Одомашненный

      Тёмные коридоры казались Саше одновременно и чужими, и выученными наизусть. Он шёл по ним долго, не помня дороги, но точно зная цель — он идёт к отцу. По выложенному кафелем полу всё гулял холодок, и у Саши ужасно мёрзли ноги.       Дверь в покои Петра тоже показалась незнакомой. Саша, ещё совсем маленький, часто прибегал к нему спать и мог бы найти дорогу даже в темноте, никогда не боясь постучаться. Сейчас у него задрожали пальцы, когда он обхватил ими холодную дверную ручку, тяжёлую от узоров и лепнины.       В покоях было так же холодно, как на полу. Саша вглядывается в полутьме в очертания огромной кровати, скрытой бордовым красным балдахином, и не может сделать ни шага.       По спине пробежались холодные мурашки. Он знал этот кошмар: выучил наизусть; настолько часто бывал в этом сне, в этой спальне с кроватью, которая была застелена красным бархатом на манер внутренней отделки гроба.       — Александр.       Зовут тихо; Романов слышит этот зов в голове, но откуда-то уверен, что родной голос звучит из-за тяжёлого балдахина. Он не хотел подходить, его всего сковал страх, ведь он знал, кого там увидит.       — Папа? — обречённо шепчет Саша, не в силах оторвать взгляд.       — Александр.       Во сне ты никогда не идёшь быстро. У Петербурга слабеют колени, он отодвигает несмело красный бархат, и из горла готов вырваться истеричный вопль.       На кровати, напоминающей гроб, лежал не его отец.       — Александр!       Сашу затрясло, он отпрянул, почти сорвав балдахин, а ртом начал жадно хватать воздух.       Среди красного бархата лежал его учитель вместо отца. Кожа Михаила Юрьевича была бледная, а знакомые тёплые глаза — абсолютно пустыми. Между подушек змеями раскидались его светлые волосы; на фоне кровати, ставшей ему гробом, они казались совсем белыми.       — Александр! Очнитесь же!       Михаил Юрьевич лежал перед ним, холодный и бездыханный, и вместе с тем звал его настойчиво по имени откуда-то издалека. Саша разрыдался, совсем забыв, что ещё недавно решил, что всё это сон. А точно ли сон?..       Сашу мутило от ужаса, он замотал головой, будто повторяя судорожное «нет-нет-нет!» своему собственному сознанию, отрицая увиденное.       Но образ перед глазами, самый страшный и болезненный из того, что он видел, медленно начал таять. Саша вырывался из кошмара медленно, урывками, и снова слышал, что его зовут. Оказывается, трясло не его от страха, а тряс его уже несколько минут за плечи Михаил Юрьевич.       Саша распахнул широко глаза. Московский был очень близко, сидел напротив, и на лице его была написана тревога. Когда до него дошло, что Саша наконец проснулся, он успокоился и сел наконец на своё место.       — Вы плакали во сне, — как бы между прочим сказал Михаил Юрьевич. — Вам снова снятся кошмары?       Саша нервно откинулся на спинку своего сидения, потирая лицо после внезапного сна, чувствуя себя при этом очень вялым.       Он ненавидел засыпать в дороге, если ехал куда-то далеко. Саше, как богатой столице и человеку, который вырос крайне избалованным, комфортно было спать только в мягкой кровати и желательно не меньше десяти часов.       Последнее время с этим были проблемы, из-за чего он с утра всегда был вялым и молчаливым.       Сейчас, когда он стал «почти подростком», вялость и молчаливость с утра превратились в угрюмость и неразговорчивость. Михаил Юрьевич — наоборот — в семь утра всегда чрезвычайно бодрый, к такому поведению своего ученика привык и не докучал вопросами.       Карета тем временем скрипела по неровным дорогам, громыхали под колёсами мелкие камешки и все неровности, и кряхтел кучер вместе с тройкой породистых лошадей. Был уже поздний август, с утра было ещё и холодно. Как тут можно было спокойно выспаться растущему организму?       В карете царил приятный утренний полумрак, а потом Михаил Юрьевич нетерпеливо отодвинул в сторону штору, открывая вид на унылый пейзаж петербургской губернии, которую они ещё не успели покинуть за день пути.       Единственное было хорошо — они с Михаилом Юрьевичем сидели в богатой карете-купе только вдвоём. Напротив друг друга, в сонной тишине, прерываемой только дорожным шумом и завывающими песнями кучера.       Саша наконец достаточно вырос, чтобы можно было брать его в действительно далёкие поездки, и Михаил Юрьевич посчитал, что путешествие в Европу — это отличный способ вытащить юную столицу из хандры.       Почти никто из европейских столиц с Сашей лично знаком не был, но с учётом усилившегося влияния империи этот вопрос встал очень остро.       Михаил Юрьевич разослал письма, распределил свои и Сашины (очень немногочисленные) обязанности по дворцу, и они смело отправились в дорогу.       Слуг с собой они брать не стали — Саша такого порыва Москвы не понимал, но его успокаивало то, что они едут в гости к крайне знатным и богатым особам, там у них свой обслуживающий персонал найдётся — и поэтому юной столице было непривычно, что никто ему не приготовил с утра завтрак, не разбудил и не подал для умывания тёплые отутюженные полотенца. К счастью, он был слишком рассеянным после сна, занятым собственными мыслями и переживаниями, чтобы возмущаться.       — Вам снова отец снился? — не отрывая взгляда от пейзажа за окном, промурлыкал Михаил Юрьевич. Можно было подумать, что его эмоциональное состояние мальчика волнует в последнюю очередь, но Саша заметил краем глаза, что кончик пушистого хвоста, выглядывающий из-под плаща, взволнованно подёргивался.       — В этот раз не он, — вяло ответил Саша.       Всё ещё не отойдя от кошмара, он косился на сидящего напротив учителя, будто не до конца убеждённый, что тот живой и здоровый. Михаил Юрьевич хорошо выглядел даже после ночи в дороге — может, он успел где-то умыться и причесаться, и даже переодеться в свежую одежду, пока Саша спал, а может, быть всегда красивым и собранным — его талант.       Москва похлопал ладошкой по месту рядом с собой на длинном сидении, и Саша с удовольствием пересел. Ехать лицом вперёд оказалось значительно комфортнее.       Молчание затянулось; Саша не мог вечно смотреть вниз, на то, как крутящийся кончик кошачьего хвоста оставляет на его брюках светлую шерсть.       — Мне приснилось, что я и вас потерял.       — Александр, — вздохнул тяжело Михаил Юрьевич. — Вы всё никак не можете отпустить своего отца.       — Мне казалось, что я его уже почти забыл, — виновато промямлил Сашенька.       — Травмы, даже забытые, часто дают о себе знать. Вы будете уверены, что всё пережили, но оно будет, как камень в ботинке, напоминать о себе раз за разом, пока вы его не выбросите.       — Я, наверное, совсем сойду с ума, если вас потеряю. Хорошо, что города не могут умереть.       — Отчего же не могут? Даже самые большие, самые защищённые крепости всегда можно взять и сжечь, если захотеть. Я много раз умирал. Каждый пожар, о котором вы читали в летописях, был моей смертью. Не считая тех моментов, когда меня калечили, грызли насмерть бешеные псы, морили голодом или болезнями.       У Саши по спине пробежал холодок. Михаил Юрьевич говорил об этом так просто, уставившись бездумно в пространство за окном, а у излишне эмпатичного Саши в глазах застыли слёзы.       Даже Москва когда-то была белокаменной, а кирпич совсем не был красным.       Саша никогда Кремля не видел, и главной нарядной площади тоже: всё никак не приходилось съездить в бывшую столицу. Но все говорили: Москва очень красивая, как и её воплощение, даже после стольких пожаров.       — Пока я столица, я не допущу, чтобы вы снова сгорели, — пробубнил уверенно, будто действительно давал обещание.       Михаил Юрьевич глянул на мальчика краем глаза, и впервые Саша увидел, как тот пытается скрыть смущённую улыбку.       Папа маленькому Петербургу когда-то рассказывал, что имя Александр значит «защитник», а строительство молодой столицы началось с военной крепости. Юный Саша пока был далёк от войн, но, кажется, впервые был готов кого-то защищать.       Карета тем временем качнулась очень сильно, и заскрипели натужно колёса. Саша выглянул в окно, отметив, что от Петербурга они отъехали совсем далеко и пейзаж стал заметно южнее. Богатая карета ехала уже по совсем ужасным дорогам, и ямщик начинал ругаться, пытаясь успокоить породистых лошадей, чтобы те везли аккуратнее таких знатных особ.       Над какой-то рекой (Саша заглянул в карты, чтобы убедиться, что едут они над спокойным широким Днепром) пришлось круто свернуть в сторону, и Романов, не устояв, завалился на сидение, чуть не наступив Михаилу Юрьевичу на хвост и грубовато на него навалившись.       Михаил Юрьевич зашипел, прижатый к окну, и покрасневший Саша тут же отпрянул. Московский оказался знакомо тёплый, а его мягкие волосы пахли домом.       — Романов!       — Простите, пожалуйста! — залепетал покрасневший Саша, отсев почти на другой конец длинной лавки.       Михаил Юрьевич старательно поправил плащ и положил свой хвост на колени, приглаживая шерсть. Саше это напомнило моменты, когда раздражённый или напуганный Нева принимался просто так себя вылизывать.       Ближе к полудню, когда общее смущение молодых людей улеглось, а у Саши заурчало жалобно в желудке, они начали сближаться к почтовому стану.       Им стоило сменить лошадей и отдохнуть после почти суток сидения на одном месте.       Саша не знал, где они находились, но здесь было намного теплее, и от здания почты пахло лошадиным навозом, выпечкой и поздним летом.       Романов нетерпеливо вылез из кареты первым, придержав дверь Михаилу Юрьевичу, и тот с удовольствием хрустнул спиной, а потом снял с себя плащ от жары, оставаясь в рубашке и брюках.       Смотритель пустующей станции, завидев в окошке богатых на вид гостей явно из столицы, поспешил открыть кирпичные ворота, чтобы обслужить и сменить лошадей.       Их ямщик спрыгнул с кареты, заводя экипаж внутрь.       Саша никогда не был на станах и любопытно вертел головой по сторонам, наблюдая за тем, как распрягают их карету, а мальчишка, работающий на конюшне, отводит лошадей кормиться.       Почтовые станции в России, несмотря на современный имперский размах, всё ещё были довольно бедные. Особенно в глазах Саши, который вырос в пышном и пафосном Петербурге, и редко выбирался из богатейшего района города. Внутрь он заходить не стал. На террасе стояло несколько столиков со скрипучими стульями — попить чаю и поесть можно было и на свежем воздухе.       Михаил Юрьевич пошёл с ямщиком и смотрителем договариваться и оплачивать их пребывание тут со всей обслугой, пока Петербург ждал снаружи.       Через несколько минут смотритель, двигаясь излишне суетливо и угодливо улыбаясь Саше, расстелил на обшарпанном столе узорчатую скатерть и обтёр от невидимой пыли стулья своим рукавом. Даже Саша, привыкший всю жизнь пользоваться слугами, от такого поведения скривил губы и отвернулся.       — Сейчас уже принесём чаю, юный господин! Ваш опекун уже обо всём договорился.       Михаил Юрьевич вышел с круглым подносом, который на самом деле был старой крышкой от чего-то. Прогнал услужливого смотрителя и поставил перед собой и Сашей горячий чай в цветастых кружках, а на середину стола — плетёную корзинку, полную тёплой выпечки.       Саша во дворце никогда бы не стал брать в рот сухие хрустящие пирожки с непонятной начинкой и просто чёрный терпкий чай, но прямо сейчас, поймав дорожное и неприхотливое настроение Михаила Юрьевича, с удовольствием впился зубами в рыбную кулебяку.       Здесь всё было совсем по-другому. Саша не чувствовал необходимости перед кем-то быть гордым и вредным, и весь его столичный лоск будто бы растворился. Из дома смотрителя выбежала рыжая облезлая кошка и села возле ног Саши, выжидающе на него уставившись.       Саша выковырял из пирожка рыбную начинку и бросил кошке к лапам.       Даже животные тут другие, надо же. И разговаривают люди по-другому, с каким-то незнакомым мальчику акцентом, далёким от столичной манерной речи.       Михаил Юрьевич наклонился погладить чужую кошку и тихо заговорил, умудряясь не перебиваться едой:       — Сейчас начнутся хутора, а не деревни. Завтра, если повезёт, отъедем далеко на юг, а там и до Киева рукой подать. Познакомлю вас с ним в первую очередь. Пей чай давай, потом долго почтовых станов не будет.       — Мхм! — угукнул Саша и прилип к кружке, почти обжигаясь.       Романов предстоящим путешествием был очень взволнован. Его отец, Пётр Алексеевич, в молодости часто по Европам ездил и много мог рассказать. Саше тоже непременно хотелось повторить его опыт и со всеми столицами поболтать.       Михаил Юрьевич встречу с Киевом явно предвкушал. Мурлыкал под нос, нетерпеливо подёргивал светлым кончиком хвоста. Рыжая кошка смотрителя принялась с ним играть, пытаясь поймать лапками.       — А какой он, Киев?       — Старый очень, он ещё мне старшим братом будет. Немного строгий, — ворчливо ответил Михаил Юрьевич. — Он меня совсем маленьким помнит. Главное — не доставай его вопросами. Особенно глупыми.       — Вы с ним похожи?       — Нет, совсем нет. Дмитрий, он… Намного спокойнее и взрослее. Но у него в Киеве хорошо, по-домашнему.       — А он тоже ко-       — Человек он, человек, — ворчливо одёрнул излишне любопытного мальчика учитель. — Хватит с вас котов, Александр.       Саша всегда веселился, когда Михаил Юрьевич так мило раздражался, и ушки его прижимались назад, будто он сейчас зашипит.       На станции они пробыли довольно долго. Уже темнело, когда начали собираться снова в дорогу. Закаты, оказывается, на юге тоже другие.       Им сменили лошадей, а Михаил Юрьевич купил еды в дорогу на несколько дней. Смотритель провожал их такими низкими поклонами, что своим красным опухшим носом почти касался земли.       Саша, снова открыв дверь кареты сначала Москве, невольно произнёс себе под нос: «Смертные крестьяне, что с них взять. Нет у них ни гордости, ни чести».       Сам сел на лавку, снова напротив Михаила Юрьевича. Тот разглаживал на коленях плащ, взбивал в руках маленькие бархатные подушки, явно готовый остаток пути проспать. Потом укрылся плетёным покрывалом, что достал из-под сидений, и, улёгшись, как кот, на всю длину лавки, смежил веки.       Саша до самой темноты жадно смотрел в окно. Южнее было больше садов, больше цветущих кустов и лоз, ползущих по деревянным домикам. Люди в полях и садах работали допоздна и одеты были совсем иначе. Всё было беднее, проще, но красочнее и слаще.       Когда совсем стемнело и перестали попадаться даже уютные хутора, Саша сел смирно и зажёг на потолке походную тусклую лампу. Впервые он видел, как спит Михаил Юрьевич.       Одна из круглых подушечек упала на пол, и Москва сначала во сне искал её рукой, пока Саша не подал. Спящий учитель и сам казался подростком, впервые заставив Сашу задуматься о том, что он довольно молод. Да, ему несколько веков, но так ли это много для города, если есть те, кто помнят его ребёнком?       Сколько Михаилу Юрьевичу человеческих лет? Едва ли девятнадцать.       Что-то в груди Саши неприятно заворочалось от мысли, что его отец — взрослый мужчина, в висках которого уже поселилась седина — изводил довольно молодого Московского, который и так приехал во дворец на правах гувернёра и не имел никакой защиты.       Саше очень захотелось положить его голову себе на колени и запутаться пальцами в пшеничных локонах. Саша знает, что они очень мягкие и между пальцами сыплются, как жидкое золото.       Вспомнил Михаила Юрьевича из своего кошмара. Там он лежал такой же бледный, с пустыми открытыми глазами, и совсем не дышал. Романов в неясном порыве коснулся кончиками пальцев его щеки. Тёплый.       Во сне обнял свой пушистый хвост, немного поджав колени и сжавшись под краем пледа, который начал сползать. Саша укрыл его полностью, накинув плед на острые плечи, и только тогда ему стало спокойнее.       Сам он ещё долго не мог уснуть и всё вертелся на лавке. В карете укачивало; лавка, пусть и обитая мягким, всё равно была неудобная. Саша не представляет, как выдержит ещё долгие дни пути.

***

      В тот день, когда они должны были доехать до первого пункта назначения, Михаил Юрьевич встал рано даже для себя.       Саша открыл глаза от его копошений и, только глянув на бодрого и взволнованного Московского, который старательно причёсывал шёрстку на хвосте, снова упал лицом в подушку.       Дороги стали удобнее и ровнее только к середине ночи, чтобы Саша смог заснуть. Он не представлял, как вообще Михаил Юрьевич так легко вырубается, стоило ему часов в десять опуститься головой на что угодно, даже если они в дороге.       Весь день Московский выглядывал в окно, не мог сосредоточиться на скучной исторической книжке, которую взял с собой, и Саша чуть ли не физически чувствовал его радостное напряжение и нервозность. Михаил Юрьевич был человеком довольно одиноким, но оттого и любил своих близких сильнее; а значит, и братья ему были очень дороги — так заключил Саша.       Ближе к полудню, когда Петербург до конца проснулся и вяло позавтракал, он и сам начал переживать перед встречей с Киевом. Помня свою ошибку в том, каким он ожидал увидеть Москву, он не питал ложных надежд, что тот окажется бородатым властным мужиком, который без лошади может вспахать поле.       Но вот издалека показались белые верхушки киевских соборов; значит, долгожданная встреча приближалась. У Саши знакомо вспотели холодные ладони, и он почти высунулся в окно, чтобы лучше всё видеть.       Новый город оказался немного пыльным, очень шумным и красочным.       — Сегодня здесь народные гуляния, в честь начала сбора урожая, — объяснил всеобщую суматоху Михаил Юрьевич, тоже выглянув в окно, навалившись и почти прижавшись к Саше щекой. Саша, слишком впечатлённый, даже не обратил внимания. — Вечером Дима поведёт нас на ярмарку в центре.       Люди на улицах были нарядные, пусть и не по столичной моде, но Сашин взгляд приковывали яркие платки на женщинах и красивые вышиванки на мужчинах.       Саше хотелось как можно быстрее выйти из кареты в город, но их экипаж остановился только рядом с Лаврской колокольней, на которую Романов смотрел ещё издалека так удивлённо, будто у себя в городе высоких зданий никогда не видел.       А там их уже ждали.       Саша привычно выскочил первый, чуть не забыв придержать дверь учителю и почти прищемив ему хвост. Было громко и суетливо, где-то совсем близко был базар, играли бодрые уличные музыканты, а воздух пах пыльным знойным летом.       «Всё совсем другое, но такое радостное и красивое», — заключил Саша.       Михаил Юрьевич следом вышел сначала неспеша, а потом его окликнул низкий спокойный голос:       — Мишутка, ты приехал.       Московский обернулся, и Саша готов был поклясться, что никогда не видел такой радости на его лице. Юноша кинулся на шею старшему брату так быстро, что Петербург даже не уследил за его движением.       Киев оказался и вправду совсем не таким, каким его себе Саша представлял. В казачьем тёмном мундире, рыжий и совсем без бороды. Он выглядел взрослым, но не старым, крепким и сильным, и не таким уж и высоким.       Саше, глядя на этого человека, очень захотелось выпрямить спину, и ему совсем уж неловко было смотреть, как братья обнимаются. Дмитрий очень легко отодвинул младшенького от себя, чуть ли не держа его подмышками, и придирчиво осмотрел, будто Михаилу Юрьевичу было лет десять и он для брата ничего не весил.       — Ну как исхудал, а. Вас там, в ваших столицах этих, совсем не кормят?       Днепровский вроде Москву и ругал, но в его голосе было столько тепла, что Миша на ругательства даже не обратил внимание.       — Кормят, кормят! Это я с дороги так… — он потянулся обратно, прижаться доверчиво к широкой груди брата.       Уткнулся лбом в плечо, опустил ушки, будто ожидая, что погладят по голове, и затарахтел мурчанием. Москва — ласковый кот, но Саша не представлял, что настолько.       — Мишенька, здравствуй.       За спиной Киева возник ещё один мужчина, настолько светлый и кроткий, что Саша его сначала не заметил.       Михаил Юрьевич удивлённо охнул, завидев его, и тут же, выпутавшись из объятий Дмитрия, прилип и к нему.       — Не говорили, что Микола приедет, чтобы сюрприз сделать, — посмеивался Дмитрий, глядя на то, как его младшие крепко обнимаются. А у Москвы от радости почти слёзы в глазах стоят — настолько он по братьям соскучился.       У Саши почти терялось ощущение реальности от того, насколько непривычным ему было видеть своего учителя таким. Рядом с Киевом и Минском он казался не таким уж неприступным, спокойным и мудрым. Михаил Юрьевич молод, умеет скучать и любить, и совсем он не колючий.       Они с Николаем выглядели совсем уж умилительно. Минск оказался тоже котом, только ушки у него были почти белые, под цвет волос, а не золотые. Все его движения были спокойные, гибкие; и младшего брата он обнимал так заботливо, что напоминал маму-кошку.       Дмитрий Олегович наконец обратил внимание на Сашу, который почти не дышал, лишь бы не испортить момент.       — Так ты у него, значит, отобрал звание столицы?       «О нет».       Саша усиленно сделал вид, что брусчатка под ногами очень красивая. А ему казалось, что он на эту тему уже перед всеми оправдался.       — Ну… Всё не так, как вы думаете. Михаил Юрьевич больше не обижен, правда. Он для меня отличный наставник.       Конечно, а чего Саша ещё ожидал от его братьев? Уж они точно за Михаила Юрьевича горой, они его вырастили. Романов, чья семья нанесла ему столько вреда, отнявший у него всё, в их глазах — враг народа.       На Сашину макушку опустилась широкая ладонь и безжалостно растрепала кудри. Саша удивлённо поднял на Дмитрия глаза.       — Смотри мне, не обижай нашего младшего, когда сам вымахаешь. Наш Микола хоть и спокойный, но за Мишутку лицо может расцарапать. А я… Отлично умею стрелять солью по задницам.       Совсем уж сконфуженный Петербург не сдержался и хихикнул от таких заявлений. Дмитрий сделал шутливое строгое лицо и приструнил его:       — Ну а кто сказал, что я шучу, Александр Петрович?