Вестник смерти

***

      Всё, чего хочется сейчас Арсению, это добраться до кровати и рухнуть туда без сил. Конечно, сходить в душ, навести в доме порядок и разобрать ещё завал на рабочей почте он в себе силы найдёт. Конечно, найдёт…              Антон бурчит что-то сбоку, ковыряя ногтями дверь машины, продолжает капать на мозги своей заботой, которую впору называть навязчивостью. Любой другой уже давно бы махнул на это всё рукой. А Антон продолжает к нему лезть.              Арсений лишь хочет очертить границы, хочет, чтобы к нему не лезли и не пытались даже кончиком пальца пролезть на его территорию, но Шастун либо невменяемый, либо необучаемый. Только вот злиться искренне на него у Арса никак не получается. Вообще.              В чувствах к Антону преобладают вина и жалость. И сквозящее в каждой мысли «я не смогу с тобой по-другому». Но Арсений знает, что сможет, только убеждает себя в обратном, чтобы в образе оставаться. И слишком страшно от того, что Антон видит, понимает, знает.              За день с кем угодно Арс устаёт не так сильно, как за день с Антоном. Потому что с ним держать лицо слишком сложно, потому что с ним всё чаще приходит в голову мысль наплевать на обещание, данное самому себе.              С Антоном ему слишком тяжело. Но это именно то, что нужно, то, что должно быть. Арсению должно быть тяжело. И должно быть больно, когда он хоть на секунду допускает мысль подпустить кого-то к себе ближе.              — Арс, ты меня слушаешь? — хмурится Антон, дотрагиваясь до плеча.              Арсений руку тут же стряхивает, сжимаясь внутри всем телом от того, как на самом деле хочется, чтобы рука задержалась подольше.              — Нет, Антон, я сказал, я больше не хочу разговаривать. А то, что ты, как всегда, плюёшь на то, что я прошу тебя делать, это уже не моя проблема. Я сказал, что не участвую в твоём разговоре? Сказал. Если нравится говорить с самим собой, ради бога.              — Я лишь… Ладно, — кивает вяло Шаст. — Спасибо, что подвёз. Пойду.              Арсений хочет спросить, куда. Разве Антон не собирался домой? Разве не должен валиться с ног от усталости? Он же сегодня с Арсением бегал по всему издательству, то скандаля, то улаживая какие-то вопросы.              — За продуктами нужно сбегать. Тебе что-то надо? Молоко, хлеб?              — Я в состоянии самостоятельно следить за своим холодильником, — фыркает Арсений, выбираясь из машины. — Или ты нынче курьером подрабатываешь?              — Мне за сигаретами с молоком только, мало ли тебе тоже что-то надо, мне же несложно занести.              — О, теперь ищешь повод, лазейку напроситься в гости?              — Сильно мне это сдалось, — закатывает глаза Антон. — Ещё раз спасибо, что подкинул. Пока.              Арсений не отвечает. Не прощается. С Антоном старается никогда не прощаться. Да вообще ни с кем. Плохая для него примета. И чтобы она в очередной раз себя оправдала, но в этот раз с Антоном, Арсений хочет меньше всего.              Нажимает на кнопку замочка на ключах от машины, уходит домой.              Все эти разговоры, взаимодействие с Антоном выжали из него последние соки. Надо добраться до дома и наконец выдохнуть. Арсений сегодня не спал.              «Знаешь, а может, и не бред. Может и доведёшь меня до самоубийства».              Арсений едва успевает прикрыть за собой дверь, как его ломает пополам. Дыхание сбивается, дрожь трясёт тело раскатами грома, предвещая страшную бурю.              Он только сползает спиной по двери, усаживаясь на коврик для обуви. И задерживает дыхание, глубоко вбирая полной грудью воздух в лёгкие.              Насколько его лёгкие здоровее Антоновых, если он занимается буквально удушьем, пытаясь успокоиться? А Антон пошёл за сигаретами, за новой пачкой, хотя только вчера у него была полная. Снова курит, как ни в себя, точно курил после вчерашнего разговора больше, чем обычно. Опять повысил дозу никотина.              Арсений зажимает пальцами рот и нос, когда шею начинают пробивать спазмы. Но всё-таки отпускает себя, делает глубокий вдох, не желая доводить себя до потери сознания.              Со вдохом приходит облегчение. С облегчением — злость на себя. Не должно быть, легче не должно быть.              Арсений сгребает себя в кучу, добирается до душа, а после него до компьютера. Разбирает почту около часа. Текст перед глазами размывается, буквы собираются в кучу, но Арс только протирает в сотый раз глаза и заставляет себя собраться.              В стену ровно у уха что-то стучит.              — Я купил лимонад, который тебе нравится! — доносится из-за стенки. — Их быстро расхватывают, так что я купил и!.. В общем, если хочешь занесу тебе! Хочешь?              Арсений прижимается виском к стене, прикрыв глаза. От усталой улыбки и тепла на сердце ему жжёт глаза. Потому что этого тоже не должно быть у Арсения.              — Арс, я знаю, что ты не спишь!              Интересно, с чего бы ему это знать. Ах, да, он же буквально пять минут назад переслал одну из статей по последней книге в рабочий чат. Ну, в теории мог уже и уснуть.              — Если ты думаешь, что я поверю, будто ты спишь, то ты ошибаешься!              — Жук назойливый, — шепчет Арсений себе под нос, не сдерживая улыбки.              Арс не знает, что делает, этот жест сам рвётся из него: просто прижимает ладонь к стене. Ковыряет коричневую рельефную шпаклёвку. За стеной… Антон за стеной сейчас, Антон для него за стеной всегда. Арсений сам сделал этот выбор, это необходимость.              Закрыв ноутбук, Арс уходит в спальню. Боль в груди не даёт быстро уснуть, но парочка задержек дыхания помогают с этим справиться.              Завтра суббота. Арсений выходные ненавидит. Он не понимает, что должен на них делать. На них он продолжает работать.              Антон тоже в каком-то смысле на выходных работает. Он никогда не упускает возможности поработать со снимками, которые не идут в итоговую версию книги. А после обработки добавляет их к себе на страницу инстаграма, которую использует в качестве портфолио.              Когда Антон рассказал об этом, у Арсения сжалось сердце. Потому что первой мыслью было: он собирается уйти работать в другое место. Но по факту оказалось, что Шаст подрабатывает фотографом в свободное время, устраивает людям фотосессии.              Арс не очень понимает этой моды, этой тяги людей запечатлевать себя. В целом, это было всегда. Богатые просили написать их портрет в разные эпохи, а сейчас, когда появилась возможность фотографировать, каждый может запечатлеть себя и оставить свою физиономию во времени, ведь интернет никуда исчезать не собирается.              Арсений не знает, понравилось ли бы ему фотографироваться. Желание попробовать есть, но… Нет, это не имеет никакого смысла.              Арс дотягивается до книги, которая всегда лежит у него на прикроватной тумбочке, их издание. И две закладки. Первая: фотография Антона, на которой он словил пусть и только спину, но всё же силуэт Арсения на фоне Охотского моря.              Антон тогда сказал, что фотография вышла красиво. С точки зрения фотографики Арсова фигура является акцентом или контрастом этого пейзажа, точнее должна быть таковой. Потому что Арс — человек, тёплый и живой, на фоне холодного и дикого моря.              А потом Антон добавил, что не чувствует его силуэт контрастом. Скорее нюансом. Потому что, да, внимание Арс привлекает на фотографии, но кажется… Слишком хорошо вписывающимся элементом в эту картину. И после этого добавил, что Арсений выглядит очень одиноким.              В тот день, после посещения моря, после этих слов Арсений пошёл трещинами. И дал себе в баре выпить, ослабил бдительность. И следующая закладка: фотографии того самого бара.              На этой фотографии совсем другие цвета: красный и оранжевый. Смотря на этот снимок, Арсений будто бы слышит музыку и шум, которые были в тот день. Вспоминает, как отогревались руки и грел изнутри алкоголь. При взгляде на эту фотографию Арсений будто заново слышит, как звучит их с Шастом смех…              Арсу тогда было хорошо. Слишком хорошо. Настолько, насколько нельзя ни в коем случае. Тем более рядом с другим человеком.              Сейчас Арсению больно. Но больно недостаточно. Должно быть сильнее, и затягивающийся в квартиру дым — отличная причина, чтобы сделать себе больнее.              Арс завязывает на поясе халат, выходит из квартиры и стучит в соседнюю дверь кулаком.              — Я сколько раз должен просить не курить из форточки? — шипит Арсений, едва дверь успевает открыться. — Мне в спальню тянет дым!              — Прости, у меня просто опять ручку балкона заклинило…              — Ну да, — фыркает Арсений. — У тебя вечно что-то да заклинивает!              — Можешь проверить, если не веришь, заклинило ручку!              — У тебя просто руки не из того места растут, вот и ломается всё в быту. Чтобы не курил больше из форточки.              — А где мне курить? — раздражается Антон. — Я курю каждый час, а иногда и чаще, мне всё время бегать под подъезд???              — Если тебя это так напрягает, то вообще не кури, — разводит руками Арсений.              — О, ну да, это так просто, — раздражённо смеётся Шаст.              — Если тебе не хватило ума изначально на эту дрянь не подсаживаться, теперь не жалуйся на неудобства!              — А я, наверно, от весёлой жизни курить начал!              — Мне плевать, Антон. От скуки, от разбитого сердца или мёртвого голубя, ты начал курить, это не значит, что теперь все должны под тебя подстраиваться. Мне не нравится этот запах, и я не обязан платить за квартиру, которая пропахла твоим дымом!              — А я не обязан платить за квартиру, где мне постоянно сосед на мозги капает!              — Ну так переезжай! Я только рад буду, даже коробки упаковать помогу!              — Сука, как бесишь…              Руки Антона ложатся на шею, скорее предупреждающе, чем с реальной угрозой. Они не сжимаются, не душат, не давят. Но Арсений пугается сильно, хоть и не дёргается, заставляет себя замереть на месте. Внутри скручивается что-то болезненно, пальцы охватывает дрожью.              — Всё настолько плохо, Антон? Зависимость уже на таком уровне? За сигарету человека придушишь?              — Ты не помогаешь…              — У меня нет такой цели.              — Я заметил, — кривится Антон, убирая от шеи дрожащие руки. — Ты меня убиваешь.              — Ты драматизируешь.              — Ты убиваешь во мне нормального, хорошего человека, — вздыхает тихо Антон, качая головой. — Я не могу так, Арс… Я целый день пытался, я бегал с тобой разбираться со всеми проблемами в издательстве, я терпел твои выпады остаток дня. Знаю, сам напросился к тебе в компанию, но, блять… Может, ты действительно говоришь правду? Может, ты просто последний мудак, которого я по своей тупой эмпатии пытаюсь оправдывать… На, — всовывает в руки бутылку газировки. — До понедельника, — выдавливает из себя Антон, захлопывая дверь у Арсения перед носом.              Арсений медленно добивается своего: Антон постепенно сдаётся, перестаёт искать в нём что-то хорошее, перестаёт его видеть. Арсений не хочет, чтобы он переставал.              Но так нужно.              Нужно ведь?              Да…              — Спокойной ночи, Шаст, — шепчет Арсений посреди пустой лестничной клетки, крепко жмуря глаза.       

      ***

             — В этот раз я не дам тебе напиться, договор? — усмехается тепло Серёжа при встрече в баре.              — Как скажешь, — улыбается Шаст, падая на соседний стульчик. — Немного странно видеть тебя снова.              — Из-за того, что прошлая встреча была буквально в другой части России? Или из-за того, что я, выходит, действительно существую, а не твоя пьяная галлюцинация?              — У меня не настолько серьёзные проблемы с алкоголем, — фыркает Антон, поднимая ладонь, чтобы обратить на себя внимание бармена. Делает тут же заказ. — Давай я тебя угощу, раз уж ты меня слушаешь в качестве психолога, но бесплатно. Что будешь?              — Безалкогольный мохито. Что? Я не пью.              — Э, ладно, — немного растеряно отзывается Шаст, дополняя заказ мохито для Серёжи. — И тогда в баре безалкогольное пил?              — Да, говорю же, не пью.              — А зачем в бары ходишь?              — Мне нравится атмосфера, люди, истории, — пожимает плечами Матвиенко, улыбаясь. — Твоя, например. Может, в ней появилось что-то новое?              — С практической точки зрения — нет. Он всё так же на меня фырчит, огрызается и посылает нахуй.              — А не с практической?              — Я узнал кое-что новое. Он сказал, что у него умерла мама, — вздыхает тяжело Антон. — Это может быть связано?              — Всё может быть связано, — неоднозначно тянет Матвиенко, кивая в благодарность бармену за мохито. — За тебя, — улыбается Серёжа, чуть приподнимая бокал в сторону Антона.              — За знакомство уж тогда давай.              — Одно и то же. Он сказал, в каком возрасте это произошло? Когда умерла мама?              — Сказал как-то… Типа почти сразу после родов, — кивает Антон. — Он её не знал. Не успел узнать. А с отцом никаких отношений не было.              — Есть мнение, что дети, растущие в неполной семье, потом перетягивают травму от недостатка внимания одного из родителей в личные, романтические отношения.              — У нас нет романтических отношений, это во-первых. А во-вторых, как быть, если речь не об одном родителе, а сразу о двух?              — Ну кто-то же его растил, — многозначительно вскидывает брови Серёжа. — Кто-то занимался его воспитанием, обеспечением.              — Отец мог заниматься таким и без формирования доверительных отношений.              — Мог. Но тогда в человеке, каким я вижу Арсения, осталось бы чувство долга. И была бы досада от чувства, что долг не выплачен тому, с кем он теперь не хочет иметь ничего общего. Или даже вина от этого.              — Но в нём нет… Кстати, насчёт вины, — резко хмурится Антон. — Я рассказал ему историю о дедушке, своём дедушке, у него была болезнь Альцгеймера, я рассказывал ему, и он сказал, что «знает, каково это чувствовать вину по причине чьей-то смерти».              — Сочувствую твоей утрате, Антон.              — Спасибо, — ломано улыбается Шаст. — Но это было давно, а я… Я не это хочу понять.              — Он как-то потом уточнил, что имеет в виду?              — Он уточнил, что, может, я чувствую себя виноватым за то, что недостаточно провёл с ним времени или что-то такое. Но… Блять.              — Что «но»?              — У меня было ощущение, что это уточнение специально для меня. Что он знает это чувство, но не в контексте того объяснения, которое дал мне.              — И ты уже что-то придумал?              — Его изначальная формулировка… Звучит так будто бы кто-то реально умер из-за него.              — Умереть кто-то мог из-за него только в том случае, если он своими руками этого кого-то убил. Всё остальное — несчастный случай, совпадение, но не больше. Мы любим обвинять себя в чём-то, думать, что не поступи мы вот так или сделай вот это, всё сложилось бы по-другому. Но на деле всё не так. Мы не видим будущее, винить себя за подобное не нужно.              — Ты точно говоришь об Арсе, а не мне уже сеанс проводишь?              — Думаю, тебе тоже было важно это услышать, — мягко улыбается Серёжа, пожимая плечами. — Вы ведь не просто так начали об этом говорить с Арсением. Ты проецируешь свою трагедию на него, пытаешься найти что-то знакомое в его боли, но пойми, Антон, то, что болит у него, может оказаться тебе совсем чуждым, неизвестным. Поэтому ты до сих пор это и не нашёл.              — А может, всё потому, что он не даёт мне это найти? — обессиленно вздыхает Антон. — Ворвался ко мне посреди ночи, потому что я на кухне курил, а ему в спальню дым задувает.              — И часто он так вламывается?              — Бывает, — неоднозначно отвечает Шаст, качая головой. — Будто бы заняться нечем…              — И снова заставил себе нагрубить?              — Естественно.              — И ты снова не сдержался?              — Я пытаюсь! — оправдывается горячо Антон. — Я ему в шею вцепился. Это показатель. У меня терпение на нуле. Мне надо взять отпуск и свалить от него подальше, чтобы отдохнуть, а то в следующий раз могу не заметить, как сломаю ему шею.              — Может, взять отпуск и было бы хорошей идеей, но ты уверен, что всерьёз об этом задумываешься, а не пытаешься сбежать на эмоциях?              — Точно второе, — вздыхает тяжело Шаст, сдаваясь. — Я не могу сейчас взять отпуск, у нас работа над книгой в разгаре.              — Значит, придётся повременить и постараться не придушить его к концу работы, — улыбается успокаивающе Серёжа. — А как он отреагировал, когда ты взялся за шею?              — Испугался… Но продолжил выводить меня из себя.              Антон рассматривает с минуту о чём-то думающего Серёжу. Он кивает медленно головой, плавно двигаясь глазами по барной стойке.              — Что ты думаешь? — не выдерживает тишины Антон, заливая в себя полстакана виски за раз.              — Думаю, что тебе действительно стоит задуматься об отказе от алкоголя.              — А об Арсе что думаешь?              — Оно всё связано… Твоя жизнь, как бы это ни было печально, крутится вокруг этого человека. Всё, что с ним происходит, тебя либо мотивирует и радует, либо вгоняет в алкоголизм и заставляет скуривать по три сигареты за раз. Это не дело, Антон. Тебе надо отстраниться эмоционально, смотреть как бы со стороны, раз держать мысль, что Арсений специально себя тобой травмирует, не получается.              — Отстраниться? Ты сказал идти навстречу ему, быть честным, сближаться, наоборот!              — Я не говорю тебе начать его игнорировать, я говорю тебе не подпускать его слова к своему сердцу.              — Звучит очень просто, уже начал, — усмехается нервно Шаст, допивая виски.              — Ему не нравится то, что ты куришь?              — Что?              — Он против курения у тебя в целом или только в форточку?              — Да нет, он всегда на сигареты кривится, где бы я их ни доставал.              — А алкоголь?              — И алкоголь туда же.              — А ты замечал какую-нибудь разницу между тем, когда он бесится из-за, скажем, помятой рубашки и когда бесится из-за сигарет?              — Он злится в разы сильнее, — кривится Шаст. — Ему не нравится запах, видите ли. Пиво отвратительно пахнет. Сигареты воняют.              — А дело точно в этом?              — В смысле?              — Были ли случаи, когда он так же злился на сигареты или алкоголь, будучи на достаточном от тебя расстоянии, чтобы не чувствовать запах?              — Как он увидит за километр складочку на моей рубашке, так он, видимо, за километр и запах перегара может от меня почувствовать.              — А знаешь, Антон, я тебя сегодня угощаю, — улыбается неожиданно Серёжа. — Он тебя правда вывел, и я понимаю, я бы тоже взбесился, если бы кто-то со мной так общался, ещё и в личную жизнь лез. Похер, сегодня суббота. Отпуск взять не получится, а вот выпить и отпустить всё на выходных можно, — Серёжа подмигивает подбадривающе и подзывает бармена к себе, чтобы сделать ещё один заказ. — Я тебя подкину, если прям во все тяжкие улетишь.              — Тогда точно улечу, — усмехается горько Шаст, подтягивая к себе меню, чтобы лучше изучить список напитков.       

      ***

             — А я ей говорю: «Нет, мадам, сегодня я король вечеринки!», — заплетающимся языком почти что орёт на ухо Серёже Шаст, повиснув у него на плечах.              — Не, брат, ты сказал: «Съеби с пульта, пожалуйста», — посмеивается Матвиенко, вытягивая кое-как Антона из лифта на нужном этаже.              — Не говорил я так!              — Сказал, — настаивает с охриплым смехом Серёжа, волоча Шаста к квартирам в конце коридора. — Ключи где твои?              — В карма-а-ане?              — Ну так доставай.              Антон выкручивается в руках слишком резко, пытается почему-то левой рукой через спину залезть себе в правый карман джинсов, отчего закручивается в пространстве и тут же теряет равновесие.              Серёжа словить не успевает, только придерживает затылок грохнувшегося на пол задницей Антона от встречи со стеной. Но грохот всё равно на всю площадку.              — Мама во мне будет разочарована…              — Ты всего лишь пьян, — вздыхает Серёжа, пытаясь вытянуть из кармана Антона ключи.              — Какого чёрта тут происходит? — высовывается на площадку из своей квартиры Арсений. — О боже…              — Арс-с-с, я больше не курил на кухне, ты заметил? Правда у меня такая ломка началась в четвёртом часу ночи, а выходить не хотел и я сломал балконную дверь, — пьяно смеётся Шаст, вжимаясь затылком в стену. — Я жалок.              — В данный момент? Ещё как, — заключает Арсений, смотря на развалившегося на полу Антона, сжимая покрепче зубы.              — Знаете его? — нарочито удивлённо спрашивает Серёжа.              — К сожалению, — огрызается Арсений, крепче обнимая себя руками. — Вы его друг?              — Второй раз за жизнь его вижу. И снова в баре.              — Вот как, — холодно говорит Арсений, оглядывая Серёжу с головы до ног. — Что ж, можете идти, я с ним разберусь.              — Я обещал, что доведу его до кровати.              — Я сам доведу его до кровати, — шипит Арсений, вырывая связку ключей из Серёжиных рук. — А то, чувствую, завтра он проснётся в пустой квартире. Без телевизора и прочих благ.              — Это всё предрассудки из-за моей внешности? — вздёргивает брови Матвиенко. — Не обношу людей, не по кайфу.              — Серёжа обещал починить мне балконную дверь, — подаёт снизу голос Антон.              — Я инженер, — улыбается Серёжа, не отрывая взгляда от напряжённого Арсения.              — Ты же говорил…              — Говорил, что дверь тебе починю, — перебивает Матвиенко.              — А-а-а, у нас консп… конспра… консапраци…              — Боже, да заткнись ты, — не выдерживает Арсений, бросая злой взгляд вниз. — Можете идти. Придёте чинить дверь, когда он будет в состоянии выговорить хоть что-то.              — А с чего я должен верить, что вы его не обкрадёте?              — Он скорее сдохнет, чем что-то у меня возьмёт, — пьяно смеётся Шаст.              — Тут ты прав, — натянуто улыбается Арсений. — Уходите. Вы не внушаете мне доверия.              — А кто-то внушает вам доверие?              — Точно не вы.              — Да, дело не в доверии, — тянет, чуть щурясь, Серёжа. — Если кто-то хочет навязать ответственность, это не значит, что вы должны её на себя брать.              — То есть, оставить его на лестничной клетке? — вскидывая брови, усмехается Арсений.              — Я не про него. Про другое. Его тут не оставляйте, пожалуйста.              — Тогда ваше замечание было явно неуместно, вы тоже пьяны?              — Я больше ни грамма не выпью… Ни грамма, мам…              — Да помолчи ты или засыпай уже здесь!              — Вам за него больно, — подмечает Серёжа. — Но не так больно, как должно быть?              — Убирайтесь, иначе я вызову ментов, — шипит Арсений, прожигая Серёжу глазами.              — Спокойной ночи, — поднимая ладони в демонстрации своей безобидности, улыбается Серёжа. — Присмотрите за ним.              — Без вас разберусь.              — И вы не виноваты. Даже если все говорили, что это так.              — Убирайтесь, я сказал!              — Зря ты с ним так, — тянет Антон, когда на площадке остаются только он и Арсений. — Зря ты со всеми так… И со мной зря…              — С тобой я точно зря, — кривится Арсений, открывая Шастову квартиру. — Заползай.              — Не стану так унижаться, по-о-онял?              — А спать на площадке — это не унижение?              — Помоги мне подняться.              — Нет, Антон, если хватает ума допиваться до такого состояния, то и ползать хватит.              — Ненавижу тебя…              Арсений сжимает крепче в руке ключи, вдавливает зубцы в кожу.              — Мне плевать. Ползи в квартиру.              — Пошёл нахуй. Не хочешь помогать, не надо. Верни Серёжу.              — Ты этого Серёжу второй раз в жизни видишь! — шипит Арсений, пытаясь подтолкнуть Антона к двери ногами. — Ну же!              — Я никуда не поползу. Ик! Не хватало, блять, ещё на корточках перед тобой ползать. Пошёл нахуй. Муда-а-ак, — тянет Антон, махая перед лицом средним пальцем. — Думаешь, херовая жизнь это оправдание? Папочка не любил, кого любил, блять? Или в школе обижали, хах, как же сейчас похуй. Вот зачем я пью, понял? Мне похуй, почему ты такой, мне похуй, что у тебя болит. Мне вообще на всё похуй.              Арсений вздёргивает за ворот толстовки и буквально зашвыривает Антона, как нашкодившего кота, в квартиру. Проталкивает коленом глубже, чтобы закрыть дверь.              — В туалет. Два пальца в рот.              — А хуй твой мне в рот не взять? — огрызается Антон, растекаясь лужей на плитке своей прихожей. — Я сейчас даже не ненавижу тебя. Мне просто похуй. Пиздец как это хорошо…              Арсения трясёт. Сильнее, чем обычно, и задержка дыхания уже в третий раз не помогает. Только голова начинает кружиться от непостоянного притока кислорода. А эмоционально ничего не меняется.              Нет, только не снова… Он уже проходил это. Проходил, когда один метод изнашивается и перестаёт помогать, перестаёт быть действенным. Сейчас слишком не вовремя.              — Может, я, когда бухой, ловлю просветление на самом деле? Потому что так похуй… Так похуй мне должно быть на тебя всегда.              — Заткнись, Антон, просто заткнись. Завтра же сам будешь извиняться, краснея!              — Похуй. Что раньше, что дальше. Сейчас похуй. И почему ты? Почему, блять, ты?              — Я не собираюсь выслушивать твой пьяный бред, — резко качает головой Арсений, хватая за плечи и перетягивая Антона по полу к туалету. — Тебе надо прочистить желудок, а потом ополоснуться холодным душем. Сколько ты выпил вообще?              — Пока наливали, пил.              — Что ты делаешь? — сипит Арсений, приваливая Антона спиной к стене, усаживается на корточках напротив. — Посмотри на себя, тебе это не отвратительно? Я знаю, что отвратительно, Антон. Знаю, что завтра тебе будет дико стыдно, прекрати это. Это невыносимо!              — Если тебе это невыносимо, значит, я на верном пути, — пьяно усмехается Шаст. — На верном…              — На верном пути к циррозу печени! Ты себя убьёшь так, ты не понимаешь этого? Или тебе сейчас и на себя плевать?              — Да. Хотя знаешь, кажется, на себя мне давно плевать. Если бы не было, я бы и года с тобой не протянул. Не протянул бы на вере, что там что-то живое, — тянет Антон, врезаясь пустыми глазами в грудь Арсения. — Я точно просветлел, да, хах, там ничего нет… Даже камня, у тебя пусто в грудной клетке.              — Заткнись…              — Ни души, ни сердца. Как у Железного дровосека. Ему только масло подливай, чтоб не ржавел, а больше и не надо. Ему только работать-работать-работать. Ни друзей, ни любви, ничего, только топор и деревья!              — Заткнись, Антон…              — Просто грёбанный робот. А я псих. Это же как влюбиться в микроволновку, — смеётся сдавленно Шаст. — Да, я поехал головой конкретно… Если микроволновка будет говорить «доброе утро», это не значит, что у неё душа есть. Я спятил, видимо, правда, допился… Никто бы в тебя не влюбился в своём уме. Я не в своём. Конкре-е-етно не в своём уме. Ты пустая фотография, Арс. Просто металлическая плита однотонно-серого цвета. Ни акцентов, ни нюансов, ни контрастов.              — Может, тебе всё равно сейчас, но не будет потом, поэтому заткнись.              — Какая разница, что будет потом? И уж тем более какая тебе разница, что будет потом со мной?              — Мне на тебя не всё равно.              — Я знаю, — смеётся раздражённо Антон. — Кто ж так пиздато фоткать будет, если я сдохну, да?              — Да плевать мне на фотографии…              — Боже, Арс, не лицемерь, а. Срать ты хотел одинаково и на меня, и на всё, что со мной связано. Реально боишься, что убью себя из-за того, что наговорил? Отпусти и забудь, хуйня всё это. Тебе надо напиться, тогда ты поймёшь.              — Прекрати, — сипит Арсений, вцепливаясь пальцами в плечи Антона. — Так или иначе ты себя убиваешь!              — Похуй. Абсолютно. И тебе тоже. Но радует, что что-то типа совести в тебе есть. Значит, ты всё-таки не психопат. Значит, ты просто мудак, а вот это уже не радует.              — Тебе будет плохо завтра. Эмоционально плохо от того, что ты наговорил уже на данный момент. Поэтому заткнись, пожалуйста.              — Жалко, что плохо будет мне, а не тебе? Ну да, если мне будет стыдно, я буду пай-мальчиком, который всё стерпит и не получится об меня обжечься. Тебе невыгодно. А ты спросил у меня, хочу ли я, чтобы ты об меня обжигался? Не-е-ет, кто спрашивает у потухающих углей, хотят ли они снова загореться…              — Ты бредишь.              — Тебе больно, Арс? Сейчас? С таким мной? Который может жечь без зазрения совести? Скажи, что больно… Скажи сейчас, пока мне похуй.              — Замолчи… Пожалуйста, замолчи.              — Да почему? Какая разница? Это ведь то, что тебе нужно. Получите, распишитесь.              — Я не хочу, чтобы ты себя ненавидел! Я хочу, чтобы ты ненавидел меня! Понимаешь ты, или нет?..              Антон только усмехается шире, поднимая через огромное усилие взгляд к лицу Арсения. Усмешка сплывает с лица, как гуашь с листа под дождём.              — Что с тобой не так, — дрожащими губами шепчет Арс. — Любой давно бы оставил меня в покое, любой бы давно ушёл, любой… Что с тобой не так? Почему ты ко мне лезешь, почему продолжаешь всё это терпеть? Я не хотел делать тебе так больно, я не хотел, чтобы всё так далеко зашло, я не хотел…              Арсений зарывается в свои волосы пальцами, тянет волосы с силой, тихо шипя от боли.              — Я не понимаю, что должен делать конкретно с тобой, чтобы ты ушёл, но при этом не возненавидел себя или не навредил себе. Я не понимаю, почему со всеми работало, а ты такой упрямый идиот, скорее превратишь себя в калеку, чем отступишь. Я всего пару раз оплошал, всего пару раз, а ты в них вцепился намертво. Я не понимаю, что должен сделать, чтобы ты ушёл. Со всеми всегда работало, со всеми…              Арсений дёргается, чувствуя мягкие тёплые руки, оплетающиеся вокруг его плеч. И надо бы от этих рук отшатнуться, надо продолжать стараться оттолкнуть, потому что это важно, так нужно.              Шаст не понимает.              Но ничего не помогает. Ни задержка дыхания, ни удары по сердцу Антона, ни удары по своему.              Двадцать лет абсолютного одиночества и вечной игры на публику. Арсений устал. Чертовски устал. Как же он выдохся…              Арсений попросил бы себя убить. Но теперь не может, не после того, что вчера Антон рассказал о своём дедушке.              Арсений бы попросил выгнать себя из квартиры, но язык не поворачивается о таком просить.              Арсений попросил бы продолжить Шаста говорить, как ему на всё сейчас похуй, но объятия будут слишком заметным противоречием.              И вместо привычного «не трогай меня» из Арсения вырывается совсем другое. Новое. Рвущее сердце. Вырывается со слезами.              — Помоги мне.