Одомашненный

      С утра Сашу разбудил деликатный стук в дверь его спальни — слуги звали его на завтрак. Он не встал с кровати; только зажмурился, зарываясь лицом в подушку, слушая тихие переговоры горничных в коридоре. Разговаривали на польском, и он едва мог выхватывать знакомые ругательства из общего потока иностранщины.       Мягкая кровать, запах свежести от выстиранных простыней, мельтешащие где-то слуги — всё это неуловимо напоминало о доме. Как же Саше хотелось быстрее вернуться в Петербург! Он впервые так долго не бывал дома, и его наконец догнала кусачая тоска по родному дворцу.       Но ведь его отец… Его творец и главный покровитель, Пётр Алексеевич, тоже объездил всю Европу — Саше не сравниться с его многолетними путешествиями, он точно не имеет права жаловаться на свою праздную поездку по гостям.       К тому же, даже Михаил Юрьевич, пока растил его, годами не возвращался домой в Москву. Губернатор, может, и хорошо справлялся с делами в городе без его участия, но для воплощений вредно было находиться вдали от своей территории: они слабели и становились раздражительнее.       Саша с трудом оторвал кудрявую голову от подушки, вспоминая, что его ждут внизу — он не имеет права сплоховать перед их европейскими соседями. Подумают ещё, что северная столица целой империи — лентяй и соня (отчасти это было правдой. Если бы не строгое воспитание Михаила Юрьевича, Саша бы требовал на завтрак пирожные в постель).       Он ожидал, что за столом его будет ждать вся королевская свита с Варшавой во главе, но тут его ждало разочарование: за широким столом сидел один лишь Краков, чинно разливающий по чашкам ароматный горячий чай.       — Доброе утро, Александр, — Януш вежливо поздоровался, и Романов улыбнулся его мягкому акценту. — Как вам спалось после пары бокалов вина?       — Очень крепко и безмятежно, благодарю. Когда вернусь домой, обязательно введу это в привычку. А где?.. — Саша покрутил головой, в немом вопросе обводя взглядом стол.       — О, вы об этом? Стефания едва ли проснулась после вчерашнего, а его величество обычно не удостаивает нас своим вниманием. Ну, вы слышали вчера о том, что здесь творятся за распри.       Саша неожиданно для себя хищно подобрался, внимательно прислушиваясь к словам Кракова — политические грязные сплетни он обожал, особенно если они были в чужих дворцах, — но постарался не подавать виду. Решат ещё, что он тут шпионит.       — Так что же, у вас не принято общаться с представителями власти? У вас строгое разделение между смертными и воплощениями?       — Ну что вы, — подхватил Януш, радостный от того, что кто-то готов был с ним сплетничать. Видать, собственная столица таких вольностей не позволяла. — У нас тут всё намного сложнее! Стефания у нас довольно лояльна к королям, но пан Понятовский просто катит эту страну к распаду! Варшава его действия не одобряет, так что у нас во дворце настоящий разлад. Король к столице не приближается, и наоборот — она ему однажды уже вырвала клок из бороды, он теперь плешивый ходит.       — Что вы говорите, — неискренне удивился Саша. — Разве может столица с царём ругаться?       Он-то на опыте своего Михаила Юрьевича знал, что ещё как может — Москва только и делал, что собачился с Романовыми или закидывал их издёвками. Но кто знает, может, в цивилизованных странах города себе такого не позволяли.       — Ещё как может. Конечно, бунт поднять не в наших полномочиях, но на первых порах никакая столица не рада диктатору, если он жесток к народу. Но потом неизменно наступает безумие и одержимость.       — О… Варшаву тоже это ждёт?       — Нет, что вы, Александр. Её король — не диктатор, он просто слабохарактерный идиот, который развалит Речь Посполитую. Она это отрицает, но ничего сделать не сможет. Безумие же наступает по более значимым причинам. Например, оно не так давно коснулось Парижа. Видели его?       — В детстве несколько раз, — уклончиво промямлил Саша. В голове его между тем роились тревожные мысли.       Он попытался вспомнить Пьера де Сенье. В его детской памяти он казался ангелом, по подобию которого его самого создали. В его лисьих голубых глазах точно не было никакой одержимости, если Романову не изменяла память.       — Бедный, мы ему искренне сочувствовали всей Европой!.. Он мучился приступами агрессии, мигренями и навязчивыми мыслями. Его воля была полностью сломлена, но как же он боролся! Но сейчас он в расцвете сил и, если поедете в гости, обязательно передайте от меня горячий привет.       Саша подавленно замолчал, уставившись в свою тарелку. На ней уныло лежали свежие горячие гренки, не вызывающие у него никакого аппетита. Он часто слышал от Михаила Юрьевича, что порой столицы устраивали друг против друга заговоры и кровопролития в борьбе за власть, но никогда не упоминал, что кто-то из них терял рассудок, борясь ещё и с царём.       — И что же, все столицы через это проходят?..       — Большинство, Александр, подавляющее большинство, — Януш звучал как подружка-сплетница, будто тема их разговора была самая праздная и обыденная. — Я был столицей пять веков, а теперь только иногда присматриваю за другими польскими городами. Рад, что безумие и помешательство меня больше не коснётся. Спросите у кого-нибудь поопытнее, вот, у своего учителя: он как раз нас решил порадовать своим визитом!       Саша обернулся на красивую лестницу в зал — по ней степенно и грациозно спускался Михаил Юрьевич, мягко и пружиняще покачивая хвостом. Януш сразу же встал и, насмешливо поклонившись, отодвинул ему стул между собой и Сашей.       Романов про себя отметил: в других странах к Москве относились намного лучше, чем у себя дома; очевидно было, что напускная вежливость была лишь насмешкой над былой столицей, но всё лучше прямой грубости. Михаил Юрьевич, не терпящий фальшивости и ужимок, закатил глаза и, поправив брюки, степенно сел, ни на кого не глядя.       Он выглядел очень свежо и ухоженно для человека, который вчера умер от пьянки в своей постели, а к утру воскрес (ещё и в здравой памяти!). Он налил из графина сухое вино, пододвинул к себе гренки и между делом уточнил:       — Александр, вы должны Кракову сто рублей после вчерашнего?       — Я полагаю.       — Януш, прошу, возьмите. Вернусь домой — спишу из казны.       Михаил ловко выудил из-за пояса тонкий кошелёк, и через секунду в руках мужчины хрустнула крупная ассигнация.       — Как вы себя чувствуете? — начал лебезить Януш. — Ваш ученик — настоящее сокровище, у него есть все шансы стать лучшей столицей в истории вашей страны! У него отлично выходит налаживать связи, с таким-то подвешенным языком. И заметьте — ни одной попытки ввязаться в драку.       Саша мысленно дал Кракову оплеуху: ему самому не нравилось, когда их с Москвой сравнивали так, чтобы задеть и без того расшатанное эго бывшей столицы.       — На что-то намекаете? — процедил Михаил Юрьевич, а светлые глаза его потемнели от злости. Не зря он начал свой день с бокала вина. Жаль только, нельзя было в него долить водки.       — Нет, совсем нет. Только хвалю вашего преемника. Ах, Александр, одно удовольствие будет наладить между нашими державами отношения — проложим новые торговые пути и обязательно поженим будущих правителей…       — Если ваша держава ещё не развалится лет через десять.       — Простите?..       — Ничего такого, — промурлыкал Москва, спрятав улыбку в бокале. — Просто мои наблюдения глазами опытного политика.       Саша вжал шею в плечи, чувствуя всеобщее напряжение, и его взгляд метался между двумя бывшими столицами. Да, он был прав — фальшивая вежливость Кракова была искусно замаскированной издёвкой. Издёвкой над его любимым учителем…       Михаил Юрьевич был хитрым и ловким, он отлично плёл политические интриги, умел вовремя угождать и предавать или, если нужно, показать свою гордость. Он точно знал, как утереть нос изнеженным европейским вельможам, и не дал бы себя в беду — но Сашу всё равно кольнула обида, перерастающая в злость. Может, так сказывался его тяжёлый переходный возраст, но отмалчиваться он не собирался:       — Михаил Юрьевич, по крайней мере, даже после отставки помогает стране вместо того, чтобы чаи гонять и прохлаждаться под крылом у столицы.       Януш в ответ промолчал, сердито поджав губы — он явно хотел ответить, но не смел язвить Петербургу: не в его полномочиях. Саша не подал виду, заметив, как улыбается краем губ Михаил Юрьевич, а его хвост мягко и благодарно коснулся Сашиной ноги. По крайней мере, теперь его учитель не думает, что он один на этом поле боя политических оскорблений.

***

      Вскоре к ним завтракать спустилась Варшава.       Она была гораздо более помятой, чем её вчерашний оппонент, и было очевидно, что победа далась ей нелегко. Она в светские диалоги не вступала, только бурчала иногда на Москву, называя его облезлым котярой. Тот так же неохотно отзывался, без особой злости возвращая уколы в свой адрес.       Несмотря на постоянную историческую вражду, было очевидно, что сейчас они не были готовы всерьёз друг друга растерзать. Москва не напоминал о том, что Стефания управляет страной, которая стояла на краю пропасти, а она в ответ не напоминала каждую секунду о том, что он больше не имеет никакого столичного статуса.       Саше пани Стефания понравилась — она была простоватой, умной и прямой, как струна. На французском не говорила, сплетни не плела и время от времени ругалась, как сапожник, на действующую власть. Саше руку пожала механически, крепко, но без напускного фарса и скрытого яда. С Михаилом Юрьевичем чуть позже обсудили состояние земель, которые вечно между собой делили, как две сцепившиеся кошки, и на этом разговоры закончились.       Кажется, трезвая она не была такая шумная и скандальная, как вчерашним вечером. После завтрака быстро откланялась и сообщила, что до вечернего приёма будет занята государственными делами.       Следом за столицей поднялся и Януш — ему Стефания наказала провести гостям экскурсию.       Саша с интересом посмотрел библиотеку, внутренний двор и роскошную конюшню (тут у Саши откровенно потекли слюни зависти), после чего их сопроводили в сад. Михаил Юрьевич лениво повёл носом по свежему ветру, сладкому от запаха вянущих подмороженных цветов, и настроение его заметно улучшилось.       Погода стояла спокойная, безветренная, по-зимнему пасмурная и серая. В саду, где среди пышных вянущих кустов пряталась широкая тропинка, было невероятно тихо и сыро. Над цветами раскинулись бесконечные тучи, сужающие небо до сплошного полотна.       — Ян, будьте так добры, оставьте нас с Александром наедине.       — Уже устали от моей компании?       — Не то слово, — Михаил прижал ушки к голове и капризно махнул рукой, будто отгонял надоедливую муху. — Пойдите вон.       Краков насмешливо поклонился и окинул Московского таким взглядом, что Саша на секунду насторожился: он не понимал, что же резко спёрло ему дыхание — злость или обжигающая ревность.       Михаил Юрьевич двинулся вглубь вянущего цветочного лабиринта, махнув хвостом так, чтобы Романов немедля за ним последовал.       — Вы с ним — давние друзья? — Саша нагнал учителя и обеспокоенно заглянул в его светлые глаза. Тропинка была достаточно широкая, чтобы они могли идти рядом, почти касаясь плечами.       — Ещё чего, — оскорблённо зашипел Москва. — Последний раз во времена Смуты с ним виделся и не видел бы его ещё столько же. Видал, какой пёс? И поухаживать рад, и кланяется, а на деле загрызёт, стоит мне обессилеть. Даже Варшава более сносна, чем он. Хотя бы не делает вид, что добра ко мне — если плюнет, то в лицо.       — А.       Саша закопался в себе: неожиданно вспомнились начальные уроки истории, на которых он обычно начинал дремать. О Смуте, польских гусарах и всяких Лжедмитриях. К горлу подкатил ком сожаления — как он вообще мог забыть и задавать глупые вопросы.       Михаил Юрьевич, изящно спрятав руку за спиной, отступил с тропинки, чтобы сорвать с замёрзшего куста алый цветок — он ещё не успел потускнеть и опасть с приходом холодов.       — Смотрите-ка, красная роза, — Московский с благоговением прижался носом к холодным лепесткам. Минута уязвимого восхищения прекрасным сразу же прервалась, и он торопливо вернулся на тропинку. Цветок остался зажатым в изящных пальцах; Москве так шёл этот цвет, что Саша не сдержал нежной улыбки.       — Какова ваша оценка их положению на политической арене? Что-нибудь успели уловить?       — У нас что, экзамен? — Саша тяжело вздохнул, расстроенный тем, что Михаилу вернулся его деловой тон. Но через секунду крепко задумался — какие-то мысли ему на ум всё равно приходили.       — Я же говорил вам, что необходимо всё улавливать на ходу, особенно когда вы на вражеской территории. Каждая секунда вашего правления — политическая гонка, вы же помните?       Саша надулся и закатил глаза, а Михаил Юрьевич ребячески щёлкнул его по носу. Смешно ему!       — Моя оценка проста: Краков — идиот и имеет на вас виды. Варшава хороша, видов никаких не имеет. Отлично пьёт и много ворчит, ничем не отличаясь от наших портовых матросов.       Саша повернул голову на учителя — Михаил сначала прыснул от его слов, а потом искренне рассмеялся, запрокинув голову и смахивая слёзы. Смеялся он красиво, звонко, обнажив бледную шею, заставив Сашу залюбоваться его весельем.       — А если серьёзно, то Краков сказал, что грядут тяжёлые времена для Речи Посполитой, — Петербург дождался, когда Михаил отсмеётся. — Мол, страна развалится из-за короля, а соседи тут же набегут делить.       — Что думаешь про позицию столицы?       — Она в безвыходном положении, но в её силах только ждать конца и надеяться, что её саму не разорвёт гражданская война.       Он умолчал о том, что один из первых приедет разбираться с тем, какой же кусок Польши отойдёт к его землям. Ему не было ни грустно, ни радостно — некоторые вещи просто должны были произойти.       На Сашину кудрявую голову по-отечески тепло легла ладонь Михаила Юрьевича в короткой ласке. Во взгляде читалось тёплое: «молодец, быстро учишься».       — Как бы ты поступил на её месте?       — Спросил бы у вас, что мне делать дальше.       Саша успел понять, как работают политические рычаги в самых верхушках общества — все и всё понимают и знают, но никто ничего не делает, потому что не могут. Так происходят перевороты. Так творится история на глазах, разламывая на части государства, сменяя устои и поворачивая в самые неожиданные развилки. Перед страшным монстром перемен бессильны даже столицы, живущие многие века.       Кто знает — может, даже сам король Речи Посполитой не хотел допускать такого горького исхода; но ему, в отличие от Саши, не у кого было просить совета.       Они прошлись молча ещё немного, и каждый размышлял о своём. Москва — о том, что наконец его подопечный становился осознанным юношей, а Петербург тревожился о словах Януша за завтраком. Чесался язык спросить, что же он имел ввиду.       — А что значит одержимость и безумие у столицы?       — Ты от кого такие глупости услышал? От поляков этих?       — Мне Януш рассказал, что такое бывает, когда столица не согласна с человеческой властью.       Выражение лица Михаила Юрьевича выражало крайнюю степень раздражения, но он терпеливо начал объяснять — точно такой же тон он использовал, когда разжёвывал маленькому Сашеньке математику:       — Такое случалось слишком редко, чтобы мы могли точно сказать, почему так случается. — действительно, кто станет документировать? — Самым ярким примером был Париж. Но этот расфуфыренный лягушатник точно нам ничего не расскажет о своём опыте: он, кажется, вообще всё забыл. По крайней мере, в последний наш разговор он понятия не имел о том, что натворил. Смею полагать, что несогласие столиц с режимами царей стоит им рассудка и памяти.       — Михаил Юрьевич… Скажите, а вас тоже накрывало безумие?       Московский остановился, и Саша тоже. Он заглянул в лицо учителя — прямо, не прячась, и заметил, что тот нежно улыбается ему глазами. Страшно было подумать, что эти светлые озёра, полные мудрости, тяжёлые от пережитого многовекового опыта, могли быть задёрнуты дымкой безумия.       — Вся моя юность была безумием, Александр. Если быть честным, то время вашего правления — это первый спокойный и безопасный период моей жизни, когда я начал отдыхать и перестал мучиться от кошмаров.       Он увильнул от ответа. Как обычно, когда дело касалось прошлого опыта Михаила Юрьевича, а не его города.       Не успел Саша об этом подумать и обидеться, как бледная ладонь учителя потянулась к его волосам, чтобы заправить ему за ухо непослушные кудри и оставить в волосах красную розу. Саше не шло, но он не смел отмахнуться от столь тёплого жеста.       — Пойдёмте отсюда, иначе замёрзнем ещё. Нам стоит подготовиться к приёму.       Значит, и на бессмертные столицы находится управа? Грозит ли это безумие Петербургу?       Эта жуткая мысль на секунду парализовала — мальчику показалось, что его ударили обухом по затылку, и он с минуту глупо пялился в спину уходящему учителю.       Нет-нет, этого просто не может случиться. Михаил Юрьевич ведь сказал — чтобы лишиться рассудка, город должен противиться идеям своего господина. Саша был детищем Петра, положившего начало династии Романовых — он знал, что их род всегда будет священным, и никто из них никогда не совершит ошибки. Власть Романовых была абсолютной аксиомой, в которую он будет верить, пока стоит его город, пока живёт империя. А она ведь всегда будет существовать, с их победами и союзниками.       Приободрившись, продолжая свято верить в свои идеалы, Саша быстро нагнал своего учителя.       С его головы упали несколько лепестков, утонув в грязи и слякоти, а он совсем и не заметил.