Одомашненный

      Саша проснулся от духоты и противного ощущения прилипшей к телу ночной рубашки. В Киеве ночи были до сих пор по-летнему тёплые — осенний ветер ещё не спешил прогонять горячий воздух.       Они с Михаилом Юрьевичем остановились в гостевом крыле большого купеческого терема Дмитрия Олеговича; разве что их покои были слишком далеко друг от друга. Саше, правда, было без разницы где спать — главное, что не сидя в трясущейся карете, а на мягкой кровати.       Саша уснул в день приезда в восемь вечера, что было совершенно ему несвойственно. Наверное, дело было в сильнейшей усталости с дороги или в смене часовых поясов, но спал он, как младенец; Михаил Юрьевич же, будто ему снова было шестнадцать, переоделся в простую рубашку, собрал волосы в неказистый хвостик и побежал с братьями веселиться в центре города.       В итоге Саша проснулся посреди ночи и, несмотря на дикое желание прильнуть к горячей подушке снова, пошёл открывать окно, чтобы хоть немного пустить прохладу в спальню.       Вид из его покоев удачно выходил в сад, и Романов на секунду застыл там, оперевшись на подоконник. Сад выглядел уютно; жаль только, там не было кустовых роз и пафосных беседок, к которым привык Саша, прогуливаясь с Михаилом Юрьевичем по своему саду в Петербурге.       Беседка тут была одна, но совсем простая и немного поодаль; так, что Саша её почти не видел. Зато внезапно услышал оттуда знакомые голоса, пусть и совсем тихие. Их легко было перебить криками ночных птичек и шумом ветра.       Говорили, или же спорили, двое — кажется, Михаил Юрьевич со своим старшим братом.       Саша спрятался сразу за шторку, чтобы его случайно не поймали за подслушиванием, и совсем притих, навострив уши.       — …налоги сильно подняли в вашем Петербурге, ну какая же он хорошая столица, Мишенька? При тебе порой бывало тяжело, но не настолько же. Ты ведь всё для этой страны, всё для страны. А тут — посмотри, что творится. Он мелкий совсем, а такой наглый и избалованный. Не может быть столицей тот, кто тяжёлой жизни не видел.       Сашу на секунду кольнула обида, и он смог проснуться до конца и разлепить сонные глаза.       Вот какого о нём мнения Киев.       Михаил Юрьевич молчал, и Саша подумал было, что он не собирается спорить, но потом раздался его уставший голос:       — Не говори так про Александра, Митя. Он ещё ребёнок, и…       — Ага, помню я, как этот ребёнок сделал тебе больно. Ты рыдал сам, как дитё малое, когда тебе сказали, что теперь он столицей будет. Ты думаешь, я не помню?..       — Тц, не напоминай. Было и было. Но Александр — ребёнок, не он большинство решений принимает, и уж точно не на него тебе злиться. На царя ворчи, на генералов, но не на этого мальчишку. К тому же он… — тут Москва замялся, и Саша очень живо представил, как он опускает глаза в пол и прижимает ушки к голове. — Он добрее, чем мог бы вырасти в таких условиях.       — Потому что ты им занимаешься, — сразу нашёл с ответом Дмитрий Олегович. — Посмотрел бы я, что было бы с нынешней столицей, если бы ты его не опекал так. Ты в его возрасте сам столицей был и со всеми воевал, а он сам в Европу съездить не может и в войнах лично не участвует.       — Маленький он ещё, чтобы ездить так далеко. Ему и века нет, Митя. Тьфу, что с тобой спорить, ты Александра не знаешь так, как я.       Они о чём-то ещё несколько минут ворчали, но Саша уже не слушал. Он отошёл к кровати и упал на неё, уставившись в потолок.       Ему так привычно было слышать о Петербурге только восторженные мнения аристократов, которые бесконечно восхищались красотой и лоском его города, что он совсем отвык от критики в свой адрес. Или, может, Михаил Юрьевич от неё Сашу берёг?       Романов считал, что он и сам не был в восторге от молодой столицы — просто слишком привык к своему незавидному статусу лишь второго города в стране и больше не строил недовольное лицо, когда ездил по Петербургу. Но он сам только что слышал, что Михаил Юрьевич Сашу защищал, готовый спорить с единственным человеком, являющимся для него авторитетом.       Саша зажмурился, закрыв покрасневшее лицо ладонями. Михаил Юрьевич за него заступился. Он не считает его плохой столицей, как многие другие. Для Саши это так много значило, что он готов был выбежать к своему учителю прямо в ночной рубашке и босиком, чтобы обнять крепко и сказать, что он самый лучший.       В саду, за окном, раздались размашистый тяжёлые шаги — Киев шёл в усадьбу, наконец отдыхать. Михаил Юрьевич ходил совсем тихо, его Саша услышал только по едва слышному мурчанию.       Саше впору было становиться сплетником: так много он невольно слышал откровенных разговоров важных людей. Некоторые придворные дамы с удовольствием бы составили ему компанию за чаем, чтобы узнать слухи из первых уст.       На завтрак Сашу не разбудили.       Совсем.       Он спал так долго, что встал по своим биологическим часам. Комнату давно залил солнечный свет — ему пришлось зажмуриться и подумать о том, чтобы задвинуть шторы.       Жаль только, что сонное солнечное утро, обласкавшее растрёпанного Сашу предосенним теплом, очень быстро прервалось слишком широко распахнувшейся дверью и слишком громким голосом Михаила Юрьевича.       Этот кот, зараза такая, с утра был слишком энергичным и весёлым; Саша аж надулся и завернулся быстрее в одеяло, накрывшись с головой.       — Александр Петрович, одиннадцать утра, кто же спит в такое время?       Михаил Юрьевич встал совсем недавно — он до сих пор в одной пижаме, на хвосте была не причесана шерсть, — но он был бодрым, будто прямо с постели успел переделать кучу дел.       На столик бухнулся лёгкий поднос с завтраком — там лежали незнакомые Саше булочки, каша и фрукты, и он с интересом высунул нос из-под одеяла. Михаил Юрьевич никогда не носил ему завтраков в постель — это было так же странно, как если бы он зашёл сюда в платье служанки!       Может, рядом с близкими людьми Москве так комфортно, что размываются в его голове все условные границы между ним и Сашей? Здесь Романов — не его столица и не его послушный ученик; его можно не ругать за то, что он поздно встаёт, не гнать спать, и не заставлять делать уроки. Они… В этой поездке они почти друзья?       Саша не был уверен; он мог только сонно пробормотать слова благодарности и потянуться к чаю — только бы проснуться побыстрее.       Его кровать скрипнула под чужим весом: Михаил Юрьевич так легко уселся с краю, закинув ногу на ногу. Принялся буднично расчёсывать шёрстку на хвостике, перечисляя, какие дела ждут их сегодня. Саша слушал его вполуха, вяло кусая булочку.       Михаил Юрьевич на него даже не смотрел — он болтал увлечённо, будто они снова были на уроке истории и попалась любимая тема его детства. Саша не слушал: он пытался понять, приснился ли ему ночной спор Михаила Юрьевича и Дмитрия Олеговича или он сходит с ума.       — …а вечером ты должен будешь побывать с нами в настоящей бане.       — Где? — похлопал глазами Саша, выцепив среди общего потока всего одну пугающую фразу.       — Баня, обычная русская баня, Александр, — Москва обернулся на него совершенно невозмутимо, будто каждый день таскал свою столицу в самые сомнительные заведения. — Вы там никогда не были — должны попробовать горячие киевские бани, как приезжий.       — Угу. Я про них читал как-то в книжках по истории. Ими кто-то до сих пор пользуется?       — Нормальные люди за пределами Петербургской губернии — каждые несколько дней, — Михаил Юрьевич закатил глаза, но слишком ворчать не стал. — Вот и вы попробуете. Роскошных ванн здесь всё равно не найдётся.       Саша вспомнил, что, когда был совсем маленьким, служанки вечно с боем пытались его помыть. Маленький Саша, которому было несколько лет отроду, вечно брыкался и визжал, стоило завернуть его в напаренное полотенце и поднести к горячей ванне.       Эти капризы прошли, но на секунду ему снова захотелось начать вопить и вырываться от того, что ему придётся купаться непонятно где.       Всё оставшееся утро и половину дня Михаил Юрьевич бегал хвостиком за старшими братьями и помогал им с делами — Киев работал раз в десять больше, чем некоторые столицы империй. Пока Саша ещё дожёвывал завтрак, Дмитрий Олегович покормил и почистил своих лошадей, пообщался с боярами, посидел над документами и, конечно, отдал наказ затопить главную княжескую баню.       Банька стояла одиноко за поместьем, и Саша весь день поглядывал на то, как туда таскали то воду вёдрами, то огромные кучи дров. Окна под вечер потели, а Михаил Юрьевич предвкушающе улыбался.       — Завтра, в последний день августа, будут народные гуляния в честь сбора хлеба. Сегодня всем обязательно нужно сходить в баню!       К вечеру над всем Киевом и деревнями вокруг поднялись серые струйки дыма. Пахло осенью, горячей выпечкой и кострами. Ещё сегодня крестьяне заканчивают последнюю работу в полях, пекут хлеб на завтра и топят бани, а завтра будут отдыхать и продавать всё лучшее, над чем трудились всё лето.       До Саши прежде доходили только редкие документы о сборе урожая и результатах тяжёлого крестьянского труда, но теперь он видел это всё воочию. Может, Михаил Юрьевич и прав был — Саше этот опыт полезен.       Его самого делать ничего не заставляли, но никто перед Романовым и не лебезил, как перед столицей империи и выходцем императорского рода. Саше от этого было и непривычно, и одновременно с тем комфортно.       Он со вчерашнего вечера планировал, что завалит Дмитрия Олеговича миллионом вопросов, но сейчас — после ночного подслушивания, — боялся к нему подступиться. К тому же жестоко будет забирать у Москвы всё внимание его старших.       Саше было и малость обидно от такого отношения Киева к себе, но с другой стороны — чего ещё он ожидал. И Киев сказал, что Михаил Юрьевич… плакал, когда его лишили всего, чего он достиг за века своей постоянной борьбы. Саша стал чуть ли не единственной причиной его слёз? Само его появление сделало Москве настолько больно? Пётр предал свою первую столицу, заменив его на своё детище?       Саша сидел на крыльце, поставив подбородок на колени, в ожидании, пока Михаил Юрьевич бегал суетливо по всему двору, споря с управляющим бани.       Этот низкорослый, толстенький мужичок не до конца был уверен, что кошкам в баню можно, чем вызывал ещё больше негодования от Московского, который требовал побыстрее выдать им полотенца и позвать уже кого-то из старших братьев, потому что в бани принято ходить по трое.       Саша невольно улыбнулся с того, насколько мило совсем молодой и язвительный Михаил Юрьевич, которого незнающие люди постарше не воспринимали всерьёз, умел всех поставить на место и навести шум. На его ворчание прибежал Минск, которого Михаил тут же радостно потянул за собой в предбанник.       Перед самыми дверьми он обернулся грозно и строго позвал Сашу:       — А вы, молодой человек, почему ещё сидите? Вы тоже идёте с нами.       Щёки Романова обдало жаром до самых плеч. Он ожидал, что банный вечер пройдёт совсем иначе. В планах было забежать в баню на несколько минут, подышать наверняка раскалённым воздухом, облиться водой, а потом приходить в себя, сидя на холодном полке в предбаннике.       Так уж получилось, что он, северная столица, совершенно не переносил жары, а Михаил Юрьевич, как горячая натура, с трудом выносил холод.       И у этой горячей натуры были свои планы на этот вечер, и к их исполнению он подходил с энтузиазмом.       На счастье Саши, шли втроём они без Киева — тогда само нахождение в бане было бы ещё более неприятным и стыдным. С Михаилом Юрьевичем казалось безопасно идти хоть на фронт, а Минск, которого братья нежно звали «Миколка», ощущался приятным тихим юношей — таким светлым, что его осуждения Сашенька не боялся.       В предбаннике пахло прелой древесиной и теплом, и забежавшие туда Миколка и Михаил сразу же начали скидывать с себя рубашки и портки, торопясь поскорее раздеться — только бы не успеть вспотеть в одежде. Саша вспотел сразу же — и не только от жара.       Стыдиться ему было нечего. Мальчишке человеческих почти четырнадцать лет. Многие в этом возрасте идут и в армию, и с девками купаться, и с мужиками в баню — не дети всё-таки. Саша это понимал прекрасно, всё старался не краснеть и взгляд ни на ком не задерживать.       Михаил Юрьевич, однако, стеснительным вообще не был. Пока Романов мучительно расстёгивал рубашку и жался к жёсткому полотенцу, его учитель бодренько выскочил из одежды, махнул хвостом и запихнул всех в баню.       Саша внутри чуть не задохнулся от жара. Единственным плюсом было то, что можно было красное лицо оправдать перегревом. Баня, несмотря на княжеский размах, была очень тесной и тёмной; у самых дверей пришлось друг к другу почти жаться. Михаил Юрьевич предусмотрительно отпихнул чувствительного Сашу от самой печи, в которой ещё тлели дрова да кипятилась горячая вода на раскалённых камнях.       Горела одна лампада под потолком; в её свете очертания учителя стали причудливыми и нежными. Саша не мог оторвать взгляда от его статной фигуры и длинных ног, ловко вскочивших на горячую полку. Кожа у Михаила Юрьевича была нежная и светлая, тут же порозовевшая от тепла раскалённого воздуха.       Саша только с ужасом смотрел, как он обливает большой полок крутым кипятком — да так, что от деревянной поверхности пошёл пар. Потом Московский с таким удовольствием на нём разлёгся, вытянувшись на животе, устроив хвост между розовых подтянутых ягодиц, что Саше даже завидно стало. Он сам так сладко не умел расслабляться даже в мягкой кровати.       — Поддай пару, Коленька, мы же тут замёрзнем!       — Михаил Юрьевич, и так жарко ведь, — пожаловался Саша, прижав полотенце к груди.       — Мишенька любит горячую баню, — тепло улыбнулся на это Минск. — А ещё веничком будем париться. Горячим.       Он взял деревянный ковш, набрал в него кипящую воду и смело облил камни. Тесную баню окутал горячий пар. Саша решил для себя, что если он когда-нибудь умрёт и попадёт в ад, то он будет выглядеть именно так — темно, мокро и очень жарко.       Микола выудил откуда-то из-под полка берёзовый веник, выглядевший довольно острым и угрожающим, и окунул в кипяток. Саша сначала решил, что он будет им окатывать Михаила Юрьевича, как священник кропилом, чтобы просто намочить кожу, но в следующую минуту в воздухе раздался хлёсткий удар и юноша на полке взвизгнул.       Саша за него на секунду испугался. Михаил Юрьевич лежал, как ангел с фресок, невозможно прекрасный и грациозный, разнеженный, будто наелся сметаны, а его хлещут берёзовым горячим веником!       — Михаил Юрьевич, вам не больно?! — обеспокоенно пискнул Саша, стараясь не смотреть на это странное срамное зрелище. С другой стороны…       Было что-то в этом больное и завораживающее.       — Банька — это лучшее лекарство, Александр, — просипел учитель. — Миколка, ну хлещи же ты сильнее!.. Митя ещё с детства говорил, что в бане все болезни остаются.       — Да-да, Сашенька, вам бы тоже не помешало, — не отвлекаясь от своего занятия, поддакнул Минск. — Вот почему Мишутка такой!.. — он метко и явно больновато хлестнул младшего брата веником по розовым ягодицам. — …здоровый! Так он с детства самого если моется — то только парится.       Саша не нашёлся с ответом, потому что его как обухом по голове ударили — чужой человек так ласково к нему обратился. Микола, пусть и совсем взрослый — даже старше Михаила Юрьевича, — совсем не был похож на своих братьев. Не был он ни суетливым, ни бойким или громким; но было в нём что-то нежное и домашнее, Саше незнакомое.       Саша для него — не столица и даже не кто-то из Романовых. Это просто мальчишка, приехавший с его братом, а значит — точно друг. Саша был даже уверен, что ласке Михаила научил именно Микола, а не резковатый и немного строгий Дмитрий Олегович.       Всё это мероприятие Романов бы по итогу описал так: его учителя избили горячими берёзовыми прутьями у него на глазах, потом повторно облили горячей водой, а спину как следует выскребли очень жёсткой мочалкой — до самой красноты.       Саша сам отделался только обливанием горячей водой, а потом с облегчением из парильной выбежал в предбанник — прежде, чем у Москвы появятся идеи, что его тоже надо отхлестать веничком.       Идей не появилось. Саша наскоро обтёрся, а через минуту к нему присоединились румяные, мокрые и распаренные Михаил и Микола.       Саша очень старался не смотреть, правда. Но случайно уловил краем глаза, и ему стало очень смешно от того, что мокрый хвост у его учителя сделался длинный и тонкий, с нелепо повисшей шерстью. Михаил сразу же начал его тереть полотенцем, пытаясь высушить шерсть, так и оставаясь нагим.       Вышли они оттуда, как дети, закутанные в полотенца. Миколка только на одно и жаловался — что снега нет и нельзя им после бани обтереться. Саше это напомнило, как Нева прыгал по сугробам и валялся в снегу, делая своих кошачьих снежных ангелов.       Одно счастье — они приехали сюда не зимой, и Сашу после горячей парилки не швырнут в ледяной сугроб.       Он после бани совсем растерял свой лоск и столичность. Сашу нарядили в простую крестьянскую рубашку, а волосы после мытья стали совершенно растрёпанными и кудрявыми и укладываться обычной расчёской не собирались. Микола, когда увидел Романова, вышедшего в образе крестьянского красивого мальчишки, радостно захлопал в ладоши и не удержался от того, чтобы потрепать его по вьющимся волосам.       — Вам очень идёт, Сашенька. Думаю, таким вы бы понравились Мишутке намного больше.       — Думаете, я хочу ему понравиться? — пробурчал Саша, пытаясь пригладить гнездо на голове.       — Да, — Минск завязал пояс на его рубашке. — Ему намного ближе будут не наряженные дворяне высшего общества, а люди с простой и доброй душой. Хорошо, если у вас такая.       — Глупости говорите, — Саша пристально себя осмотрел в большом зеркале, предусмотрительно поставленном в его покоях. — Михаил Юрьевич, он ведь… Такой…       — Такой гордый и избалованный? — с улыбкой подсказал Микола.       — Да.       — У него просто тяжёлый характер, Сашенька. Миша из бедной семьи, вырос среди бедных людей, а избаловал он себя сам. И сам кем-то стал. Может, теперь у него есть возможность не работать в поле днями напролёт, а вечером он может пить дорогое шампанское и сидеть в шёлковом халате, не думая о завтрашнем дне, но ничего из этого не делает его счастливым.       Микола обнял себя за плечи и сел на Сашину кровать, всё ещё не заправленную с утра. Они оба выглянули в окно, выходящее в сад и немного во двор.       — Я помню, что зимой у нас не было ни карет, ни лишних лошадей. Миша был маленький, и если мы его с собой куда-то брали, то укутывали в шарфы и тяжёлую дублёнку. Он был очень счастлив каждый раз, когда Митя вёз его через чащу в скрипучих старых санках. Думаете, он был бы так же рад сейчас, сидя в вашей роскошной карете о шести лошадях?       Саша на секунду представил маленького Михаила Юрьевича, укутанного в тёплую одежду так, что торчали только голубые блестящие глазки и покрасневший от холода носик. Интересно, сколько раз этот кулёк из котёнка и шарфов падал в сугроб?       — Как часто в вашем красивом дворце он был так же счастлив, как сегодня, когда приехал к своей семье и как крестьянин сходил в баню?       Саша капризно молчал, уставившись в пространство и пытаясь понять, на какой вывод его старался натолкнуть Минск.       Михаил Юрьевич — в душе добрый и простой человек, и делают его счастливым такие же простые вещи? Но он ведь всю жизнь Саше доказывал, что добрые люди беззащитны перед обществом и в политической гонке никогда не займут первых мест, разве нет?       — Он никогда не был в моём дворце счастлив, потому что мой отец сделал его заложником обстоятельств. А здесь радуется потому, что Киев напоминает ему о детстве, когда он был совсем ребёнком и у него было время быть беззаботным.       Спорить с тем, кто прожил много веков, было, конечно, глупо, но Саша слишком верил в ту картину мира, где между Михаилом Юрьевичем и чернью не было ничего общего. Москва — красивый и дорогой город; не может её воплощение ценить такие глупые простые вещи. Пусть и в глубине души.       Микола смотрел на него, как на вредного и непослушного ребёнка — мягко и снисходительно, — но не спорил в попытках переубедить. Может, потому, что знал, что со столицей спорить бесполезно, или потому, что верил, что Романов дойдёт до всего сам.       — У тебя есть достаточно времени, чтобы узнать его полностью. Лучше не торопись с выводами, когда речь идёт о Москве.       Саша про себя думает: «Михаил Юрьевич, оказывается, совсем как Нева — никогда не знаешь, чего от него ожидать и с какой стороны он себя покажет».

***

      Народные гуляния и близко не были похожи на знакомый в такую пору осенний бал. Саша бы даже сказал, что между ними, оказывается, нет ничего общего.       Вместо потолка во фресках и дорогих люстрах — бесконечное небо, горящее закатом, постоянно находящее в себе всё новые и новые цвета.       Вместо оркестра музыкантов — кто-то пел народные песни, играли подростки на гитарах или гуслях, смеялись громче музыки и свистели, а люди развлекали себя простыми и такими красивыми вещами — танцевали весело, танцевали легко и искренне. Как бабочки кружили и блестели яркими цветными юбками незамужние девушки, взмахивая тяжёлыми косами и платками.       Саше тяжело было от них отвести заворожённый взгляд, и он всё не мог понять, что чувствует. Атмосфера провинциального праздника кажется ему нелепой и безвкусной или же почти трогательной в своей искренности?       Если в его северной роскошной столице осенние балы устраивались условно в дань крестьянским традициям — а на деле были ещё одним поводом выйти дворянкам в красивых платьях в свет, — то здесь, на урожайном юге, всё менялось.       Саша не знал, что это значило — трудиться всё лето в поле, чтобы тебе было что продать и было что есть зимой, а на весну осталось хоть что-то, что можно посеять. Сбор урожая для крестьян был праздником, начинающим передышку от тяжёлой работы на весь оставшийся год, и проходил всегда с заслуженным размахом.       В Сашу, как только он появился на празднике, заботливо пихнули несколько сладких свежеиспечённых пышек, которые он торопливо прожевал, одновременно с тем пытаясь найти глазами в толпе золотую макушку Михаила Юрьевича.       Находилось ещё больше хорошеньких девушек, новые заманчивые лавки с выпечкой, выпивающие рабочие, но совсем не Московский.       В шуме балагана совсем не заметишь, как небо темнеет и покрывается звёздами. Воздух начинает влажно пахнуть ночью.       Саша здорово перепугался, когда его откуда-то схватили за локоть, и хотел было начать вырываться, как поднял глаза на возникшего над ним Дмитрия Олеговича.       — Здравствуйте, — расстроенно пробормотал Саша, внутри напрягаясь и готовясь защищаться.       — Мишу ищешь? — неожиданно участливо спросил Киев, на мальчишку даже не глянув. — Пошли со мной.       Сашину руку он легко выпустил, и тот послушно начал пробираться следом, глядя в чужую широкую спину.       В центре площади, на которой происходили народные гуляния, толпа прореживалась, а возбуждение и смех людей становился громче. Лицо удивлённого Петербурга осветило яркими отблесками костра с высоким пламенем.       Неужели?..       — Это обычный праздничный костёр, Александр. У нас принято прыгать через очищающий огонь на Масленицу и на Ивана Купалу. Или на праздник урожая, как сегодня.       — Это не больно? В этот момент перед костром взялась за руки молодая пара. Девушка подхватила подол своей длинной юбки, а юноша ухватился за её руку и за свою фуражку, чтобы ничего из драгоценного не упало в огонь.       Они разбежались вместе, а через секунду их поглотило пламя. Саша только испуганно распахнул глаза, но не успел и пискнуть, как влюблённые оттуда выскочили, как стрелы. Они выглядели такими счастливыми, с горящими от счастья глазами. Правда, вскоре обнаружилось, что у девицы задымился и почти загорелся край юбки, и она тут же с хохотом принялась его тушить.       — Смысл этих прыжков в очищении и развлечении, — Киев неожиданно наклонился ближе к Саше, не отрывая взгляда от света. — Миша очень боится огня. Но прыгает каждый год.       Саша только сейчас заметил чуть в стороне от света пламени стоящего рядом с Минском Михаила Юрьевича. Кончик его хвоста нервозно дёргался, и Саша сразу понял — он немного испуган и взволнован.       — В детстве он бежал прыгать первее всех, и однажды у него даже загорелся хвост.       Саша думает, что крестьянские традиции — дурости, ещё и опасные. Ему за своего учителя страшно. Слишком эмпатичный Саша хотел бы Михаила Юрьевича защитить от этих его глупых принципов, заставляющих делать то, чего он боится.       Будь он рядом, Романов бы его попросил остаться или крепко обнял бы за руку, чтобы не пустить. Вместо этого получается только смотреть, как под подбадривающее улюлюканье и хохот он разбегается и прыгает так легко, будто преодолевать огонь, терпеть жар и дышать дымом — естественный порядок вещей в жизни Москвы.       Саша смотрит, а в глазах его почему-то застывают слёзы.       — Зачем он это делает?       Михаил Юрьевич из костра выпрыгнул. Он не обжёгся, не упал от ужаса на землю, не опалил хвост. Он весело хохотал, по инерции наваливаясь на руки подбежавшему Миколе, и тот благосклонно улыбался, ожидая, пока глупый младший брат угомонится.       Саша пересёкся с Минском взглядом и только тогда выдохнул с облегчением.       Может, когда-нибудь он и сам прыгнет со своим учителем через очищающий огонь. Или хотя бы поймёт, зачем Михаил Юрьевич это делает.