлой коже красные следы. Она прислонилась спиной к холодной стенке исповедальни. Астарион схватил ее за тонкое запястье и вытянул из кабинки, не дав сделать и пары вдохов. Он повел ее к амвону, крепко держа за руку. Она чувствовала, как её тело предательски трепетало, колени дрожали, глаза беспокойно метались от темных деревянных скамей к свечам, к амвону, к затылку священника. Широкий темный амвон возвышался в передней части церкви. В его центре находилась массивная пюпитра, на которой покоилась Библия в кожаном переплёте, украшенном золотыми вставками. Астарион подтолкнул Тав к конструкции. Ее поясница уперлась в край кафедры, она подняла глаза и увидела распятого Иисуса над алтарем: печального, испытывающего агонию, прибитого ĸ кресту в самопожертвовании, — и ее сердце дрогнуло. Тав все еще не решалась добровольно взглянуть на своего пастора, она смотрела на распятие и молилась святым, чтобы они помогли ей справиться с похотью. Молитвы бесполезны, если ты не веришь в свое божество. Астарион вновь сжал руку на ее шее, чувствуя, как пульс учащается под его пальцами, он наклонился и крепко прижался губами к ее губам в страстном поцелуе, от которого у нее перехватило дыхание. Его язык жадно проник в ее рот, исследуя каждый уголок, пробуя ее на вкус. Затем он также резко отстранился, оттянув зубами ее нижнюю губу, заставив вырваться стон боли. Отец развернул грешницу и толкнул своими бедрами к кафедре. — Открывай главу семь, — его руки опустились к ее талии, скользнули вниз, слегка коснулись ее промежности сквозь тонкую ткань, а затем поднялись к спине, нащупав шнуровку, — Послания апостола Павла к Римлянам. Дрожащие хрупкие пальцы беспокойно листали Новый Завет, пока руки посланника Божия уверенно распутывали шнуровочную ленту платья. — Стих пятнадцать, — укусив ее за мочку уха, он взял ее ладонь, вытянув из сжатого кулачка указательный палец и положил его на нужную строку — Читай отсюда. — Я плотян, я продан греху. — Не мямли, четче! Он справился со шнуровкой: обнажил ее нежную чистую спину и лопатки. — Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Он стянул платье полностью, открыв своему взгляду подтянутые бедра и ягодицы. Его пальцы впились в мраморную девичью плоть, а затем шлепнув, отстранились. Он поднял ее за талию, отрывая ступни от пола и положил на подставку кафедры. Ее мышцы напряглись, она схватилась ладонями за края амвона. Астарион зарылся пальцами в русых кудрях девушки, сжав их в области затылка и потянул, заставляя ее выгнуться в пояснице. — Я разве просил тебя останавливаться? Читай, — он провел другой рукой по ее шее, чувствуя, как пульс учащается под его пальцами. Астарион отпустил ее волосы, и она услышала шелест тяжелой ткани. — Я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха… Он приподнял рясу, расстегнул ремень и позволил штанам упасть на пол, обнажив возбужденный член. — Живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир. Он сдвинул полоску ее влажного белья, не снимая его полностью. Ноготки Тав звучно провели по деревянным бокам амвона. — Четче, — он надавил между ее лопаток, заставляя сильнее припасть грудью к кафедре. — Плотские помышления суть вражда против Бога. Он положил ладонь ей на лобок и чуть прижал. Тав закусила губу, ощущая, как Астарион проникает пальцами между половых губ и надавливает, размазывая влагу. — Ибо…ибо закону Божию не покоряются, да и не могут. Он прижал кончик своего члена к ней и остановился, разглядывая ее тело, дрожащее в предвкушении. Будто дразня ее и одновременно любуясь, он провел рукой по изящной спине: от шеи до поясницы, ощущая подушечками пальцев бархатную теплую кожу. Он глубоко вздохнул и толкнулся вперед, медленно входя в нее. Она застонала от внезапной вспышки легкой боли. Его ладони грубо сжали мягкую плоть ягодиц, впиваясь ногтями в нежную кожу. Он двинулся глубже и с удовлетворением почувствовал, что она полностью приняла его. — Ты опять остановилась, — горячее дыхание обдало женское ухо, а одна из его рук, обхватила ее аккуратную грудь, зажав сосок между указательным и безымянным пальцами. — Посему живущие по плоти Богу угодить не могут, — выпалила она последние строки едва сдерживая стоны. Он вышел и снова толкнулся в нее, одним движением вогнав свой член до упора. Тав вскрикнула от неожиданности, но он не дал ей времени опомниться, прежде чем повторить жесткий толчок. Звуки шлепков плоти о плоть звучали для них гораздо желаннее напевов из хоровой галереи. Он с силой входил в нее, чувствуя, как ее внутренние стенки плотно сжимаются вокруг него, отчаянно пытаясь удержать каждую крупицу удовольствия, которое они могли бы разделить вместе. Она вскрикивала между каждым толчком, не в силах испытать стыд и сдержанность. «Ибо закону Божию не покоряются, да и не могут». Глухие мужские стоны, смешивались с рваными женскими, отражаясь от стен церкви. Он прижимался тяжелой грудью к ее горячей спине, холодный металл его серебряного наперстного креста, свисающего с шеи, который то и дело касался ее кожи, заставлял ее вздрагивать. Еще один шлепок по ягодицам, и его ногти царапали дорожку от ее бедер до талии, пока толчки не стали более беспорядочными и резкими. Его пальцы вновь крепко сжали ее ягодицы, заставляя Тав сильнее вцепиться в бортики амвона. Он коснулся носом изящной шеи, уловив мелкую восхитительную дрожь женского тела, а затем грубо укусил ее. Жгучий след не успевал остыть, как он наносил поверх новый, явно наслаждаясь беспорядочными стонами грешницы. Спустя несколько горячих укусов в плечо и шею, гимн разврату затих, отдавая в конечности дрожащим удовольствием. Астарион прильнул губами к ее пульсирующей сонной артерии, чувствуя сладкое удовлетворение. Отстранившись, он услышал, как его собственное неровное дыхание эхом отдается в священном пространстве. «Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир». Алый взгляд скользнул по библейским сценам, начертанным на стенах. Пекло, изображённое на фреске, было полем бесконечного страдания. Огненные реки текли сквозь груды тел, искажённых в вечной агонии. Плоть грешников, разрываемая неугасимым пламенем, обнажала красные, сочащиеся кровью мышцы, и кожа, обугленная и растрескавшаяся, свисала клочьями. Астарион прижался лбом к спине Тав. В воскресенье церковь была наполнена мерцанием свечей и глухим шёпотом прихожан, занявших скамьи. На воскресных службах всегда было больше людей. Отец Астарион взошёл на амвон и раскрыл Библию, оперевшись руками о края кафедры, к которой вчера после мессы прижимал грудью одну из мирянок, грубо толкуя ей Новый Завет. — Ибо, что я делаю, не понимаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю, — он зачитывал послание строго, но в его холодном, проницательном взгляде, не было ни капли веры. Тав сидела на скамье в третьем ряду. Зеленые глаза больше не задерживались на священных ликах. Здесь нет Бога, присматривающего за ними. Без веры, без надежды на прощение, они оба оказались пленниками своих страстей. — Я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха. Ей больше не хотелось бежать, читать псалмы, драить плитку до крови — не хотелось искупить свой грех.