Одомашненный

      Что маленький Саша знал о своей императрице?       Она была очень красивой.       Петербург, ещё совсем ребёнком, слушал, как она играет на фортепиано, всегда очень стесняясь поначалу выражать своё восхищение, прежде чем смог к ней привыкнуть.       Он не ходил слушать один, его за руку всегда вёл Пётр Алексеевич. Садил на локоть, как своего малыша, и приплясывал под бодрые ноты, покручивая ус.       Саше было лет пять, он звонко смеялся от восторга, когда его подбрасывали, и хватался за белый накрахмаленный воротник Петра Алексеевича.       Когда он немного подрос и почти стал столицей, то начал понимать, что ему нравится не только дурачиться с отцом, но и слушать музыку.       Тем более что Екатерина играла так красиво — казалось искусством то, как порхают её нежные белые руки по клавишам, и мелодия всё льётся… льётся… В музыкальном зале, с окнами на центральную площадь, всегда было очень светло и солнечно. Саша любил это место, со своей детской, нежной атмосферой, так сильно врезавшейся в память. Казалось, когда Екатерина играла что-то живое и весёлое, в пляс пускались не только гости, но и каждый солнечный лучик, проходящий сквозь окна.       Немного позже, когда он чуть-чуть подрос, Сашенька слушал вдумчиво, восхищённо, пропуская музыку сквозь себя, и ему всё хотелось, из детского любопытства, самому нажать на длинную белую кнопочку, чтобы услышать, что получится.       — Как подрастёшь, Сашенька, так тебя матушка и научит играть! Вот увидишь — такие сонаты будешь музицировать, ни один придворный музыкант тебе ровней не будет, — обещал отец, предостерегающе останавливая его тянущуюся ручку.       Саша ждал этого момента с нетерпением. Екатерина каждый год, как он напоминал, говорила, придирчиво взяв его ладошку:       — Пальцы у вас, Александр, ещё маленькие. Нажать не сможете, никакой музыки не сыграете. А детских фортепиано ещё никто не придумал.       Саша расстраивался сначала до глубины души, но в итоге просто забыл о том, что хотел учиться музыке.       Потом он стал столицей, приехал к ним Михаил Юрьевич, и жизнь стала слишком полной и насыщенной, из-за чего стало точно не до игры. К тому же сам Михаил Юрьевич в музыке не был силён — этому точно не научит.       Саше оставалось только с замиранием сердца слушать аккорды, выходящие из-под белых ручек Екатерины, когда она садилась за инструмент. Очарованный, Саша поражался живости мелодии и тому, как из воздуха можно нежно вторить всем знаменитым музыкантам и композиторам, которых только приглашал на бал Пётр Алексеевич.       Екатерина не была маленькому Петербургу матерью, но она была светлым образом — пахнущим дорогими духами, с чарующим строгим взглядом и шелестящим пышными платьями на балах. Сашенька не был к ней привязан, но молча восхищался, глядя на императрицу, спрятавшись за ногой Петра Алексеевича.       С ней хотелось подружиться, влиться в круг её общения, и понять наконец, за что же так нежно смотрел на неё отец.       Но она всё оставалась и оставалась чужой, такой далёкой, и совсем не тянулась к нему.       Может хоть теперь общее горе наконец-то сблизит его с матерью?       — Нет! Ты снова держишь всё неправильно!       Саша вздрогнул, и в тот момент его несильно ударили по рукам сложенным веером.       — О боже, почему со смерти своего папаши ты стал таким бесполезным?       — Я правда стараюсь… — почти сквозь слёзы промямлил Саша, отдёрнув покрасневшие от хлёсткого удара пальцы.       Со дня похорон Петра Алексеевича прошло только чуть больше месяца, но Саше казалось, что очень много лет — настолько в его жизни всё поменялось.       Во дворце всё стало совсем по-другому. Вступила в своё правление Екатерина, да и Меншиков у неё под боком, и в столице против воли Сашеньки снова загремели балы.       Петербург, кажется, совсем осиротел.       Раньше ему казалось, что наставников и родителей у него много — все Романовы, включая императрицу и Меншикова, представлялись ему кем-то пусть и не близким, но семьёй. Они же все его любят, и им всем он небезразличен, верно? Так думалось Сашеньке всё его детство, до тех пор, пока он не потерял отца.       А потом повалился и весь карточный домик дворцовой семейности, которую он, оказывается, себе и вовсе надумал.       Меншикову действительно не было до своего города дела, как и Екатерине.       Единственное, что из обещанного мужу сделала императрица — так это взялась за воспитание юной столицы. В своей, конечно же, манере.       Пётр Алексеевич завещал, чтобы именно она взялась учить его музыке, и она начала учить. Кроме того, теперь она контролировала его прогулки, запретила Меншикову брать мальчика на охоту (не то чтобы Меншиков сам хотел туда ездить) и, кроме домашней работы от Михаила Юрьевича, накидывала Сашеньке ещё и зубрение нотных грамот.       Он думал, что сольфеджио высасывает из него жизнь.       На фоне общего горя и опустошения из-за смерти любимого отца, Саша был готов выть от того, как к нему относилась его императрица.       Он морально был опустошён и злился на всех окружающих. Никто в императорской семье, оказывается, не переживал так смерть Петра Алексеевича, как Саша, который даже и человеком-то не был.       В кабинете для занятия музыки, который обустроили по приказу Екатерины, стоял только одинокий рояль — пустота вокруг подразумевала место для танцующих пар, но никто и никогда в этой комнате не танцевал. Она всегда приносила с собой нотные тетради и рукописи, сажала перед ними Сашу и заставляла играть.       Его детская мечта и восхищение музыкой превратились в еженедельную пытку.       Всё в действиях юного Петербурга раздражало Екатерину и казалось ей неправильным.       Пальцы у Саши были длинными — все говорили, что это пальцы пианиста и ему очень повезло. Он старался хорошо держать их на клавишах, но раз за разом получал веером, стоило Екатерине взглянуть на его руки.       Саша боялся оставаться с ней наедине; в такие моменты он понимал, что Екатерина, нежный образ чего-то возвышенного, что делало счастливым его отца, на самом деле была мелочной, обиженной на жизнь вспыльчивой женщиной, которая не добивалась никогда, чего хотела, и после смерти мужа срывалась теперь на Петербурге.       — Ты совсем не стараешься! — отвечала она резко, и её мягкий акцент больше не казался таким милым и ласковым. — И почто тебя так папенька хвалил, а? Где твой талант и голова на плечах? Я каждый раз говорю тебе, как держать руки правильно! И ты всё равно забываешь!       У Саши накатывали слёзы, когда она упоминала отца. Спорить дальше было невыносимо — он точно расплачется, но этого делать совсем не хотелось, чтобы не получить очередную порцию упрёков.       — Сядь ровно.       Саша вовремя выпрямил спину на неудобном стуле, чтобы не получить ещё один удар, но уже вдоль позвоночника. От долгого сидения в одной позе уже немела поясница.       Екатерина же, как загоняющий хищник, кругами измеряла просторную комнату, пока Саша играл, в такт, вместо метронома, постукивала веером по пухлой белой ладони.       — Давай заново, начинай. Ты сбился и снова потратил наше время.       Романов играл, но не слышал музыки, которая рождалась под его покрасневшими пальцами — суставы ныли от напряжения и усталости, а запястья будто каменели от неудобной позы. Он играл, держа руки в неестественной позе, и повторял про себя безостановочно, как мантру, фразу, которую Екатерина говорила снова и снова, сопровождая свои слова хлёсткими ударами веера: «представь, что держишь в руках яблоко, просто держишь яблоко…»       Большие окна в пустой комнате выходили на задний двор, унылый и политый дождём, запечатанный в высокий каменный забор, который будто напоминал, что выйти отсюда он не сможет.       Екатерина ругала Сашу за плохую погоду всё то время, что прошло со смерти Петра Алексеевича: молодой город будто его оплакивал, и бальные вечера от этого не казались такими весёлыми и пышными.       Сейчас дождь тоже лил, будто небо хотело разрыдаться на ночь глядя, и в музыкальном кабинете всё темнело. Екатерина не зажигала свечей.       Саша вслушивался в её постукивания веером, и его пальцы загнанно бегали по клавишам. Три-пять-три-один… Или тут был третий палец?.. О нет, он не может сбиться снова.       Саша боялся пошевелиться, чтобы откинуть назад темную кудряшку, падающую ему на глаза.       Сколько он уже здесь часов? Два? Четыре? Или с тех пор, как он зашёл на урок, прошло уже несколько дней? Нет, тогда точно бы пришёл за ним Михаил Юрьевич.       Саша мог бы пожаловаться своему учителю на Екатерину, но видел прекрасно, что ему и самому от неё достаётся, пусть Московский никогда и не жаловался. К тому же после ухода из жизни Петра у Михаила Юрьевича прибавилось дел и стресса.       Саша был глубоко благодарен, что со всем этим Москва продолжал учить и был с ним мягок и заботлив в своей манере, пытаясь сгладить его горе.       Саша третий раз за вечер пытался закончить сонату, повторяя одну и ту же партию. Его вечно прерывали, заставляя начинать заново, потому что Катерина постоянно чувствовала фальшь и будто получала удовольствие от того, что Саша страдал и смотрел на неё волчонком.       Когда он доигрывал в последний раз, и его за всё это время ни разу не ударили веером ни по спине, ни по рукам, в кабинете было уже почти темно.       Императрица стояла за его спиной, дослушивая последние ноты, и не спешила отпускать.       Саша опустил дрожащие от усталости руки, сжав их на коленях, и ждал приговора.       Екатерина поджала бледные губы, размышляя, стоит ли мучить его дальше, а потом наконец с сожалением сказала:       — Можете идти спать. Клянусь богом, если в следующий раз вы, Александр, будете также плохи и ничего не выучите, я выпорю вас лично.       — Я стараюсь учиться, правда, — сквозь зубы сказал Саша, быстро поднимаясь со стула. Он смотрел на неё исподлобья, покрасневшими и полными ненависти глазами. — Михаил Юрьевич иногда меня хвалит на уроках.       Она решительно и угрожающе сжала в руках веер, да так, что тот жалобно хрустнул. Саша на секунду подумал, что Катерина снова его ударит, но этого не произошло.       Она направила на него веер и, подцепив кончиком острый Сашин подбородок, заставила смотреть вверх, в свои глаза, будто он и не столицей был вовсе, а шкодливым щенком, которого можно брать за шкирку.       Императрица была невысокого роста, белоснежно пухлая и в широких шуршащих платьях, обвешанная рюшками и украшениями. Напоминала пушистое рождественское дерево или большой кремовый торт и казалась внезапно нелепой, но вместе с тем — угрожающей.       Саша стоял напротив — высокий для своего возраста, нескладный и худой, почти догнавший её в росте.       Но Екатерина всё равно смотрела снизу вверх так колюче, что ему ничего не оставалось, кроме как пытаться защищаться и огрызаться.       — Вы — столица, Александр. Вы должны учиться быстрее, прилагать больше усилий. Вы совсем не стоите этого звания, а ваш Москва вам мозгов в голову не прибавит, как бы ни старался. Да и посмотри на него, чему он научит? У него самого статус столицы отобрали так легко, он как пробка от шампанского вылетел.       Петербург от обиды готов был заплакать или сказать ей что-то очень обидное и оскорбительное.       Отец учил его, что женщинам нельзя грубить, но прямо сейчас Саше казалось, что он готов пожертвовать своей честью, только бы задеть в ответ свою названную матушку, чтобы ей тоже стало обидно и больно.       Он сжал зубы и проглотил обиду. Екатерина, чувствуя своё превосходство, хмыкнула и наконец-то отошла, прекратив держать его подбородок сложенным веером.       Саша прижал к груди нотные тетради, содержание которых вынужден будет зубрить все выходные, и, стараясь не переходить на бег, поспешил побыстрее покинуть кабинет — ему даже не было стыдно за то, что он не подождал Екатерину и не придержал для неё дверь, как всегда учил папа.       Сашенька убегал, едва сдерживая злые слезы, сжимая в руках до побеления несчастные тетради. В голове рычал про себя совершенно искренне только одно слово: «Ненавижу-ненавижу-ненавижу!»       Никто его не видел в таком плачевном эмоциональном состоянии. В коридорах спящего уже дворца было темно и одиноко. Может, ещё недавно Петербург бы испугался такой полуночной прогулки и видел бы в каждом тёмном углу что-то страшное, а до своих покоев бы побежал, торопясь не быть схваченным своими кошмарами, но не сейчас. Кажется, Саша совсем вырос и понял, что бояться ему надо вовсе не выдуманных призраков.       Интересно, а мог ли его отец стать призраком?..       Саша удивлённо замер посреди коридора от такой странной мысли и тряхнул головой, стараясь о таком не думать.       Призраки могут общаться со своими городами? Или города сами по себе — призраки всех тех людей, что умерли, пока их строили?       Саша пошел медленнее, наивно и сосредоточенно рассуждая сам с собой, каковы его шансы поговорить с отцом после его смерти, и как много мертвых людей в его дворце на самом деле.       В конце концов ему стало весело, даже смешно, когда он представил, как призрак Петра Алексеевича является Меншикову, и тот испуганно визжит.       — Александр?       Саша вздрогнул, когда понял, что стоит напротив библиотеки — единственного места, где горел свет в такой поздний час.       Это было небольшое хранилище книг и документов в жилом крыле, и там было больше уютно, чем пыльно — такая она была небольшая. Там редко кто-то сидел; разве что когда-то Пётр Алексеевич любил корпеть над картами, когда был жив. И Михаил Юрьевич, как сейчас.       Его спальня была совсем рядом, и поэтому выйти в такой поздний час, и совсем недалеко, он позволил себе в домашнем халате и босиком, особо не заботясь о том, что его кто-то увидит.       Саша едва сдержал хихиканье: его учитель выглядел одновременно мило и забавно в красном бархатном халате, затянутом небрежно на стройной тонкой талии. Халат был длинным, из-под него торчал только кончик пушистого хвоста, сейчас мягко подметая пол, едва-едва касаясь махрового ковра. Саша понял, что очень по нему скучал, ведь они не виделись несколько дней. Спать хотелось ужасно, но мальчик все равно направился к Москве, решив что терять нечего: он и без того не выспится.       Рядом с Михаилом Юрьевичем наступало ощущение покоя и безопасности, и Саша устало сел в кресло рядом с ним, вытянув длинные худые ноги.       Перед Михаилом Юрьевичем были разложены книги и свитки; Саша догадался, что тот просто планировал свой урок со столицей на следующий день, и тихо застонал.       Он, конечно, хотел поскорее забыть о горе и перестать скучать по отцу, но не крайней степени трудоголизма!       — Вы так поздно возвращаетесь с занятий фортепиано. Вам плохо даётся инструмент? — не оборачиваясь на замученного Сашу, устало спросил Михаил Юрьевич.       — Хорошо он мне даётся, — пробурчал Петербург, — просто Екатерина на меня взъелась.       — Её можно понять, она потеряла мужа. Управление империей даже с таким помощником, как Меншиков, это работа нервная.       — Она меня ненавидит! — совершенно жалко продолжал стенать Саша.       Михаил Юрьевич не принял его нытьё всерьёз, продолжая заниматься своими делами, только ухмыльнулся уголком ярких губ.       Саша капризно скрестил руки на груди, бросив на стол поверх учебников свои нотные тетради, и откинулся на спинку узкого кресла. Украдкой начал рассматривать профиль Москвы в свете подрагивающих свечей, развешанных на стенах.       Саша взрослел и начал замечать за собой странные эмоции и чувства. Если раньше его привязанность к Михаилу Юрьевичу была безусловной, а любовь была детским восхищением и восторгом, то сейчас он не мог оторвать взгляда от его лица.       Вечером, когда никого рядом больше не было, стервозность и резкость черт пропали, а под голубыми светлыми глазами залегли нежные тени под конец дня. Свет лизал его высокие скулы и чуть впалые гладкие щёки, подсвечивал густые пушистые ресницы, чуть опущенные, тонкий профиль носа, пушистые кисточки на ушках, сейчас расслабленно прижатых к голове.       У Саши пересохло в горле, когда он случайно опустил взгляд на его длинную бледную шею с острым кадыком и чуть выступающими косточками позвонков.       Он взрослеет и понимает, что видит Михаила Юрьевича привлекательным.       А это не то же самое, что «красивый», нет. Это определение совсем другое, и Сашенька-подросток не совсем понимал разницу, но чувствовал, что ему стоило бы постыдиться.       Он поспешно отвёл взгляд и сглотнул, чувствуя как горят щёки.       — А… А если это такая нервная работа, почему вы тогда всегда хотели быть столицей и так за это боролись?.. — попытался отвлечься хоть на что-то, игнорируя немного охрипший подводящий голос.       — Когда я был твоего возраста, это было делом принципа, — Михаил Юрьевич задумчиво пожевал кончик письменного пера, после делая какие-то заметки. Дёрнул кончиком ушка. Он будто бы и не замечал, как на него смотрели минуту назад. — А потом понял: «кто, если не я?». И быть столицей, объединяющим центром, стало просто естественным, и я никого больше не видел на своем месте.       Наконец он посмотрел на Сашу своими сапфировыми глазами, чарующе чистыми и холодными. Повернулся, подперев щёчку рукой, будто ожидая, что тот ответит.       Но Петербург не ощущал от него давления или обиды. Они уже не чувствовали между собой эту стену «кто будет лучшей столицей», которую между ними возвёл Пётр Алексеевич.       — Мне бы вашу уверенность. Я, наверное, никогда не буду хорошей столицей. Особенно сейчас, когда папа… Я даже не знаю, почему он решил, что я буду лучше вас. Я часто радовался тому, как мне повезло, но сейчас я ни в чём не уверен.       — Эй, — позвал Михаил Юрьевич, и его изящная ладонь легла на мальчишеское плечо. — Никто не может сказать, хорошая вы столица или нет. Только вы можете это решить, независимо от своих провалов и побед. Я тоже проигрывал в войнах. А на вашем отце Романовы не закончились. Они будут жить, пока существует Петербург.       Саша захотел истерично хихикнуть от его слов, совсем не чувствуя себя ободрённым, но вместо этого плечом немного привалился к Михаилу Юрьевичу, будто хотел, чтобы учитель его обнял.       Москва не стал этого делать, но взял Романова под острый локоть, будто и правда хотел согреть.       Это был такой тёплый, родительский жест, что Саша чуть не растаял.       Он ведь и без того отвлёк его от дел, а Михаил Юрьевич всегда занят, и ему явно не до поддержки юной столицы, особенно под конец дня, когда он устал и явно собирается скоро идти спать. С другой стороны, Саша эгоистично хотел больше его ласки и внимания, после смерти отца не получая её ни от кого другого.       Он невесело прижался щекой к чужому плечу, прикрывая устало глаза. Когда он вообще упустил тот момент, что стал доставать до его плеча?..       Михаил Юрьевич одной рукой сложил в стопку свои учебники, не отстраняясь, но явно вскоре планируя уйти к себе.       Саша грелся его присутствием так долго, как только мог себе позволить, и ему казалось, что он и сам скоро начнёт мурчать, как его учитель.       Михаил Юрьевич, однако, не спешил так быстро уходить. Он продолжал мягко поглаживать его руку и хотел сказать что-то успокаивающее, но случайно его взгляд упал на чужие длинные музыкальные пальцы.       Москва нахмурил светлые брови и поднял чужую ладонь на свет, слегка задрав пышный рукав.       Михаил Юрьевич смотрел на его покрасневшие от ударов веером пальцы и запястья — сначала с непониманием, а потом его замешательства медленно, но верно превратилось во вздымающуюся в груди злость. Саша сжался, едва сдерживаясь от того, чтобы рефлекторно отвернуть руку — он ведь совсем не хотел показывать это Михаилу Юрьевичу. Дела Петербурга с уроками фортепиано у Екатерины были делом принципа, их личной борьбой, которая рано или поздно закончилась бы его победой.       Но было уже поздно, и Михаил Юрьевич был в ярости, нежно придерживая его запястье.       — Екатерина?       — Сейчас это уже неважно!..       — Нет, важно, Александр, — надавил Михаил Юрьевич. — Она бьёт вас во время уроков?       Сашенька помялся и понял, что Москва теперь не отстанет. Если не скажет он, то сам придёт разбираться с Екатериной.       Саша заметил, что у Михаила Юрьевича немного агрессивный способ защиты своих близких. Он готов хоть других детей бить и ругать (как было с Екатеринбургом, когда тот Романова сбил), хоть императрицу, чтобы маленькую столицу не дай боже не обидели.       Это было и неловко, и в то же время смешно, потому что у Саши такая легкая агрессия ассоциировалась с мамами-кошками, которые слишком уж яростно защищали своих котят. Правда, кошкой Михаил Юрьевич не был, он был вполне себе котом.       — Она бьёт меня веером, если я неправильно держу руки, — решил всё-таки признаться Саша, чувствуя себя странно виноватым. — А ей кажется, что я всегда неправильно их держу.       — Старая ведьма, — без зазрения совести и на эмоциях ругнулся Михаил Юрьевич на императрицу, будто она не страной правила, а продавала на базаре булки и Москве хвост отдавила в толкучке.       Он мягко задрал пышный рукав чуть повыше, рассматривая покраснения и синяки, и чем дольше смотрел — тем сильнее наполнялся какой-то неясной грустью и яростью, и Саше становилось его почти жалко.       — Очень болит?       — Сначала я больше испугался. Но если она мои пальцы даже сломает, то они быстро срастутся, да?       Саша сам хихикнул от своей шутки, даже без нотки истерики, и Москва на него очень осуждающе посмотрел.       — Когда у вас следующее занятие?       — На следующей неделе. Что вы собираетесь сделать?       Михаил Юрьевич не ответил, сделав в своей голове свои какие-то выводы и планы, и только встал с насиженного тёплого диванчика, сладко потянувшись.       — Ничего незаконного. Александр. Лучше идите спать, если не хотите встать завтра после обеда.       Саша закатил глаза, пролепетав уходящему учителю «спокойной ночи, Михаил Юрьевич», а сам стряхнул светлую шерсть с насиженного им места, и развалился на диванчике полностью, закинув ноги на подлокотник.       Там, где сидел недавно Москва, лежать было очень тепло, и Саша обнял подушку, решив, что спать можно и прямо здесь.       Не так отец его воспитывал, совершенно не так.       Что же это с Сашей? Он думает в отвратительном ключе о своем учителе, любуясь им, лежит на диване, закинув ноги, и грубит женщине, даже не придержав ей дверь. Императрице! Своей матери!       Воспитание Петра Алексеевича точно пошло прахом. Как же Саше было не жаль. Со смерти отца вообще перестали иметь смысл многие вещи — например, этикет или же чувство стыда. Быть бескомпромиссно добрым и послушным перед старшими теперь казалось высшей степени идиотизмом и неуважением к себе. Саша злился на всех вокруг, переживая внутри такой разрушающий, подпитываемый апатией моральный конфликт, что ему казалось, что ничего ценного и святого в его жизни не осталось, кроме его учителя.       Петербург теперь просто засыпал медленно на диване, обнимая подушку и глядя глупо в потолок, и в его голове ворочалось множество мыслей и эмоций. Саше было плохо, но он слишком устал, чтобы страдать и жалеть себя.       «Пётр Алексеевич не был бы рад тому, что я ненавижу его жену».       «Мне бы стоило переодеться перед сном».       «Почему мои покои находятся так далеко?»       «Этот диван такой удобный, вот бы тут был ещё и… Ах да…»       Саша приподнялся на локтях, вглядываясь в темноту коридора. Сонно прищурился, а потом тихо позвал в пустоту: «кс-кс-кс».       Несколько минут было тихо, а потом вдалеке раздался приглушённый топот и кошачье ворчание. Не то чтобы кошки действиетльно ворчали, но Саша называет это недовольное мявканье и тарахтение «мряу» ворчанием.       Нева показался в дверях, явно недовольный тем, что его разбудили, и совсем немного взъерошенный.       Саша приглашающе похлопал по месту на диване рядом с собой, и Нева, кажется, закатил глаза. Но к хозяину подошел.       Петербург хихикнул от мысли, что даже Михаил Юрьевич передвигается и ходит тише, чем этот кот.       — Давай, дорогой, сегодня поспим здесь. Будем с тобой как те пьянчуги, что спят возле баров на скамейках и поребриках.       Кот поворчал еще немного, а потом лёг Саше на грудь, устроив хвост на его лице, и тихонько затарахтел мурчанием. Дышать стало тяжелее, но зато намного теплее. Саша жалел, что не может прийти спать к Михаилу Юрьевичу.       Если он пускал его иногда в постель, когда Саша дышал ему в грудь, а на его пухлых нежных щеках еще хранился розовый здоровый румянец, то сейчас Саша как-то вытянулся, превратившись в угловатого худого «почти-подростка», стал упрямее и немного депрессивнее из-за множества травмирующих событий. Кошмары ему больше не снились, и он перестал бояться темноты, но поспать рядом с кем-то Саша бы не отказался, особенно если этим кем-то будет его учитель.       Правда теперь это не было ему доступно, и он мог засыпать только рядом с другим котом, в окружении громоздких книжных стеллажей.       — Спокойной ночи, Нева. Спасибо, что сегодня ты не пытался меня утопить, — сонно хихикнул Саша, почёсывая свою реку по холке.       — Мрр?

***

      На следующем уроке Екатерина была в пышном чёрно-розовом платье, едва прикрывающем носки её туфель, обтягивающих пухлые ступни, и Саша, несмотря на свой страх перед уроками фортепиано, от её траурного вида захотел пошутить, что пришла она на похороны его здоровой психики.       Саша открыл перед ней дверь, скрипя зубами, не дождавшись слов быстрой благодарности, и юркнул в кабинет только когда она вошла и разложила на пюпитре новые нотные листы.       Петербург покоробило: сегодня он снова будет учиться играть что-то новое и незнакомое и конечно же сделает это плохо.       Косо глянул на руки императрицы. Сегодня Екатерина принесла с собой новый веер.       Саша сделал глубокий вдох, садясь неловко на высокий стул без спинки.       Пробежался взглядом по ровным линейкам, на которых были лёгкой рукой нанесены ноты, про себя читая и пытаясь представить звучание.       Читал он всё ещё запинаясь, а музыка в голове не складывалась.       Екатерина говорила, что настоящие пианисты могут представить мелодию в голове, просто взглянув на ноты. Саша под её давлением начинал думать, что у него просто совсем нет таланта к игре.       Она встала за спиной Петербурга, будто над душой, перебирая в руках веер, и Саша тут же выпрямился как струна, чувствуя подкатывающую к горлу знакомую панику.       Ноты своим стилем не были ему знакомы, и он даже прикинуть в голове не мог, слышал ли это раньше. Наверное, это работа какого-то совсем нового композитора, теперь попавшая под неуверенные пальцы юной столицы.       — Уже прочитал? — голос за спиной раздался ближе, чем Саша ожидал.       — Нет ещё, — попытался ответить уверенно, но прозвучало всё равно жалко. Поспешно зашелестел страницами, пытаясь читать быстрее, отчего ноты перед глазами совсем запрыгали.       В дверь раздался уверенный стук.       — Извиняюсь за опоздание, Ваше Императорское Величество, — в дверях возник немного запыхавшийся Михаил Юрьевич, поприветствовавший Екатерину коротким кивком вместо поклона. Взглянул на Сашу. — Александр Петрович.       — Москва? — вскинула брови Екатерина, — У вас какое-то срочное дело к Петербургу или ко мне? Я не разрешала прерывать нам занятие.       — Нет, что вы, — бодро улыбнулся Михаил Юрьевич, уверенно проходя вглубь зала, ближе к Сашеньке, который чувствовал себя совсем уж смущённым. — Хотел сегодня поприсутствовать на уроке, чтобы проверить навыки Александра Петровича в музыке. Я ведь его постоянный наставник. Вы же не против?       Саша тут же помотал головой, а лицо его посветлело.       — Вообще-то, я!.. — открыла было рот Екатерина, но Московский её перебил, совсем не заботясь об этикете.       — Рад, что вы согласны, Ваше Императорское Величество.       Екатерина выглядела такой взбешённой, что Саша не сдержал смешка. Михаил Юрьевич всегда был такой занозой для всех Романовых, и если он намеревался где-то остаться, то выгнать его можно было только если выволочь за хвост силой, и то позвав нескольких крупных охранников.       Екатерина не могла проявиться такой бескомпромиссной наглости и продолжала лишь буравить Москву злыми глазами, что его, однако, никак не волновало.       Стройный и не слишком высокий, Михаил Юрьевич всегда как-то умудрялся занимать много места и в хорошем настроении ещё и устраивал много шума, поэтому он без труда в процессе диалога смог выместить императрицу из-за спины Саши в бок, так, чтобы мальчик видел её краем глаза.       У Романова отлегло от сердца, и он больше не нервничал. Легче дышать, когда держишь «врага» в поле своего зрения, а над душой стоит тот, кому безоговорочно доверяешь.       Михаила Юрьевича он сам не видел, но чувствовал его довольство и то, с каким снисхождением он смотрит на Екатерину сверху вниз.       Наверное, с его ракурса, или с высоты Петра Алексеевича она совсем крошечная и нелепая.       Екатерина уже менее уверенно прокашлялась, будто чувствуя себя скованной.       — Александр, играй.       Саша набрал в тощую грудь воздух.       Убедился, что пальцы на клавишах стоят ровно — только мизинец предательски дрожал от напряжения, а под ладошкой будто было большое яблоко. Выпрямил снова спину, будто проглотил доску, чувствуя на себе взгляд Михаила Юрьевича.       Москва не буравил строгим взглядом его спину; он смотрел вскользь, совсем не страшно, чувствуя чужое напряжение и скованность.       Саша ощущал его присутствие и, кажется, слышал дыхание. Играть для него становилось волнительно.       Саша взглянул на нотные строчки, одновременно стараясь следить за пальцами.       В зале полилась нежная, будто ласкающая музыка. Саша не слышал её, Саша про себя читал: «до-ре-до в полутоне, до-до-ми… три тишины левой рукой…» Его пальцы, как назло, вспотели. Он потратил меньше секунды, чтобы перевернуть страницу, а там, как назло, заиграло быстрее и сильнее. Запястья свело от напряжения.       Саша постарался и без того уставшими пальцами жать на клавиши как можно сильнее, чтобы было громче и веселее, и в этот момент ему показалось, что руки у него слабые, как у маленькой девочки.       «До-ре-фа-фа. тут надо играть живо… в новой тональности… фа-диез…» На лбу под упавшими кудрями пробежалась капелька пота.       Музыка зазвучала неуверенно, но страстно.       — Стоп! Прекрати этот позор!       Петербург окаменел, а его руки замерли над клавишами. Он инстинктивно попытался спрятать пальцы, ожидая получить удар, но его не последовало.       Было видно, как Екатерина дёрнулась сначала, но, поймав на себе холодно-вопросительный взгляд Михаила Юрьевича, прикусила язык, а веер сжала в руках.       — Александр, — она потёрла переносицу. — Прекрати сидеть как на каторге. Это не способствует настроению музыки. Играй быстро, но не загнанно. Ты совсем не чувствуешь композицию!       Саша сердито поджал губы. Как вообще можно играть в хорошем настроении в такой компании? Ещё и «быстро, но не загнанно»?       У него даже «загнанно» получалось с трудом.       Радовало одно: Екатерина Москву хоть и не боялась, но бить при нём юную столицу не стала.       Он притянул к себе тетрадь, снова читая и пытаясь понять быстрый темп музыки.       Хоть убей, но ему это ещё учить наизусть.       — А мне понравилось, как он сыграл, — неожиданно подал голос Михаил Юрьевич. Саша удивлённо оторвал взгляд от нот.       Учитель сделал шаг вперёд, ближе к Петербургу. У мальчика прошлись мурашки по спине, когда его напряжённо сведённых лопаток коснулась мягкая ткань его рубашки. Он всё ещё не видел Михаила Юрьевича, но почувствовал, как тот положил тёплые ладошки ему на плечи, приободряюще сжав.       Помял, будто надеясь снять напряжение и окаменелость, а у Саши от волнения спёрло на секунду дыхание; от того, как странно и хорошо это было. В этих прикосновениях не было ничего, кроме поддержки и попытки передать немного уверенности своему подопечному, но Саша никогда ещё не чувствовал себя таким защищённым.       И ничего больше не казалось таким неприветливым и серым, с привкусом отчаяния. Екатерина? Она злая, но такая неуклюжая и забавная в своей попытке доказать над ним свою власть, что это почти смешно. Унылая пустая комната?       Ну какая же она пустая — кажется, всё место здесь занимает Михаил Юрьевич вместе с тёплым закатным светом, льющимся на пол и стены с того самого грустного заднего дворика, на который выходят окна.       — Попробуйте ещё раз, Александр, — предложил Москва, и Саша начал играть.       Нежно, всё ещё не слыша своей музыки и не способный ею наслаждаться, но теперь он старался, потому что его слушал Михаил Юрьевич. Получалось неожиданно легко.       Романов думал, что будет нервничать ещё сильнее, но от чужих тёплых ладоней по нему всему лилось такое успокаивающее тепло, что тонкие пальцы переставлялись сами собой, чуть более уверенно бегая по клавишам.       Он знал, что Михаил Юрьевич не умеет читать ноты и в музыке ничего не понимает, но каким-то образом понял, когда Саша дошёл до конца, и перелистнул страницу за него, позволяя не отвлекаться. Екатерина как-то непонятно хмыкнула, а Саша неожиданно для себя смущённо улыбнулся.       Весёлая мелодия была действительно весёлой.