Одомашненный

      — Как думаете, Михаил Юрьевич, какая судьба её ждёт?       Саша забрался на широкий подоконник с ногами, уставившись в снежный февральский пейзаж за окном — зима в Вене в этом году была очень снежная, так что перед секретной конвенцией о разделе Речи Посполитой слугам пришлось расчищать снег на многие километры вокруг.       В огромном дворце окна на солнечной стороне были высокими, как в церкви, так что на их фоне даже подросший Саша казался совсем маленьким и тонким.       Михаил Юрьевич стоял рядом, привалившись бёдрами к краю подоконника и сложив руки на груди. Перед международными сделками он становился особенно серьёзен, будто боялся, что стоит хоть одному европейцу увидеть его улыбку — и всю его страну тут же перестанут воспринимать всерьёз. Его хвост был опущен и распушён, а уши с мягкими кисточками напряжённо ловили каждый шорох.       Но такой Москва казался Саше необыкновенно красивым.       — Самая ужасная, как я вам и говорил.       Саша очень боялся опоздать, но в конечном итоге они прибыли раньше всех, и теперь лишь ждали остальных участников конвенции. Екатерина настойчиво просила Сашу постараться и не опозорить империю перед влиятельными соседями, поэтому мальчик сидел как на иголках.       Он был даже рад, что Михаил Юрьевич старался нигде не отпускать его одного (не после завершения семилетней войны). Его поддержка сегодня очень бы пригодилась.       Правда, другие столицы косо смотрели на Сашу, который, являясь уже молодым прекрасным юношей, до сих пор хвостиком таскался за своим учителем. Самому Саше стыдно не было, он ловил эти моменты, пока мог без зазрения совести проводить большую часть своего времени рядом с Москвой.       Даже на чужбине рядом с ним было спокойно, будто с собой Саша брал мурчащий кусочек своего уютного дома.       Саша с любопытством приподнялся на подоконнике, когда увидел въезжающую во двор золотую карету с гербом Речи Посполитой. Оттуда вышла невысокая девушка с очень подавленным и расстроенным видом. По торчащим из-под меховой шапки золотым завиткам волос Петербург узнал в ней Варшаву.       Когда он увидел её впервые, она показалась ему немного сварливой, суетливой женщиной, чем-то похожей на Михаила Юрьевича — у них была схожая судьба униженных и отброшенных на край политической арены столиц, павших из-за лжи и предательства смертных.       Теперь она будто превратилась в его глазах в испуганную девчонку, ожидающую своего приговора. Глядя на её состояние, близкое к истерике, Саша понял: нет судьбы хуже, чем стать зависимым от власть имущих. Хорошо, что он был рождён править, и никакая другая судьба его не ждала до скончания веков.       На широкое крыльцо вышла Вена — по сравнению с поникшей Стефанией — высокая и гордая, и взглядом она приказала двум солдатам взять девушку под конвой. Та не стала сопротивляться, но по-варварски плюнула под ноги Софии, за что получила тычок пикой в спину.       Вену они все тут немного побаивались, Саше бы не хотелось, чтобы так свысока она смотрела на него.       — На этой конвенции вы будете говорить сами, Александр. — точно так же, не отрывая взгляда от развернувшейся перед ними сцены, приказал Михаил Юрьевич. — И принимать решения самостоятельно.       — Я думал, вы больше не доверяете мне решать самому, после того как я однажды вернул земли Пруссии.       — Тц. — Москва дёрнул ушами, демонстрируя раздражение. — Если и в этот раз вы вместо разделения сраной Польши каким-то образом отдадите хоть метр земли пруссам, я вас под домашний арест посажу и заставлю зубрить историю ещё несколько веков подряд.       Саше зубрить историю не хотелось, так что он для себя твёрдо решил не упасть в грязь лицом перед своими единомышленниками. Он твёрдо решил не только не уступать пруссам, но и оттяпать себе побольше разрываемой на куски Речи Посполитой.       Вскоре прибыл Берлин — последний участник собрания, тогда они наконец сели за один круглый стол. В середине разложили карту, как для составления военной стратегии, Саша не глядя сел с той стороны, где были расчерчены границы родной его сердцу Империи. Михаил Юрьевич сел справа от него, подобрав хвост.       Саша почувствовал щекочущее грудь пьянящее волнение — на самом деле ему нравились подобные мероприятия: может от того, что так он чувствовал себя важнее и взрослее, и своими руками приносил пользу своей стране.       В своей голове он уже представлял, как заберёт себе больше половины разделяемых земель, и все европейцы будут восхищены его гениальной разработанной стратегией, а потом он вернётся в Петербург, и ему скажут, что у России ещё не было столицы лучше него.       О, и конечно Екатерина Великая придумает в его честь новую военную награду! Какой-нибудь золотой орден с синими шёлковыми лентами, вот красота будет. Саша уже видел, как этот орден ему повесят на грудь, и Москва его похвалит и потреплет по волосам от гордости.       — Александр, снова в облаках витаете? — Михаил Юрьевич пихнул его в бок, вырывая из мальчишеских фантазий.       Саша бестолково похлопал ресницами, но быстро сообразил, что ничего важного не упустил — перед ним стояла всего лишь служанка с подносом. Петербург торопливо взял стакан воды, а перед Михаилом Юрьевичем поставили чашку горячего чёрного чая с сахаром. Берхард взял себе чёрный кофе, а Вена — крепкое сухое вино.       На лице этой пугающе холодной женщины мелькнула странная сжатая улыбка, когда она заметила, как Москва сделал глоток из своей кружки, но никто не обратил на это внимание.       Широкие двери распахнулись, конвоиры впихнули Варшаву, каждый из присутствующих обернулся на несчастную. Никто не хотел над ней измываться или злорадствовать, даже Москва, обладающий крайне дурным характером (Саше пришлось это признать) молчал, напряжённо навострив уши.       Девушка чинно села за стол, по обе стороны от неё стояли пустые стулья.       Секретная конвенция считалась открытой.       У Саши вспотели ладони от волнения, но по его мнению он держался не хуже остальных взрослых столиц — лучше всего у него получалось разговориться с Берхардом, ведь в тайне от остальных участников собрания, незадолго перед Венской конвенцией была ещё одна, в Петербурге, между Екатериной и Фридрихом. Саша чувствовал от него невидимую поддержку, потому смело вступал в споры и обсуждения, заведомо зная, что ничего не потеряет.       Боковым зрением он следил за языком тела Михаила Юрьевича — тот был спокоен, не перебивал своего ученика и время от времени одобрительно кивал и хмыкал. Соверши Саша какую-нибудь ошибку, его бы обязательно пихнули.       За окном всё не заканчивался снегопад, значит они не смогут отправиться домой сегодня же. Из-за погоды казалось, будто во дворце существовали лишь они впятером, решающие судьбу целых государств. Время тянулось медленно, с ленной лаской, но так было даже лучше — будто у Саши было больше времени на размышления.       Правым ухом Саша уловил странный звук, но он был слишком сосредоточен на монотонном монологе Вены, рассуждающей о польских солевых шахтах, которые она мечтала прибрать себе вот уже несколько веков.       Петербург в своей голове рассчитывал, стоило ли ему объединиться с Пруссией и напасть на Австрию, чтобы вскоре после раздела эти шахты у Вены отнять. Наверное, стоило, только он надеялся, что ему не придётся сражаться с этой пугающей женщиной врукопашную…       Но этот странный звук стал громче, и Саша разобрал в нём мурчание. Вена замолкла, уставившись на Михаила Юрьевича самым осуждающим взглядом.       Саша скосил взгляд, убедившись — и правда, мурчал Москва, но похоже он не до конца это понимал — он сделал последний глоток чая, расслабленно откинулся на жёсткую спинку стула, закинув руки за голову, да так и развалился, а его грудь продолжала вибрировать.       «Что это с ним» — подумал Саша. На всякий случай он проверил, правда ли его учителя угостили чаем, а не крепким ромом. Никогда раньше Михаил Юрьевич не позволял себе мурчать при ком-то постороннем, особенно рядом с людьми, с которыми предпочитал держать маску.       — Как вы себя чувствуете? — с сухой участливостью спросила София.       — Превосходно себя чувствую, благодарю за чай. — Москва игриво улыбнулся в ответ. — Не понимаю, что вы все такие напряжённые? Варшава, что с лицом? Что у тебя, страна развалилась?       Он заливисто расхохотался, она с убийственным выражением лица прошипела:       — Spalę cię, tępa suko.       Михаила Юрьевича это рассмешило ещё сильнее, его красивые скулы порозовели, глаза блестели странным возбуждённым блеском, а чёрные зрачки полностью закрыли голубую радужку. Саша испугался не на шутку, он взял в руки его чашку и поднёс к носу. Кроме запаха обычного сладкого чая он услышал ещё и тонкие чуть резковатые нотки валерьянки, и всё вдруг стало понятно.       Саша и раньше задумывался о том, что же будет, если Москве дать котовник или валерьянку, но никогда себе не позволял такой подлости.       Нева, налакавшись валерьянки, становился очень игривым и перевозбуждённым, а после дрых много часов с открытым ртом, и просыпался как гусар с похмелья — очень голодный и злой.       Вена была здесь хозяйкой, наверняка она или её слуги сделали всё это умышленно!       С одной стороны Саша был на неё зол, а с другой — всем в этой комнате ведь было интересно, как себя поведёт Михаил Юрьевич.       — Господа, раз уж у вас имеется один официальный представитель России, я, пожалуй, отлучусь. — Москва с грохотом отодвинул стул так, что он упал. Михаил не обратил на шум никакого внимания, он только театрально поклонился, и пошатываясь, ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Не со злости, а потому что не рассчитал силы.       Когда Москва их покинул, за столом раздались сдержанные смешки.       Саше захотелось за ним сорваться, но что-то неподъёмное придавило его к стулу — весь тот груз ответственности, который переложили ему на плечи. Почему до этого дня его успокаивало присутствие учителя рядом? Он ведь давно не столица, а Саше бы стоило уже взять себя в руки.       Москву вывели из сегодняшней игры таким подлым способом, но Саша почему-то совсем за себя не испугался. В конце концов, не его ведь прямо сейчас делят на три государства, верно?       Он уверенно прокашлялся, собираясь с жаром оспорить мечты Вены о чудесных солевых шахтах.

***

      Жизнь у Москвы сложилась так, что с валерьянкой и котовником он сталкивался всякий раз случайно и не по своей воле.       Впервые это случилось ещё в давнем средневековье, когда к Батыю на поклон прибыл какой-то странствующий писатель, и подарил ему парочку оберегов из свежих корней валерианы. Один из них передарили Есугею, а тот и бросил оберег у себя в шатре. Миша обнаружил его совершенно случайно, а потом шокировал весь лагерь, когда громко мурчал и катался по коврам, тёрся головой о подушки и мяукал. Как хорошо, что свидетели той сцены почти все померли, и некому было вспомнить.       Однажды, Пётр Алексеевич (царствие ему небесное), будучи ещё молодым юношей, ради шутки приказал горничным вшить ему в подушки пару листиков котовника, и обернулось это не меньшим позором.       Как-то раз так пошутила Камалия, но очень быстро об этом пожалела, так что старалась не напоминать, и валерьяночки больше не предлагала. Усвоила урок, после того как тащила вырывающегося мужа с бала, где он валялся на полу и требовал добавки.       Сейчас у него возникали подозрения, что ему капнули немного валерьянки только чтобы он оставил Сашку одного, а они, подлые европейцы, науськали его отдать им ещё своих земель. Или это было просто ужасной шуткой от Вены, и Москва обязательно учинит ей скандал, когда немного придёт в себя.       Идти ровно совсем не получалось, под ногами пол пузырился и казался опасно неустойчивым, так что пришлось держаться за стены или столы и ступать осторожно, виляя иногда из стороны в сторону.       Несмотря на это, Мише было невыносимо весело, забытое чувство пьяной эйфории утопило сознание. Ещё, как это бывало от мяты или валерьянки, стало очень жарко — сам не осознавая своих действий, он торопливо расстегнул мундир и сбросил его на пол, пока пытался вспомнить, в какой же стороне находились гостевые покои.       Однако и это не помогло, и пошатываясь, он скинул ещё и рубашку, оставив её где-то на лестнице. Теперь его направление можно было обнаружить по раскиданной одежде.       К моменту, когда Москва наконец обнаружил нужную ему дверь, на нём из одежды остались лишь белые тонкие подштанники. Какое счастье, что по пути ему не встретилось ни одной служанки!       Миша юркнул в гостевые покои, и пусть там было весьма прохладно (камин ещё не успели натопить), ему всё равно было душно. Рухнув на царских размеров кровать, застеленную красным бархатом, он торопливо сбросил с себя последнюю одежду, после чего переполз поближе к подушкам.       Они тоже оказались холодными, так что в попытках сбросить пекущий зуд, Москва потёрся щекой о подушки, застонав от облегчения. Потом потёрся всем лицом, после ушастой головой. Он закутался в тяжёлое холодное одеяло, зарылся весь в ворох подушек и простыней, и постарался из всех сил уснуть.       Его грудь всё равно вибрировала от громкого мурчания, но у Миши никогда не выходило хоть как-то влиять на этот процесс. Он взбешённо зашипел, раскидал подушки, перелёг на ещё более холодный пол. Приложился к пыльным доскам щекой, но и этим остался недоволен. О, лучше бы он был вдрызг пьяный, чем под валерьянкой.       На секунду, заглянув под кровать, Миша подумал уснуть под ней, но быстро избавился от этой идеи — чай не котёнок уже (а когда был маленьким, он частенько забирался под сколоченную из досок кровать, чтобы до икоты напугать Митю).       Уснул Миша всё также на полу, пометавшись в шалой горячке ещё несколько часов. Он очень надеялся, что какая-нибудь незадачливая горничная не придёт затапливать камин и не получит себе тяжёлую душевную травму от вида обнажённого молодого мужчины.       Проснулся, правда, уже на кровати, кем-то заботливо укрытый: вот те на. В комнате было темно — значит, он проспал пару часов до вечера? Недурно, успеет к ужину, его как раз ужасно разъедал голод.       В камине догорали истлевшие дрова, подштанники и вся остальная растерянная по дворцу одежда обнаружилась заботливо сложенной на стуле у кровати. С лёгким чувством стыда Миша напялил нижнее бельё. Очень хотелось есть и придушить Вену своими руками (если это и правда была её вина).       Миша рассеянно застегнул на себе рубашку и как-то пригладил волосы, и только потянулся к мундиру, как в дверь вежливо постучали.       В комнату просунулась голова Сашки, а потом и он весь, с подносом в руках, полным еды. Миша готов был его расцеловать — какой же его мальчик бывает предусмотрительный!       — Вы наконец проснулись, Михаил Юрьевич? — радостно пролепетал Петербург.       — К сожалению проснулся. Как прошло собрание? — сразу же переключился на деловитый тон. Голод голодом, а политические новости по расписанию.       — Всё хорошо, я не продал нашу страну пруссам. Только в конце Варшава пообещала нас всех придушить, но её вовремя оттащили гвардейцы. Вчера она уже отправилась к себе.       Миша его уже не слушал, он с удовольствием впился в суховатый кусок пирога — никогда в жизни он не ел ничего вкуснее.       Саша заботливо поставил на стул поднос и сел на край кровати, стараясь не придавить хвост Москвы.       — Подождите-ка, что значит вчера? — едва проглотив, Миша навострил уши. — Это что же, я сутки спал?       — Вы спали три дня. — пожал плечами Саша, но тут же оживлённо добавил, — Не волнуйтесь, я их всех за это отругал!