Одомашненный

      Лето 1724-го года Саше запомнилось отвратительным и тревожным.       Михаил Юрьевич после их июльской охоты взял отпуск, махнул хвостом, да уехал к себе в имение — сказал, что ему надо навестить всё Подмосковье да посмотреть, как там его дом, и обязательно съездить в Смоленск.       За неделю до отъезда Пётр долго жевал ус, не желая подписывать его отпуск, но Москва его разрешения уже и не ждал.       Саша не очень хотел, чтобы его учитель отлучался на целый месяц, но впервые его привязанность и тепло к Михаилу Юрьевичу пересилили его детский эгоизм и желание держать всё самое близкое рядом. Или же он сам не заметил, как вырос вместе со своими чувствами.       Михаил Юрьевич должен тоже отдыхать; к тому же, вроде как, воплощениям нельзя слишком надолго отлучаться со своего города (Саша не знал наверняка, но он сам помнил, что чувствует себя лучше в столице).       Московский оставил Петербургу несколько учебников на прочтение да с десяток сочинений, чтобы от программы не отставал, и отправился собираться в долгую дорогу.       Саша охнул, когда увидел целую стопку томов по истории, географии и экономике, которые ему бухнул на стол Михаил Юрьевич, но прикусил язык: слишком уж увлечённо объяснял ему домашнюю работу Москва — только слушай и запоминай.       Вместе с тем Саше было невыносимо грустно от разлуки, но учитель, кажется, был в приподнятом настроении: мурчал под нос какую-то мелодию, совсем не ворчал с самого утра, а собирать вещи шёл чуть ли не вприпрыжку.       Саше так нравилось смотреть на весёлого и беззаботного Михаила Юрьевича, который будто расцветал и хорошел, и это случалось так редко, что даже сильно расстраиваться из-за его отпуска не выходило.       В городе было пасмурно и не по-летнему дождливо, а во дворце от этого было мало света даже днём, но Михаил Юрьевич так неожиданно заражал своим весельем и харизмой, что Саше казалось — по расписанным роскошью коридорам Зимнего дворца гуляет солнечное тепло и радость, сопровождаемая мелодичным уютным мурчанием.       Мальчик только заглянул в покои учителя, наблюдая за сборами.       В уютной спальне творился лёгкий беспорядок, и из всех шкафов были разворочены вещи.       Московский переезжал всегда основательно и надолго — в Петербурге у него была вся летняя и зимняя одежда, все его книги и огромное количество документов. Саша знал, что к тому же у него есть целый ящик с личными письмами, которые так часто ему приходят, и Москва всех их хранил, бережно сложив по стопкам в письменный стол.       Сейчас Михаил Юрьевич уже переоделся в дорожный бордовый мундир, в котором выглядел так красиво, и укладывал в два саквояжа всевозможные кафтаны, рубашки, брюки, плащи от дождя и чулки, от удовольствия помахивая пушистым хвостом и мурлыча.       Наверное, он очень соскучился по дому и семье, заключил для себя Саша, и ему самому очень захотелось поехать в Москву и посмотреть, как там всё устроено.       Пётр Алексеевич ведь обещал его свозить следующим летом в бывшую столицу и показать ему там своё имение.       Эх, как же Петербург ждал этого дня!       Но пока что он имел от Москвы только его воплощение и мог лишь печально наблюдать, как он собирается уезжать.       Саша спрятал руки за спину, прислонившись к стене, и думал над тем, есть ли возможность задержать его дома хоть немного.       Дверь скрипнула, и в комнату пробрался ещё и Нева, заинтересованно глянув сначала на свою столицу, потом на Московского, и запрыгнул вальяжно на кровать, развалившись на вещах.       — А если я что-то не пойму из домашнего задания, которое вы задали? Что мне тогда делать? — с трудом отведя взгляд с кота, запричитал Саша.       — Попросите помощи у папеньки, он же у вас умный, раз император. Или найдёте на время ещё одного учителя, — отмахнулся Михаил Юрьевич, укладывая в большую дорожную сумку свой ещё один красный мундир. Потом помолчал немного, задумчиво прижав ушки назад, и обернулся нерешительно к Саше. — И присмотрите за ним. Он человек небрежный, когда дело касается его здоровья. Оно у него начало совсем портиться, а ему хоть бы что.       — Хотите сказать, Пётр Алексеевич болеет? — испуганно спросил Саша, чувствуя в груди неясное волнение. — Ну… Люди же часто болеют, да?       Михаил Юрьевич покачал головой.       Он не выглядел переживающим за своего императора, и в его голосе не было ни тени волнения, наоборот же — он звучал почти равнодушным, и от него веяло таким спокойным, тёплым летом, что, казалось, прямо сейчас, в его городе наверняка очень солнечно и зелено. А самого его, кажется, вообще не касалось ничьё здоровье — Михаил Юрьевич сейчас думает только о том, как соскучился по своему городу.       Но Петербургу казалось, что его учитель больше всего его понимает в беспокойстве об отце.       — Меня, конечно, это мало волнует, но вам стоит принять к сведению, что смертные на то и смертные — живут мало, а погубить их может всё что угодно. В случае Петра Алексеевича — его глупость.       Саша хотел что-то сказать в защиту императора, но в дверь постучались, прерывая их диалог.       — Михаил Юрьевич, карета подана.       — Иду уже, иду, — крикнул слуге юноша и суетливо обернулся в поисках последней рубашки. На ней лежал Нева, который сердито мявкнул, когда его согнали с нагретого места.       Михаил Юрьевич недовольно стряхнул шерсть, но ругать или пинать кота не стал, только выгнал с кровати.       Он легко поднял довольно тяжелые сумки и неспешно двинулся на выход. Саша увязался за ним, чтобы проводить, и грустно взял за локоть.       С его настроением ещё больше испортилась и погода: пасмурное небо сменилось почти на грозовое, и духота вот-вот должна была прорваться тёплым дождём по мощёным серым переулкам.       Саше это ужасно напомнило день их первой встречи. Возле широкого крыльца Зимнего дворца стояла крытая карета о трёх лошадях, и на своё место уже взбирался грузный кучер, пыхтя в усы.       Михаил Юрьевич отдал слуге сумки и остановился перед Петербургом — он единственный вышел его провожать в дорогу.       Саша зажмурился и крепко обнял Москву, уткнувшись лицом в его грудь; удивительно, как он с первого дня их знакомства так вырос.       — Только возвращайтесь побыстрее! И потом расскажите, как там провели время!       — Обязательно, — неожиданно участливо ответил Москва таким тёплым тоном, что у мальчика заныло в груди от нежности.       Чужая тёплая рука отечески зарылась в его непослушных жёстких кудряшках, и Саша не сдержал грустной улыбки, по-детски шмыгнув носом.       Можно сказать, у него наконец начинаются летние каникулы, но Саша был единственным учеником, который им оказался внезапно не рад.

***

      В порту было прохладно даже летом. Пётр Алексеевич кутался в красный кафтан да бодро покрикивал на рабочих и моряков. Его голос мешался с криками чаек и плесками волн, что лизали сырые и без того доски пирса и ноги неосторожных людей.       Дул холодный морской ветер, пахло рыбой и солью, но Саше всё это было так близко сердцу и знакомо, что он дышал жадно и радостно — раскрывая лёгкие так, что, казалось, ему мало места в собственных хрупких рёбрах — пока порывы бриза трепали тяжёлые тёмные кудри.       От бодрости и радостного, живого настроя у него розовели щёки и от ветра слезились глаза, но именно здесь, на побережье, Петербург чувствовал себя таким счастливым.       Он на самом деле не так уж и много мог сделать в судостроении и всегда просто больше слушал отца и опытных инженеров из-за границы, но со временем всё больше и больше начинал пригождаться.       — Ну-ка, Сашка, подержи! — рявкнул ему один из матросов сквозь общую портовую суету и кинул Петербургу один из канатов, который удерживал у пирса лодку, пока на неё грузили ящики и снасти. Она была привязана минуту назад к деревянной стоянке для лодок, но только что деревянный кол треснул, и теперь лодку удерживали трое бравых моряков и Саша.       Мальчик охнул от тяжести, схватив толстый грязный канат, но быстро сообразил и намотал его вокруг тонкого запястья, чтобы не уронить и не соскользнуть в воду.       — Ыть! Тяни, ну!       Пётр Алексеевич не стал стоять на месте и принялся за работу с остальными, бодро раздавая команды и распоряжаясь; стоял одной ногой в лодке, второй — на сыром пирсе, чудом не поскальзываясь, пока принимал в руки тяжёлый груз и смотанные сети, укладывая на дно.       Саша, пыхтя от усилий, вцепился в канат обеими руками. Видел бы его сейчас Михаил Юрьевич!       Лодка тем временем погружалась в воду под тяжестью груза, продолжая качаться на спокойных ледяных волнах.       Во всю эту суету, немного поодаль от пирса, въехала карета о двух серых лошадях, и оттуда вышел высокий, приличного вида тихий господин в дорогом чёрном плаще и с тёмными глазами.       Саша не замечал его ровно до того момента, пока тот не остановился за его спиной, степенно наблюдая за тяжёлой работой юной столицы и императора вместе со своими подчинёнными.       — Стоп погрузки! Мужики, давайте, эту отчаливайте! — гаркнул Пётр, бодро запрыгивая на твёрдый деревянный пирс с шаткой лодки.       Грузный рабочий прыгнул в лодку, из-за чего она снова опасно накренилась, и начал делать мощные гребки вёслами — Саша только мог наблюдать удивлённо, поражаясь и завидуя силе чужих рук. Он сам бы, наверное, и одного весла бы не сдвинул.       Пётр суетливо завертелся на месте, оценивая рабочую ситуацию и думая, где ещё тут понадобятся рабочие руки. И только потом заметил приехавшего красивого господина.       Он небрежно вытер свои грязные большие мозолистые ладони о кафтан и живо потряс изящную ладонь гостя.       Саша, тяжело дыша, откинул кому-то из матросов толстый канат, да опёрся руками о колени в попытках отдышаться.       Кто-то похлопал его по худой спине, посмеиваясь над придворным мальчишкой, который от любой работы устаёт, пусть и не боится трудиться, но Романов пропустил это мимо ушей. Отец уже разговаривал с кем-то, и тогда Петербург пригляделся.       — Александр, — сдержанно улыбнулся ему Воронеж, и Саше стало очень радостно от его приезда когда он узнал мужчину, — Вы так выросли с нашей последней встречи. Рад видеть вас в добром здравии.       И, доказывая свое высказывание, степенно сжал ладонь мальчика своей нежной холёной рукой, стоило ему выпрямиться.       Пётр гордо хохотнул, хлопнув размашисто Сашу по плечу, а потом сразу перевел тему:       — Ну что, Валера, показывай, чего там привёз?       Воронеж аккуратно достал до хруста новую чертёжную карту, раскрывая перед Петром и подзывая к себе дежурящих сейчас главных плотников и инженеров.       Они все скустились перед картой, разложив её перед собой, а Саша выдохнул и сел на ящик, сонно за ними наблюдая.       Со дня отъезда Михаила Юрьевича прошла почти неделя — на всю эту неделю, кажется, из Петербурга уехало лето, и в городе стало скучно и пусто. К Саше даже начал приходить спать Нева, чтобы поднять ему настроение, а Пётр стал чаще брать с собой по своим делам, чтобы его парадизу не было так тоскливо.       К книжкам, оставленным на лето, прикасаться тоже особого желания не было — они так и остались пылиться на столе в учебном классе, где обычно проходили уроки. Узнай о такой ленности, Михаил Юрьевич бы точно погнал его взашей за уроки. Саша был бы даже рад этому, если бы была возможность снова его увидеть.       Великий Новгород сказал, что Михаилу Юрьевичу и правда полезно ездить домой — он упомянул, что у бывшей столицы, вообще-то, есть старшие братья и несколько детей.       Если про старших братьев Саша часто слышал от самого Москвы (Киев и Минск учитель часто упоминал с такой нежностью в своих рассказах, что мальчик даже начинал ревновать), то про детей, которыми являлись ближайшие области, информации было мало. Но Саше очень захотелось их увидеть. Они похожи на Михаила Юрьевича? Они тоже являются котятами, и у них такие же милые пушистые хвосты? Они дружелюбные?       Наверное, они очень маленькие и милые, как их отец.       Саша вдруг понял, что не так хорошо знает своего учителя за пределами Зимнего дворца и уроков. А за ними, оказывается, у Михаила Юрьевича целая своя интересная и многогранная жизнь, со своими связями и привязанностями. Саше было обидно, что он — лишь малая и короткая часть его истории.       — Саша! Подойди сюда! — подозвал к себе Пётр, и Петербург с готовностью поднялся.       Воронеж тем временем выудил коробочку из своей сумки с новой моделькой корабля, привезённой в подарок юной столице.       — Посмотри, какую красоту мы будем строить, — сказал с горящими от удовольствия глазами Пётр Алексеевич и осторожно взял крошечный кораблик в свои большие ладони, чтобы ближе показать мальчику.       Саша восхищенно рассматривал игрушку со всех сторон. Кажется, за последние пару лет он действительно начинал что-то да понимать в судостроении: теперь восторг вызывали и паруса, так идеально спроектированные под массу судёнышка, и идеально сбалансированная корма, и расположенные по новым технологиям пушки с крошечными ядрами. Он представлял, что будет из себя представлять этот монстр в натуральную величину, и тогда приходил в настоящий восторг. Ему захотелось побыстрее этот корабль увидеть настоящим.       — Ну как вам? — мягко спросил Валерий, уже зная, что маленькую модельку в любом случае придётся отдать столице в коллекцию.       — Мы можем перекрасить паруса в тёмно-синий? — немного из вредности предложил Саша. — Так будет неприметнее в плавании и красивее.       — Хм, а почему бы и нет? — согласился Пётр. — Немного потратимся на краску, но ничего, просто лишний раз не попируем на день рождения Меншикова, но зато окрасим парусину. Валера, зачеркни белый цвет в чертёжной карте!       Меншиков, к счастью, его слова так и не услышал — наверняка бы от обиды надулся.       Несколько инженеров начали вяло спорить на эту тему — мол, вообще-то, это бездумные траты, и вообще, не нужно же потакать всем желаниям капризного ребёнка. Саша к их препирательствам не прислушивался: он больше любовался маленьким корабликом, думая о том, где разместит его на своей полочке с коллекцией.       Пальцы Петра в какой-то момент предательски ослабли. Саше показалось в ту секунду, что время просто остановилось.       Пётр Алексеевич смеялся, громко разговаривал и ворчал, от него веяло силой и жизнью во всём её проявлении, но через секунду кораблик в его руках, будущее составляющее его флота, просто упал на мокрые доски.       Стук хрупких деталек разбился будто о вату — Саша не услышал, только видел, как игрушка сломалась.       Саша не наклонился за ней, а обеспокоенно посмотрел на императора.       — Ох… Парадиз мой, дай-ка я присяду. Мне как-то нехорошо… — промямлил Пётр Алексеевич, тяжело закашлявшись, и неожиданно крепко впился рукой в острое плечо Петербурга.       Валерий его обеспокоенно придержал, сильно прогибаясь под чужим весом, и они помогли Петру дойти до крепкого ящика с каким-то грузом, чтобы он смог сесть.       Саша почувствовал, как от страха у него похолодело в животе.       — Я разбил твой новый кораблик, прости меня, — с искренним сожалением извинился Пётр Алексеевич, глядя на обломки игрушки. Кажется, кроме него, никого эта потеря и не волновала.       — Ничего страшного, я пришлю вам новую, — отмахнулся Валерий, и осторожно приложил ладонь к его лбу, явно перепуганный.       Так об этом говорил Михаил Юрьевич, когда предупредил о болезни императора? Что люди хрупкие и смертные создания, и часто даже о жизни своей не трясутся, и без того короткой?       Но ведь его отец всегда был таким сильным, таким выносливым и бодрым, что Саше просто не верилось в то, что он может заболеть хоть чем-то.       Или… Или он не хотел верить?..       Может, это ему стоило быть повнимательнее к человеку, которого он считает своей семьёй? Стоило обратить внимание и на его вялость последнее время, и на то, как он морщится, когда просто сидит, и на излишнюю раздражительность. Не просто так к приёмам пищи императору давали ещё и целительные отвары, и ложился спать он теперь пораньше.       Пётр Алексеевич болен, и болен давно. А Саша будто бы специально игнорировал всё, что могло на это указывать.       Петербургу на секунду стало безумно страшно.       Плотников, инженеров и нескольких любопытных рабочих быстро отогнали, чтобы не болтали лишнего и не смотрели.       С мужчиной остались только Валерий и Саша, который и сам побледнел, и выглядел теперь таким обеспокоенным.       — Пётр Алексеевич, что с вами? Мне отвезти вас во дворец?       — Будь так добр, — без тени издёвки попросил тот, немного отдышавшись, и поднялся с ящика в сторону кареты.       Саша молчал, придерживая Петра за локоть.       Как же… Как же ему в этот момент было жаль, что он не всесилен. Что не может укрыть и защитить своих близких от таких неизбежных вещей, как болезни и страдания.       Его близкому человеку просто стало плохо, его подкашивала какая-то болезнь, но Саша от такой мелочи чувствовал грызущую изнутри беспомощность и слабость, будто он и сам смертельно болен.       Интересно, что бы он чувствовал, если бы что-то случилось с Михаилом Юрьевичем?       Хотя что с ним станет. Кажется, Москве за всю его долгую жизнь вообще всё как об стенку горох — и болезни, и войны, и голод.       Пётр Алексеевич между тем сел в карету на широкие сидения, обитые обычной кожей, и неудобно вытянул свои длинные ноги. Саша сел рядом молча и, совсем как маленький, обнял его за руку, подавленно глядя в пространство перед собой.       Воронеж устроился напротив, стараясь не отдавить ноги императора, и выглядел взволнованным.       Пётр Алексеевич кашлял всю дорогу и ругался: забыл утром выпить лекарства, а на обед не смог приехать во дворец, потому что целый день был занят в порту до самого вечера. Теперь вот страдал от болей и проблем с дыханием.       Саша обнимал его, чувствуя терпкий запах соли и моря, знакомой ему сырости и прохладного морского ветра, запоминал отцовское тепло и его большую, дрожащую почему-то ладонь, лежащую знакомо на остром плече.       — Ой, вылечиться надо быстрее, мне ещё осенью ехать осматривать Ладожский канал!       — Не стоит так торопиться, — кротко возразил ему Воронеж, обменявшись красноречивыми взглядами с Сашей. — Вам бы кашлять перестать для начала. Вам, наверное, ещё и больно?       — Ой, да чем наши в детстве только не болели! Вот Сашенька тоже иногда как сляжет во время затоплений, когда его Нева взбунтуется, так мы с Москвой только и делаем, что у кровати его сидим. Так что я тоже ещё бегать буду.       Согласиться было сложно: Петербург тоже время от времени хворал, когда у его кота случалось временное бешенство, и он совсем выходил из берегов.       Но Саша не был смертным. Его берега постоянно укрепляли, новые дома строили, а разрушенные водой улочки восстанавливали. Пётр же будто не понимал, что его самого так отстроить и починить нельзя.       Саша в тот вечер сидел перед камином в кабинете императора рядом с Петром и сонно слушал его перешёптывания с лекарем.       Смотрел на свои руки в тёплом отсвете уютных огней, а глаза его слезились. Лекарь, выписанный из Москвы, разводил руками — говорил, что приглашать надо специалистов из Европы.       Саша, кажется, впервые понял, что это такое — переживать за кого-то очень сильно.