Одомашненный

      Лето становилось всё хуже и хуже с каждым днём.       Большую часть времени Сашу к Петру Алексеевичу не пускали, и, чтобы не загнуться от тоски, Петербург даже взялся за уроки.       Прочитал, зевая от скуки, один учебник, да так и оставил.       Саша почти всё время был предоставлен либо себе, либо императрице Екатерине Алексеевне.       Саша не был с ней так близок — они вообще очень редко болтали о чём-то наедине, да и женщиной она была странной.       Она говорила на русском с акцентом, у неё был капризный характер и слишком огромные платья, будто она не хотела, чтобы к ней подходили близко. Но Пётр Алексеевич её так любил, что Саша невольно проникался к императрице уважением.       Сама Екатерина, пусть петровский парадиз и не проклинала, как первая жена Петра, но и не была заинтересована ни в делах города, ни в делах империи — она плясала на балах, выезжала с мужем и (его) любовником на конные прогулки, да ходила, успокаивала Петра от очередных приступов ярости. Обязанностями вторая по важности фигура в стране не была обложена.       Императрице не было дела до Петербурга, а Петербургу не было дела до императрицы — и такие взаимоотношения их очень даже устраивали.       То за ней, то за Петром вечно таскался Александр Данилович.       В детстве Саша тоже мало с ним виделся — фаворит его отца пусть и был губернатором, но с совсем маленьким Петербургом общаться будто боялся. Мямлил вечно, что с детьми ладить не умеет.       Михаил Юрьевич называл его подлым, изворотливым человеком, и говорил, что он глуп и мелочен, а ещё жаден до денег.       Москва рассказал, что когда-то Меншиков был беден и жил в бывшей столице, да там Петру Алексеевичу и приглянулся, и с тех пор поднялся из грязи в князи, но от бедных привычек не отказался: тащил к себе в карман всё, что плохо лежало.       Саша решил тактично не уточнять, в каком смысле его губернатор Петру приглянулся — не его детского ума дело.       Пётр приболел, и теперь, чтобы не беспокоить отца, Саша был вынужден на мероприятия ходить с Екатериной, а столичные дела курировал Меншиков. Саша понимал, что эти люди — самые близкие и важные для Петра Алексеевича, а, значит, и для него тоже. И всё равно тосковал по отцу.       Вскоре после произошедшего в порту здоровьем императора действительно озаботились. Если раньше лёгкие симптомы скрывались, и о плохом самочувствии Романова знал лишь его личный лекарь и его помощник, то теперь скрыть от остальных было невозможно.       Из Москвы и из-за границы приезжали разные медики и врачи, и Саша мрачно смотрел из окна на то, как подъезжали к парадным дверям их дорогие экипажи, и расторопно их потом встречал Меншиков. Будь с ним Михаил Юрьевич, он бы точно бросил что-нибудь остроумное и язвительное, от чего Саше бы стало не так грустно и тяжело.       Пожалуй, Александр Данилович был вторым после Сашеньки человеком, который так сильно переживал за своего императора.       Романов смотрел на его обеспокоенное лицо и думал — а не потому ли он так трясётся, что боится потерять со смертью своего покровителя все деньги и власть?       Кажется, Саша становился таким же недоверчивым и пытливым, как его учитель.       Приехал лекарь из Москвы — он оказался самым ворчливым и более опытным, нежели все остальные, и его решили оставить.       Он заперся с Петром на пару недель, никого к больному не допуская. Саша не знал, что происходит с его отцом, и до него только доходили слухи о том, что императора мучают сильнейшие боли, и страдает он и правда очень давно, а то, что происходит сейчас — это обострение и результат долгого игнорирования проблемы.       Саша часто бегал спрашивать у врачей, что же там с его папенькой, наравне с крайне нервным Меншиковым и Екатериной, которая была в этой ситуации самой спокойной.       Петербург впервые был так близок с этими людьми, которые всегда были ему чужими. И он необъяснимо злился на них. У Екатерины тяжело хворал муж, а она продолжала кружиться на балах и флиртовать с придворными мужчинами, будто счастливая от того, что её больше не ограничивала вечная излишне токсичная ревность мужа. Саша, постоянно теперь грустный, злился на тех, кто тоже был обязан грустить, но продолжал жить дальше своей жизнью, не посвятив себя переживаниям.       Александр Данилович тоже активно пёкся о здоровье Петра Алексеевича, но Саша обвинял и его — в чужой заботе и хлопотах он видел фальшь и лицемерие, и не верил, что кто-то способен в полной мере разделить его тревогу.       Как же Саше хотелось поговорить с Михаилом Юрьевичем!       Петербургу было плохо как никогда, и ему безумно не хватало своего учителя — ворчливого, но такого тёплого и понимающего. Мальчику снова хотелось послушать его расслабленное мурчание и шипящее по-кошачьи ворчание на всех вокруг.       Как на зло, его отпуск, кажется, немного затянулся.       В конце августа Лаврентий Лаврентьевич, главный медик Петра Алексеевича, наконец разрешил к нему заходить, сообщив, что императору стало лучше.       Саше сообщили об этом за завтраком.       Юная столица сидел в столовой в довольно позднее для этого время — было странно, что за столом сидела только Екатерина, которая с Сашей даже не заговаривала.       Под ногами у него вился Нева, иногда из любопытства встающий своему хозяину лапками на колени и заглядывающий на стол.       Саша был готов скормить коту хоть всю свою овсянку и тосты, налить в мисочку весь свой остывший чай — просто потому, что очень не хотел есть. Жаль только, капризный кот такое есть не станет.       Даже песочное сладкое печенье в рот мальчишке не лезло — он едва смог умять пару штук, при своём-то растущем организме.       К счастью, сейчас этого никто не контролировал — Екатерина даже не смотрела в его сторону, увлеченно читая какие-то грамоты, пока пила свой утренний бокал вина, ещё недавно налитый до краёв.       Саша продолжил вяло ковырять овсянку и слегка крошить и надламывать по краям тосты, имитируя бурную деятельность, и тогда она наконец-то подняла на свою столицу взгляд.       Екатерина смотрела скучающе, без толики любви и привязанности. Её глаза были молодыми и слегка блестящими от вина, и Саша из вредности смотрел ей в глаза в ответ, чувствуя необходимость поспорить и посоперничать.       — Александр, — мягко и вкрадчиво, не выговаривая «к» в его имени, наконец сказала императрица, но Сашенька всё равно смотрел на неё волком, — Сегодня Петра Алексеевича можно навестить. Блюментрост сообщил, что он идёт на поправку.       Романов угукнул и ещё минуту задумчиво смотрел в свою тарелку, будто надеялся найти в ней свой смысл жизни. Но в следующее мгновение до него дошёл смысл чужих обронённых слов. Пётр Алексеевич… Ему стало лучше?..       Он вскочил из-за стола так быстро, что стул с грохотом чуть не упал. Саша всё ещё был в ночной длинной рубашке и штанах, и нельзя было так бегать по дворцу, но его это уже не волновало.       Петербург понёсся в сторону восточного крыла, где лежал под присмотром врачей его отец, и чуть не наступил на зашипевшего вовремя Неву.       Екатерина его проводила прохладным взглядом и вернулась к прочтению документов, снова хорошенько хлебнув из бокала.       Саша никогда ещё так не торопился к кому-либо.       Он сначала боялся, что наверняка желающих навестить Петра будет очень много, и придётся пробираться через очередь взрослых придворных, соскучившихся по своему государю.       Однако в коридоре больничного крыла никого не было — сновали редко медсёстры и другие служанки, да тихонько между собой переругивались двое мужчин — сам Лаврентий Блюментрост да его помощник.       Заметив юную столицу, они оба умолкли, и ворчливый толстый врач императора, вечно сердитый, махнул рукой на своего оппонента.       — А-а-а-а, Александр? Решили навестить папеньку? Хорошо, что хоть кто-то его любит. Проходите, там ещё сидит Александр Данилович. Но он тут с раннего утра; думаю, скоро уйдёт.       В другом случае Саша бы тактично и вежливо подождал, пока встреча Петра и его фаворита закончится, и только потом бы постучался к отцу.       Но ему так не терпелось его увидеть, что Саша быстрее побежал в палату.       Он замер у двери, и без того слегка приоткрытой, но так и не решился тихонько постучать.       Пытаясь отдышаться, Саша невольно начал подглядывать в щель дверного проёма — сцена, перед ним развернувшаяся, оказалась такой личной и интимной, недозволенной для окружающих, что Петербург не посмел её нарушить.       В палате, слишком богатой для обычных больниц, похоже, совсем недавно, после долгого полумрака, наконец-то распахнули шторы.       Пётр сидел на единственной широкой кровати, откинув в сторону смятые очень сильно одеяло и простыни, и опустил босые ноги в мягкий ворс ковра.       Меншиков сидел у его постели на коленях, совсем не боясь испачкать белые чулки и короткие штаны, и Саше показалось, что в его позе и лице было так много искренности, будто он молился какому-то своему любимому богу.       Александр Данилович не говорил ни слова, а широкая и горячая ладонь императора прижималась к его лицу.       Меншиков целовал его длинные пальцы, замерев в этом касании на долгое, такое искреннее мгновение, и по щекам его текли слёзы.       Пётр Алексеевич, на памяти Саши, впервые смотрел на кого-то так: вдумчиво, немного грустно и устало.       Он был бледен после болезни, но впалые щёки и скулы горели ярким румянцем, а тёмные тяжёлые волны волос ниспадали на лицо, делая его внезапно таким юным.       Саша не понимал природу их отношений, их глубокую эмоциональную связь, но, кажется, прямо сейчас он видел их насквозь. Он впервые понимал, насколько сильно люди могут привязываться, насколько крепки могут быть их узы.       Петербург уже почти и не был ребёнком, но в этот момент ему казалось, что перед этой сценой бесконечной преданности двух людей друг другу он до ужаса маленький и глупый. Он совсем ничего не понимает ни в любви, ни в верности, ни в человеческих чувствах.       Саша впервые поверил Меншикову. Что тот заслужил доверия его отца, что ему можно простить и воровство, и любовь к роскоши, и его жадность — самой дорогой вещью, которую нельзя купить ни за какие деньги, была их крепкая, за гранью чужого понимания, эмоциональная связь с Петром. Саше ли его судить?       Мальчик смотрел в его покрасневшее от слёз лицо, на то, как нежно и преданно он держал руку своего лучшего друга, и думал, что, должно быть, Александр Данилович очень боялся его потерять. Они прошли вместе через долгую, полную потерь жизнь, они были друг другу опорой так долго, что Пётр доверил ему самое важное своё творение, свою гордость, и вручил в руки Меншикова ключи от своего парадиза.       У Саши засосало под ложечкой от зависти: он тоже хотел бы понять, каково это — любить и ценить кого-то также сильно, и хотел почувствовать, что значит быть любимым и ценимым кем-то в ответ. Настолько, чтобы в момент единения для вас двоих не существовало целого мира — как сейчас было с его отцом и с человеком, которому он так безоговорочно доверял.       Петербург сделал шаг назад. Он не слышал ничего, кроме неразборчивого исступлённого шёпота Меншикова — тот что-то сбивчиво начал говорить Петру, и Саша не смел ещё и подслушивать.       Он попятился спиной, будто зачарованный и неспособный оторваться от этого зрелища, чувствуя, как от стыда горят щёки. Нельзя было на это смотреть, надо было подождать в коридоре ещё полчасика, куда ж ему было торопиться…       Но Саша врезался во что-то мягкое и тут же испуганно замер, вжав голову в плечи. На его острое плечо легла тёплая изящная ладонь, останавливая и успокаивая, а в нос ударил запах свежести и дождя с улицы.       Мальчик охнул, а потом развернулся. Над ним возвышался Михаил Юрьевич, обещавший приехать ещё две недели назад; немного уставший, в дорожном плаще поверх рубашки, немного растрёпанный с дороги. Навострив ушки, он смотрел поверх Петербурга, прищурившись своими кошачьими глазами в сторону двери в палату императора.       Саша, всё ещё смущенный от увиденного, загорелся восторгом от встречи с учителем.       — Михаил Юрье- пффчыч…       Он так быстро налетел с радостными воплями и объятиями, что Москва едва успел закрыть его рот холодной ладошкой, недовольно цокнув.       Однако от объятий отстраняться не стал и позволил детским рукам обвить свою тонкую талию, опустив ласкающую руку на чужую голову.       — Там, в палате с государем, Меншиков? — деловито, будто они обсуждали сплетни, спросил Михаил Юрьевич, понизив голос до полушёпота.       Саша кивнул и, не веря своей радости, прижался щекой к чужой груди, счастливо улыбаясь.       — Пойдёмте, Александр, нам тут делать нечего, а папеньку вы навестите вечером. Ну и выросли же вы за лето…       Саша с трудом отлип и радостно пошёл за Михаилом Юрьевичем.       Тот выглядел живее и счастливее после отпуска: шёл быстрой, «деловой» походкой, его хвост был поднят вверх с завитком на конце, а на ходу бодро спрашивал у юной столицы:       — Много тут произошло, пока меня не было? Слышал, Пётр Алексеевич совсем плох был. Это правда?       Они отошли совсем далеко от врачебного крыла — им теперь попадались только редкие фрейлины, плывущие лебедиными походками в своих шумных платьях на прогулку в позднем летнем саду.       Саша, в своей пижаме и непричёсанный, казался в дневное время суток во дворце совсем уж неуместным. Успокаивало стыд мальчишки лишь то, что рядом с ним шёл Михаил Юрьевич — и без того яркий своей красотой и непонятной притягательностью, он всегда привлекал много внимания из-за своих необычных кошачьих черт, из-за чего на неопрятность Сашеньки никто и не смотрел.       Петербург постарался подстроиться под его шаг и на одном дыхании начал жаловаться:       — Мы с Петром Алексеевичем в порту были, ну, когда вы уехали в Москву, так мы и начали всякие дела делать… К нам ещё Валерий приехал, ну, который Воронеж, знаете же, он нам чертежи кораблей привозит и всякие новые изобретения, потому что у него самые лучшие инженеры! И мы вместе с ним решили сделать корабль с синими парусами…       — Александр, говорите по существу, — раздраженно прижал ушки к голове Михаил Юрьевич.       — Ой, так вот!.. И там, пока мы работали, Петру Алексеевичу совсем плохо стало. Мы с Воронежем отвезли его во дворец, и там его забрал его постоянный лечащий врач.       — И что тот сказал? — насторожился Михаил Юрьевич.       — Что нужны более опытные специалисты из Москвы или Европы.       — И они приехали?       — Теперь им занимается Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост. Пётр Алексеевич сделал его своим лейб-медиком. Он болел всё лето, но сегодня мне сказали, что он идёт на поправку, и к нему можно зайти и повидаться. Я хотел, но!..       — Но Меншиков захотел раньше и пришёл туда с самого утра? — лукаво улыбнулся Москва.       — Да, — Сашенька грустно вздохнул, будто надеясь, что его пожалеют. Они в этот момент остановились в коридоре жилого крыла, и мальчик только сейчас заметил, что проводил Михаила Юрьевича до его покоев.       — Понятно, хорошо хоть пошёл на поправку, — размышлял себе под нос Михаил Юрьевич, делая свои какие-то выводы. — Давно болеет?       — Лаврентий Лаврентьевич сказал, что почти год, но спохватился слишком поздно, чтобы «обойтись малой кровью». Так он и сказал. Московский тревожно нахмурился и, похоже, серьёзно озаботился. Саша по опыту долгого общения с ним знал, что он не любит людей безответственных и праздных, которые откладывают «на потом» решение проблем и какие-то дела, не думая о будущем. Но вслух ворчать не стал, однако по нему было видно, что с Петром Алексеевичем это обсуждаться ещё будет.       — А уроки вы все сделали, что я задал вам на время своего отпуска?       — Прочитал учебник по истории, — честно признался Саша, на самом деле не чувствуя себя ни капли виноватым. Уроки, как и вся учёба, показались ему на фоне всего происходящего таким неважным, далёким от реальности событием, что в голове за всё лето даже мысли не возникло о том, чтобы сидеть над книжками целыми днями да вымучивать из себя сочинения и конспекты. Вопреки его ожиданиям, Михаил Юрьевич ругаться не стал, только скорчил недовольное лицо — Саша знал его достаточно, чтобы понять, что тот на самом деле не злится.       — Так, Романов, — учитель упёр руки в бока, — У вас есть пару дней, до начала наших занятий, чтобы вы подготовились хоть немного. Можете сегодня погулять или навестить отца, но завтра чтобы включились в работу.       — Хорошо, Михаил Юрьевич, — стараясь выглядеть виноватым, согласился с ним Саша.       — И переоденьтесь, в конце концов, а то вас весь дворец засмеёт.       Саша ребячески сделал вид, что отдаёт честь, принимая новый указ, а Москва беззлобно закатил глаза и повернулся к своим дверям, собираясь уйти отдыхать с дороги.       В коридоре они были одни, и Саша, пусть и собирался уходить, тихо позвал:       — Михаил Юрьевич?       Юноша обернулся, и Петербург расплылся в какой-то немного глупой и наивной улыбке.       — Я так рад, что вы вернулись.       — Не смотрите на меня так, на сегодня ваш лимит объятий исчерпан, — неожиданно весело ответил ему учитель, но Саша услышал в его словах и весёлом блеске сапфировых глаз «я тоже по вам скучал». Или он очень хотел в это верить.

***

      С возвращением Москвы в Зимний дворец туда будто вернулось уходящее лето и жизнь. Встал на ноги Пётр Алексеевич и, будто никакой болезни и не было, снова взялся за свою обычную рутину — вставал до рассвета, поднимал налоги, ездил в порт, препирался с Михаилом Юрьевичем и всячески втягивал Сашеньку во внешнюю политику.       Петербург был безмерно счастлив, что все дорогие ему люди снова были рядом.       Петра Алексеевича он навестил тем же вечером, что тот пришёл в себя окончательно.       Император был снова энергичным, пусть немного бледным и похудевшим, но, кажется, болезнь и правда отступила.       Саша весело обсуждал с ним последние новости, рассказывая про все важные дворцовые события, обнимал отца за руку, а с его острых плеч будто свалилась непомерная тяжесть.       Он теперь с охотой ходил на уроки, а с Петром в порт и по делам бежал почти вприпрыжку.       В сентябре Сашу наконец-то отпустили с Михаилом Юрьевичем съездить в Екатеринбург на недельку — там Романов познакомился с Костей, посмотрел новый город и, полный впечатлений, вернулся домой.       Петра Алексеевича, правда, в столице они уже не застали — тот решил таки съездить посмотреть на Ладожский канал, пусть его лейб-медик очень сильно протестовал на этот счёт.       Саша расстроился, что император не взял его с собой, но быстро отвлёкся на свои столичные дела (точнее, их имитацию — по большей части он просто ходил за Михаилом Юрьевичем да расписывался, где тот просил) и на учёбу.       Михаил Юрьевич, на удивление, на государя бранился очень сильно, утверждая, что никуда ехать тот не должен был.       Саша слушал их с Блюментростом ворчание и жал плечами — поехал он по делам, подумаешь. Император вообще часто был в разъездах и, к тому же, сейчас был здоров.       Петербург просто ждал его возвращения, иногда получая письма, в которых папенька рассказывал, как проходит его путешествие, и какой красивый канал они вырыли.       Саша читал с радостью, всё больше жалея, что они не дождались его, и теперь он сам всего этого не увидит в компании отца.       Ух, когда тот вернётся, Саша ему обязательно поноет и напросится куда-нибудь в следующий раз!       Пётр Алексеевич вернулся только в ноябре — Саша видел в порту его корабль, и радовался больше, чем новогоднему подарку. У берегов Невы было уже совсем холодно, но он всё равно тогда упорно ждал, когда же из-за горизонта покажутся обещанные синие паруса.       Но кто же знал, что после этого Пётр Алексеевич снова сляжет.       Саша встречал отца из плавания, но уже через несколько часов видел, как его под руки, загибающегося от очередного приступа боли, вели во врачебное крыло на глазах у всех придворных.       Саша смотрел ему вслед, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       За этой суетливой процессией взволнованно засеменил Меншиков, да так быстро, что у него чуть не слетел парик.       Саша чуть не кинулся следом: ему очень захотелось взять отца за руку, помочь хоть чем-то, хоть немного поддержать и побыть рядом…       Но на его плечо предупреждающе опустилась чужая рука, останавливая.       — Не делайте глупостей, Александр, — тихо позвал Михаил Юрьевич, — Вы сейчас будете мешаться под ногами. Дайте взрослым разобраться с вашим взбалмошным отцом. Навестите его немного позже, хорошо?       Саша не знал, что навестить его так и не получится.       Во дворце, как и во всём Петербурге поселилась тревога и шёпотки — людей волновало то, кто сядет дальше на престол. Саша злился почти до слёз от того, что даже родные и друзья уже хоронили своего императора и, как гиены за кость, дрались за право на власть.       Шёпот, сплетни и несмелые рассуждения поселились в углах дворца и подворотнях столицы вместе с холодами и осенней моросью. Служанки сплетничали, и пусть Меншиков на них шикал, чтобы они помалкивали, но Саша знал, что все обсуждают болезнь государя.       Сидеть на уроках стало совсем трудно от того, что постоянно стояла пасмурная и дождливая погода.       Саша знал, что у Петра Алексеевича есть силы, чтобы делать свои письменные дела прямо с больничной постели, но к нему всё ещё никого не пускали.       С наступлением глубокой, морозной осени и после неё — зимы, краски из богатой молодой столицы стали пропадать. Саше казалось, что не резвились больше на улочках дети, разбивая ногами замёрзшие лужицы, притихли балы во дворце и не прибывали больше иностранные гости.       Екатерина ходила недовольная и ещё более стервозная, всё чаще начала заниматься делами и хмурила высокий лоб, иногда разговаривая с Александром Даниловичем где-то в пустых покоях и коридорах.       Саша пытался с ней поговорить, когда заставал так, но императрица закрывала лицо веером да уходила, отмахиваясь от Петербурга.       Если бы не Михаил Юрьевич, то Саше было бы совсем одиноко.       Он был единственным лучиком тепла и света в этом долгом, вязком и кошмарном сне — когда ты не можешь сделать ничего, и только беспомощно можешь смотреть на дверь, за которую тебя не пускают.       Саша ненавидел быть бесполезным. Саша ненавидел беспомощность и неспособность сделать хоть что-то, когда к его словам не прислушивались, а его переживания не воспринимали всерьёз.       В одно январское утро он обратил внимание на то, что во дворец приехали священники, а в соседнюю от Петра комнату стаскивали иконы. Саше больше всего хотелось запереть перед ними дверь, чтобы не пустить.       Если в соседней комнате Пётр распорядился поставить временную церковь, это значило только одно: он сам страдал так сильно, что ждал уже собственной смерти.       Саша чувствовал себя человеком на казни. Что-то непоправимое, сдавливающее в тиски от боли произойдёт неизбежно — он может проснуться в любой день, и ему сообщат, что его отца, его самого родного человека, больше нет. Он скончался в муках и наверняка звал его перед смертью.       Саша ворвался в палату к императору в один из последних дней января, когда с утра не обнаружил ни Михаила Юрьевича, ни Меншикова, ни императрицу, и до него дошло, где они все могли собраться.       Пётр Алексеевич был совсем плох — вот, что заметил Саша, когда взглянул в его серые глаза.       Это был взгляд того, кто страдал последние месяцы своей жизни в одиночестве, и эта боль, положившая даже такого сильного человека, как Пётр Алексеевич, высушила его полностью.       Михаил Юрьевич сидел у его кровати, и его хвост беспокойно и паникующе колыхался, подметая пол — признак явного страха. Возможно, он сидел с ним уже очень долгое время. Меншиков и Екатерина стояли поодаль, и женщина тихо плакала, обнимая фаворита своего мужа за руку. У Саши не было сил и желания на них злиться, и всё его внимание приковывал лишь отец — серый, на фоне белых простыней и подушек, с тускнеющими глазами, в которых не было больше ни жизни, ни знакомого весёлого огонька.       Пётр Алексеевич ему улыбнулся. Саша боялся представить, насколько тяжело ему далась последняя в его жизни радостная эмоция, такая вымученная.       Михаил Юрьевич дал им обняться.       Саша сжимал широкую ладонь отца в своей в последние минуты его жизни.       Стоял на коленях перед его кроватью и смотрел прямо перед собой в пространство. Как бы он ни пытался, он не мог услышать и понять последние его слова. Сквозь слёзы не видел ничего и боялся того момента, когда холодная мозолистая ладонь императора обмякнет в его руках.       — Уводите Александра, Пётр сейчас уйдёт в забытье!       Саша вздрогнул, когда почувствовал на себе цепкие руки Екатерины. Она дрожала от слёз, но схватила мальчика, слушаясь приказа, чтобы вывести.       — Н-нет! Подождите! — умолял Саша, пытаясь вырваться.       Он… Он не должен оставлять своего отца в такой момент! Нет, Пётр не должен умереть один…       — Прошу вас! — сквозь слёзы шептал как мантру Саша.       Его подхватили почти на руки, и через секунду перед лицом захлопнулась дверь.       Саша бессильно попытался её толкнуть. почти задыхаясь от давящих рыданий.       — Папа…       Просьба открыть, дать побыть с ним ещё немного, осела в горле.       Петербург сполз по стене, спрятав в руках лицо. Ему всё ещё происходящее казалось кошмаром — не хотелось верить, что прямо сейчас, за этой дверью, его отец умирает.       Саша не увидит больше его улыбки, не почувствует объятий и больше никогда в своей жизни не услышит его смеха.       Сложно было представить, как это возможно — человека больше не существует, хотя ты слышал его голос совсем недавно.       Ему часто приносили отчёты о потерях армии. Иногда незначительные, иногда очень большие. Саша принимал их, читал за обедом и от скуки передавал взрослым, пожимая плечам.       Играл в солдатиков у себя в комнате, разыгрывая сцены с поверженными и ранеными, и не представлял, что всё это на самом деле значит.       Вот, как ощущается смерть на самом деле.       Саше и самому бы хотелось сейчас забыться, как и его отцу.       — Папа… — ещё раз, будто в детстве после кошмаров, тихо позвал Петербург.       Прощай.