Вестник смерти

***

      После очищения желудка и холодного отрезвляющего душа Антон не ложится спать, чтобы, как подобает ушедшему в отрыв алкоголику, отрубиться.              Нет, он сидит в нижней части собственной кровати и смотрит на спящего Арсения.              Когда-то мысли об Арсе в его кровати можно было бы назвать мечтой, ну или хотя бы желанием. И снова же, не про секс это, а про фантазии о том, что когда-нибудь Арсений не выдержит, раскроется, сбросит маску. И они смогут что-то построить, смогут, может быть, даже что-то попробовать. И Антон бы видел Арсения у себя дома довольно часто.              Они постоянно ночевали в одном номере, Антон знает, как Арсений спит, знает, как выглядит его силуэт под одеялом, как смотрится мерно движущаяся при вдохах спина. Иногда лёжа Арсений напоминал огромный сугроб, иногда каменную глыбу.              Сейчас Арсений напоминает гору обломков разрушенного дома. Он лежит в неестественной позе, сгибаясь будто бы крюком и согнув вообще все конечности под каким-то неправильным углом. Его дыхание не мерное и привычно плавное, а будто бы загнанное, тревожное и поверхностное. И лицо напряжено, будто бы во сне у Арсения что-то очень сильно болит. Наверняка, так и есть…              Антон не знает, может ли он лечь рядом. Не знает, проснётся ли завтра, если уснёт, с Арсом в одной квартире. Да, он надломился, попросил помощи, но это не значит, что с утра, проспавшись, он не сбежит.              Поэтому Антон закрывает дверь с внутренней стороны на верхний замок и прячет ключи. Жестоко, наверно, наверняка нарушает какие-нибудь права человека, но Антону необходима эта подстраховка. В этот раз Арсу не удастся сбежать, снова спрятаться в ракушку, а потом убеждать Шаста, что это был его пьяный бред. Они будут говорить.              Антон обещал быть рядом с настоящим Арсением, когда страшный особняк рухнет.              Рухнул.              Лечь с Арсением без его разрешения Антон не решается, уходит в гостиную на диван, но там лечь нормально не может, возвращается в спальню с диванной подушкой и пледом. И укладывается на ковре у кровати. Лучше, чем на диване.              Шаст старается уснуть, у него почти получается, как его будит тревожно участившееся дыхание Арсения. Шорох простыни и одеяла.              Антон всё-таки перебирается на кровать. Перехватывает беспокойные Арсовы руки, которые пытаются что-то расчесать на шее, даже скорее содрать. Чужие пальцы Антон сжимает в своих ладонях, а Арсений неожиданно жмётся во сне ближе, будто бы какую-то защиту почувствовал.              Продолжая одной рукой удерживать за пальцы, Антон поправляет на Арсении одеяло, а потом так и оставляет руку перекинутой через пояс. Эти объятия успокаивают и его, заснуть становится легче.       

      ***

             Утро начинается с, видимо, игры в гляделки. Потому что Антон, проснувшись, смотрит в глаза оставшегося лежать рядом Арсения уже добрую минуту, не моргая.              Мысленно Шаст уже поставил себе таймер до того момента, когда Арсений скажет, что ему нужно куда-то там идти. Но это не происходит. Ни после первого раунда гляделок, ни после второго и третьего.              — Чтобы сделать полный вдох, надо сделать протяжный выдох, — шепчет Антон, замечая, как Арсений задерживает дыхание. — У тебя зажата диафрагма.              — Что?..              — Ты задерживаешь дыхание, чтобы сделать потом глубокий вдох для снижения стресса. А так не можешь, потому что диафрагму мышцы будто бы зажали. Подсознательный трюк.              — То есть, моё подсознание, в отличие от сознательной части меня, всё это время занималось моим спасением? — вопрос без упрёка или насмешки, только тоскливая улыбка.              — Доброе утро, Арс…              Арсений даже после ночи сна выглядит выжатым лимоном. И улыбка у него слишком ломаная, но не напускная, а скорее вымотанная. Антон его видит. Снова может наблюдать за настоящим Арсением, которого любит, но теперь знает, что не нужно бояться того, что он сможет спрятаться. Стены страшного особняка, ракушка или маска — всё, за чем Арсений от него прятался, всё треснуло ночью. Всё рухнуло. Быстро отстроить не получится.              — Я рад снова тебя видеть… Тот Арсений, в общем, стоило его терпеть, чтобы снова увидеть тебя.              — Перестань говорить так, будто у меня раздвоение личности.              — У тебя не раздвоение, у тебя скрытие личности. Зачем?              — Так нужно, — прикрывая глаза, тяжело вздыхает Арсений.              — Ты в федеральном розыске?              — Нет, — тихо смеётся Арс, открывая глаза, чтобы встретиться взглядом с Антоном. — Мне плохо, — со сходящей улыбкой шепчет Арсений. — Мне слишком плохо, Шаст… Недавно ещё и тело начало болеть, везде, всё…              — Это хроническая усталость, мы с Позом тебе говорили, ты не в порядке, Арс.              — Но я ведь так долго держался… Так хорошо держался.              — Ты был конченным мудаком, Арс.              — Я знаю… Так и было задумано, — выжимает из себя горькую усмешку Арсений.              — Задумано? Для чего?              — Ты так долго искал этого разговора, по душам, с настоящим, живым человеком… И вот я здесь, перед тобой, и неужели ты хочешь потратить это время на выяснение чего-то подобного?              — А что нам делать, если не выяснять?              — Целоваться? — грустно улыбается Арс, встречаясь с Антоном глазами. — Ты же хотел.              — Арс… Поцеловать я тебя всегда успею, а вот поговорить… Ты выработал во мне херовую уверенность, мол, время этого момента слишком ограничено. Выйдет время и вернётся конченный мудак. Мне слишком страшно сейчас упустить хоть секунду.              Арсений поднимает взгляд к потолку и молчит. Только дышит глубоко, бегая глазами по штукатурке и лампе.              — Что ты делаешь?              — Упускаю секунды, — шепчет Арсений. — Тогда я должен буду вернуться к тому состоянию, когда могу снова делать так, как надо.              — Арс, прекрати, это не «как надо», — ловя Арса за щёки и поворачивая его лицо к себе, тараторит Шаст. — Убивать в себе эмоции, переводить всё в раздражение, отпугивать всех от себя из-за какого-то заблуждения — это не «как надо».              — Это не заблуждение.              — Скажи мне, о чём именно мы говорим, и я найду способ доказать тебе, что заблуждение, — умоляет Антон, вжимаясь лицом в грудь.              А за ней — сердце. Бьётся испуганной раненой птицей, истекает кровью.              — Ты просил помочь тебе, я хочу, но я не знаю, как и с чем. Ты должен сказать.              — Я должен уйти.              — Я не отпущу, квартира закрыта, я не скажу, где ключ.              — То есть, ты меня похитил?              — Условно. В целом… Да. Но это не важно.              Арсений смеётся тихо, и Шаст улыбается вслед за ним. Но недолго. Потому что после первых смешков у Арсения наворачиваются на глаза слёзы. Будто бы ему физически больно смеяться, будто это что-то страшное, Антон догадывается.              — Смеяться тебе тоже нельзя?              — Смех — это дофамин, эндорфин, это всё удовольствие… А всё, что удовольствие, то нельзя.              — Почему, Арс?              У Антона сердце болит на Арсения смотреть. На Арса в маске смотреть было куда проще, ничего не било под дых, ничего не кололо в сердце.              — Так надо.              — Для чего? Для чего это может быть надо? Что стоит жизни без капли удовольствия? Что стоит такого наказания, Арс? Пожалуйста, говори со мной, я не понимаю.              — Ты скажешь, что это бред. Скажешь, что так не бывает. А я знаю, что так, знаю, что бывает…              — Арс, ты начинаешь пугать меня, давай говорить прямо.              — Смысл? Ты мне не поверишь…              — Если это какая-то бессмыслица, то да, я и тебя ещё убежу в неё не верить, раз она так тебе жизнь портит.              — Со мной что-то не так, — выдавливает из себя Арс. — Со мной нельзя, Шаст, просто поверь на слово. Я так долго пытался тебя прогнать, оградить, со всеми работало… Ты правда очень мне важен, именно поэтому я должен прогнать тебя любой ценой, понимаешь?              — Нет, Арс. Не понимаю. Вообще ни черта не понимаю. Сейчас будет что-то по типу я «плохой человек» или «не умею строить отношения»? Или ты вампир, или что?              — Всего один день, — улыбается грустно Арсений, переводя слезящиеся глаза к Антону. — Давай побудем друзьями один день. Тогда ничего не должно случиться. Только один день.              — Арс, — у Антона голос истончается. Проклятая эмпатия, слишком не вовремя. — Пожалуйста, давай обсудим.              — Нет, лучше давай как настоящие друзья? Один день. Шаст, пожалуйста. У меня уже больше двадцати лет не было друзей. Шаст… Не плачь. Пожалуйста.              — Я хочу помочь тебе, — сквозь слёзы, срывающиеся с ресниц сипит Антон. — Но я ничего не могу сделать, я ничего не понимаю. Я действительно не понимаю, Арс. Мне от этого пиздец больно, я хочу помочь, но я вообще ничего не могу ни понять, ни сделать.              — Ты поможешь мне, если мы побудем этот день друзьями.              — Это так не работает!              — Про то, чтобы выплыть к Охотскому морю по реке Улкан ты тоже так говорил, помнишь? — утирая большими пальцами слёзы со щёк Антона, улыбается успокаивающе Арс. — И ничего, выплыли, справились. Помнишь, как яхту качало? Я так старался не рассмеяться в голос, когда ты с этой качкой пытался себе воды в стакан налить… Та часть меня… Ненавидит тебя за то, что ты постоянно приносишь в мою жизнь что-то хорошее. Ты слишком для меня опасен, но кончится плохо для тебя.              — Почему?..              — Ты не поверишь. Давай проведём один день…              — Один день? — резко усаживается в кровати Антон, обречённо взмахивая руками. — Один день друзьями. То есть, целый день я смогу видеть тебя таким, видеть тебя настоящим, наверняка это будет охуенный день, а потом… А потом всё это заново? — осипло спрашивает Антон. — Что этого стоит, Арс? Что? Объясни же мне!              — Ты. Ты этого стоишь, Антон.              Шаст вообще ничего не понимает, смотрит на Арсения с ещё большим недоумением, чем до ответа. Антон ничего не понимает. Но может… Стоит провести этот день с Арсением, провести его так, как он хочет, и тогда откроется много чего нового? Тогда Арс станет ему более понятен?              Сам не заметил, как сжал в пальцах Арсово плечо, а едва понимает, хочет тут же руку убрать. Потому что Арсению не нравится, когда его трогают, потому что он не тактильный, в отличие от Антона.              Арсений приваливается боком к нему.              — Тебе… Тебе не неприятно?              — Мне хорошо.              У Антона в глазах — вселенское сочувствие.              Он обнимает Арсения, прижимая двумя руками за плечи к себе. Арс шипит тихо, будто бы даже это для него крайне болезненно, будто только от объятий его изнутри ломает.              — Всё хорошо, — шепчет Антон, сжимая пальцами худое плечо.              Наверно, в этом для Арсения и проблема, наверное, от «хорошо» ему и больно. Но это убеждение, которое Антон, даже не зная его сути, всё считает заблуждением, можно заставить Арсения забыть. Хотя бы на этот день.              Сегодня надо Арса от ядовитой пыли рухнувшего особняка спрятать. Антон с этим обещает самому себе справиться.              — Я бы просидел с тобой так целую вечность…              Слышать такое от Арсения было где-то на грани мечты. Но сейчас Антону больше больно, чем радостно.              — Сегодня гроза, — прижимаясь виском к шее, шепчет Арс. — Давай никуда не пойдём, а ночью погуляем.              — Даже если будет лить как из ведра?              — Особенно, если будет лить как из ведра, — улыбается Арсений, отстраняясь и заглядывая в глаза.              — Любишь гулять под дождём? — в ответ Арс только кивает. — А что ещё любишь? Кроме работы? Или её ты на самом деле не любишь тоже?              — Она бесит, но мне нравится, — пожимает нерешительно плечами Арс. — Но я даже в том, что мне нравится, найду то, что будет меня больно бить…              — Как со мной?              — Я не хотел делать тебя своим наказанием, Антон, — Арсений жмурится крепко, снова дыхание задерживает.              — Не надо, просто выдохни, долго, толчками, будто бы откашливаясь.              Неожиданно, но Арсений его слушает, и вдыхает глубоко, прикрывая глаза.              — Это больше не работает. Мне легче вдохнуть, но это не помогает взять себя в руки. Я снова потерял свой способ держаться нужного курса.              — А какие это были способы? И что за курс?              — Разрешишь мне что-нибудь приготовить на твоей кухне? — поднимаясь с дивана и утягивая Антона вслед за собой, спрашивает Арсений.              — Ты не очень хорошо ладишь с готовкой…              — Всю жизнь мне тот спаленный блин с Архангельска будешь вспоминать? — фыркает недовольно Арс.              — Ты спалил блин до углей, грея его в микроволновке. Такого таланта к кулинарии даже у меня нет.              — Я просто не разобрался с чёртовой машиной, — бурчит недовольно Арсений, проходя с Шастом на кухню.              Из-за микроволновки Антон вспоминает детально всё, что Арсению ночью наговорил, будучи пьяной скотиной. Арс был прав, сейчас дико стыдно и хочется извиняться до потери пульса. Особенно теперь, когда перед ним настоящий Арсений. Настоящий Арс, который появился уже ночью и выслушал от Антона кучу дерьма.              — Арс, насчёт ночи…              — Не надо, — обрывает Арсений, чуть морщась. — Не надо, — повторяет спокойнее. — У тебя были причины наговорить… Но не напивайся так, Шаст, пожалуйста. Это никуда не годится. Ты портишь здоровье, ломаешь себе жизнь. Алкоголь влияет не только на тело, но и на психику, не надо, Шаст.              — Я больше не буду.              — Даже когда я смогу вернуться к необходимому состоянию?              — Почему оно необходимое, Арс?              — Я пожарю яйца с беконом.              Может, Арсений и смягчился, а бегать от неприятных разговоров, резко сменяя тему, не перестал. И бурчит, и поучает, и избегает мата. В целом, выходит, у Арсения действительно нет никакого раздвоения личности, и Антон на самом деле Арса знает.              Знает эти плавные движения рук, знает задумчивый сосредоточенный взгляд и спокойное дыхание. Изменилось лишь то, что Арсений больше не пытается его от себя оттолкнуть, не грубит. Арсений, может, не договаривает, но он честный.              Настоящий.              Дело не в подсознании. Оно-то Арсения пытается спасти, пытается минимизировать тот ущерб, урон, который Арс себе вполне осознанно наносит.              Дело в каком-то убеждении Арса. И убеждение это заставило его составить какой-то свод правил, в числе которых те, что говорят, будто бы Арсению нельзя смеяться, быть счастливым и сближаться с людьми.              Или это всё-таки разные убеждения? Потому что есть наказание, а есть какая-то мысль, убеждающая Арсения, что что-то произойдёт, если он позволит себе сблизиться с человеком. Он отталкивает людей не потому, что не позволяет себе быть счастливым, а потому что так надо для людей. Знать бы, с чего Арсений это решил.              — Перестань думать. Давай разговаривать, пожалуйста, Шаст…              — Почему ты думаешь?..              — Не об этом. О другом говорить хочу.              — О чём?              — Не знаю, — хмурится озадаченно Арс. — Но не об этом.              Шаст ловит чужое запястье, переплетает с Арсением пальцы, внимательно следя за каждым изменением. Поначалу в глазах видно привычное спокойствие, почти равнодушие, такое же, как было у Маски. А потом будто бы лёд в глазах немного оттаивает. Арсений улыбается мягко и сжимает руку в ответ.              Видимо… Он всегда успевал отдёрнуть руку вовремя, чтобы не показать то, чего действительно хочет.              — Тебе нравятся прикосновения, да? — улыбается немного тоскливо.              — Я по ним очень скучал.              — Сегодня можно получить, сколько захочешь?              — Если это не будет наглостью и нарушением твоих границ, — чуть хмурясь, тараторит Арсений, замолкает, когда Шаст прижимает к себе, крепко оплетая руками талию.              Руки нерешительно ложатся на Шастовы лопатки, поглаживают осторожно плечи. У Арса очень мягкие, на самом деле нежные руки, будто бы и не пальцы, а перья сейчас по спине гладят.              — Если я не выпущу тебя из квартиры, мы сможем остаться друзьями дольше, чем на один день?              — Антон…              — Каждый раз, когда ты тянешь моё имя на усталом выдохе, у меня мурашки по всему телу.              — Приятные или нет?              — Не знаю… Кажется, больше приятные. Будто бы это что-то домашнее, родное. Семейное, я бы даже сказал.              — Я никогда не чувствовал в тебе ничего семейного и домашнего, — неловко говорит Арсений, отступая назад, когда бекон начинает громко трещать на сковороде.              — Странно, — давя в груди разочарование от такого ответа, улыбается Антон. — Мои друзья и знакомые часто говорят, что я уютный.              — А… Ну да.              — Ты чего?              — Просто, да, конечно, — Арсений смеётся коротко. Надломленно. — Семейно и по-домашнему — это же уютно. Да… Да, Шаст, ты уютный. Не смей плакать, — приказывает Арсений, тыча в сторону Антона лопаткой, видя, как уже навернулись на зелёные глаза слёзы.              — Я не могу. Я слишком эмпатичный. А тебе, блять, так больно и холодно, и я…              — Сейчас мне тепло, — отложив лопатку, ловит Антона за щёки, улыбается ему. — Более чем тепло, Шаст. Не надо разводить влажность, хорошо?              — А в штанах?              — Ты всегда так неуместно вставляешь эти шутки, — качает головой Арсений, тихо посмеиваясь.              — Прости.              — Не извиняйся, — улыбается шире Арсений, переворачивая вилкой бекон.              — Я не хочу, чтобы этот день кончался…              — Не думай об этом, — просит с грустной улыбкой Арсений, выключая плиту.              — Время от этого не остановится.              — Антон, — снова тихо на выдохе. — Пожалуйста.              Шаст сдаётся. Арсений прав, он слишком долго искал этой встречи, разговора с настоящим Арсом, слишком долго и горячо ждал нового разговора по душам, момента открытия чужого сердца.              И что он делает сейчас? Скулит побитым псом, глядя на еду, но не прикасаясь к ней в страхе, что она закончится.              — Пообещай мне, что я не делаю тебе хуже этим днём, — просит Антон. — Что это не новый твой способ себя наказать. Пообещай, что не отдаёшь себя, будто бы для того, что я тобой воспользовался в момент боли.              — И всё-таки как же много в тебе сентиментальной ерунды, — тепло улыбается Арс, щёлкая легонько по носу. — Мне хорошо, Шаст. И плохо от того, что хорошо. Но я не могу сейчас вернуться в свою крепость, вот… Считай, что прячусь в твоей до тех пор, пока моя не отстроится. Так что это я скорее пользуюсь тобой, Антон. Хоть и не так, как в последнее время тобой пользовался…              — Я буду очень рад, если вместо того, чтобы превращать меня в своё лезвие, ты воспользуешься мной как лекарством. Я совсем не против, Арс, я только за.              — И кто из нас в таком случае поступает жестоко?..              — Никто, — наконец расслабляется Антон. — Нам обоим это очень нужно.              — Да, правильный ответ, — кивает Арсений, накладывая яичницу с беконом по тарелкам. — Видишь? Я ничего не спалил.              — Молодец, — прыскает со смеху Шаст. — Но на обед давай всё-таки что-нибудь закажем.              — Ты так и не начал нормально питаться, да? — бурчит недовольно Арс. — Я сколько говорил про гастрит?              — То есть, ворчун это всё-таки не маска. Просто ворчун теперь домашний, да?              — Я не ворчу! Это вообще-то важно. Или тебе потом приятно будет по больницам кататься? С таким питанием ещё и алкоголизмом ты точно заработаешь себе какой-нибудь панкреатит!              Арсений напрягается ощутимо, когда Антон виснет у него на плечах, обнимая со спины и утыкаясь носом в затылок. Но и расслабиться себя заставляет довольно быстро, буквально за секунды. Такой контроль над телом и эмоциями Антона, если честно, пугает. Но вместе с этим испугом парадоксально приходит и облегчение. Если Арс действительно способен на такой самоконтроль, то всё, что было, было осознанно.              Чувствовать облегчение от того, что Арсений ведёт себя как мудак, чтобы всех оттолкнуть, тоже парадоксально. Но ведь это значит, что есть шанс убедить, донести до Арса мысль, что это не обязательно. А раз это было сознательно, то сознательно Арсений может и отказаться от этого.              — Что тебе нравится? — тихо спрашивает Арс, кладя аккуратно ладони поверх обнимающих его за плечи рук.              — Ты.              — Вот уж вряд ли, — фыркает недовольно Арсений.              — Но это правда. Не веришь?              — Не понимаю.              — Значит, у нас есть вещи, которые мы друг в друге не понимаем. Это нормально, Арс. И я уже объяснял тебе, почему ты мне нравишься, а ты не хочешь объяснять, почему считаешь, что отталкивать от себя людей необходимо. Но… Нет, я не заставляю отвечать, я хочу, чтобы сегодня тебе было хорошо.              — Спасибо, Шаст, — улыбается Арсений, прикрывая глаза.              Выдох тяжёлый срывается с губ, Антону хочется, чтобы Арс позволял себе так вздыхать чаще. Потому что это тоже выход эмоций, который Арсений себе обычно не позволяет. Это тоже подсознательный трюк для сбавления внутреннего напряжения.              — То есть, я тебе нравлюсь только из-за тех моментов, когда я оступился? Когда не смог быть таким, каким надо?              — Во-первых, Арс, не надо, я буду на этом настаивать. А во-вторых… Нет, не только это. Конечно, каждое воспоминание о тех моментах безумно греет изнутри, и началось всё точно с такого вот момента, а точнее… Наверно, всё началось в Цветущем Мысе. Когда от собак убегали. А может… Может, тогда я только понял, а началось раньше.              — И тебе что-то могло нравиться в том, кого ты видел не в эти моменты?              — Да, — улыбается Шаст, потираясь кончиком носа об Арсов загривок. — Мне, конечно, не нравится, как ты ко мне цепляешься, но когда я смотрю со стороны на твоё общение с другими… Мне кажется, что на самом деле всё по фактам. Взять даже наших верстальщиков.              — Не напоминай мне о них, — тут же кривится Арсений, вызывая у Шаста тихий смех.              Они перемещаются медленно за стол, Антон усаживается напротив, смотрит на Арсения, не переставая. Надо запомнить как можно больше…              — Да, подача информации грубоватая, конечно, но в целом ты же прав, когда разбираешься с чем-то по работе. И со мной по работе в целом тоже всё по фактам. Ну, в том, что касается практической части. Ты никогда не оскорблял мою работу, всегда был честен, просматривая со мной фотки. И ругал, и хвалил искренне.              — Ты считаешь, что я имею какое-то право тебя ругать? — вяло качает головой Арс. — Я не редактор, не начальство, я имею столько же прав судить твою работу, как и кассирша в продуктовом.              — Это не так, что ты говоришь? — хмурится Шаст. — Наши книги, они для тебя очень важны, каждая из них будто бы твоё детище, ты всегда прикладываешь к разработке издания столько сил, сколько никто не прикладывает.              — Я просто закапываю себя в работу, Шаст.              — Может, и так. Это отменяет то, что я сказал? Мы только на прошлой неделе съездили, а ты уже и тексты все передал, а потом ещё пять раз после редакторов перечитал. И макет модульной сетки разработал для первого раздела, да я не удивлюсь, если за вчерашний день и для второго уже. Участвуешь в вёрстке, проверяешь по нормам и чисто привлекательности то, что наши несчастные дизайнеры сделали.              — Фотографии всецело твоя гордость, — улыбается смущённо Арсений. — Ты делаешь снимки, ты потом доводишь их до красоты, ты работаешь с дизайнерами над картами и инфографиками. А прошлое издание? Ты же обложку в одиночку сделал, а это не твоя работа вообще-то.              — Мне просто было нечем заняться, сделал по приколу, а они одобрили, — смеётся тихо Антон. — Лишь бы не впрягли в эту работу на постоянную основу.              — Для тебя это будет перегрузом?              — Я не такой трудоголик, как ты. А что? Ты бы хотел, чтобы я занимался этой работой?              — Когда отдаю что угодно этим бездырям, не могу сидеть спокойно и проверяю их черновики каждые полчаса, — бурчит недовольно Арсений, ковыряя вилкой желток. — А когда за работу садишься ты, я могу выдохнуть… Я знаю, что будет сделано как надо. И та обложка… И правда была очень красивой. И первой с вставками другого материала.              — Эм, да, спасибо, — чуть краснея, бормочет Шаст. — Я просто кинестетик, мне трогать всё нравится, вот я и… Вот я и подумал, что было бы круто сделать обложку с какими-нибудь вставками. Я думал кожу и камушки, но Поз послал меня нахер с такими идеями.              — Слишком дорого, — кивает понимающе Арс, улыбаясь.              — Да.              — Всё равно вышло очень красиво, ткань и золотая фольга смотрелись очень гармонично. Но… Стой, то есть, у тебя изначально был другой черновик?              — Да, говорю же, хотел камушки и кожу, ну и более жёсткий переплёт соответственно. Позу понравилось, о-о-о-очень понравилось, но да, дорого.              — А у тебя остался черновик? Как это должно было выглядеть изначально?              Антон кивает чуть суетливо, вставая из-за стола, возвращается через минуту на кухню с ноутбуком и показывает Арсению изначальный свой вариант обложки прошлого издания.              — Очень красиво, жаль, что «Жемка» не такое богатое издательство, — улыбается широко Арсений, бегая глазами по экрану. — А у тебя есть какие-нибудь наши книги?              — Да… С Охотского моря и Цветущего Мыса…              Антон замечает в глазах ежесекундное понимание, от которого становится искренне неловко. Но одновременно и слишком хорошо. Если Арсений понял, почему именно эти книги, значит, понимает и то, что они для Антона значат. А может, значат для них обоих.              — У меня тоже есть книга с нашей поездки к Охотскому, — улыбается Арс. — Мне нравится пересматривать фотографии… У тебя снимки какие-то волшебные, живые. Когда смотрю на фотографию того бара, будто бы снова там оказываюсь. Чувствую запах, слышу музыку, шум посуды, наш смех.              Антон укладывается подбородком на свои руки, лежащие на столе. И смотрит. Смотрит на Арсения своими искрящимися глазами, пряча в ткани домашней толстовки улыбку.              — Но в этой же книге есть фотография, которая делает мне больно. И я перелистываю на неё, когда понимаю, что на снимке бара мне хорошо… Та фотография, где ты словил мой силуэт.              — Почему от неё больно? — хмурится обеспокоенно Антон.              — Я вспоминаю тот момент… Помню, как рассматривал море, стоя неподалёку от высокого обрыва, я был тогда не в лучших чувствах и мыслях, а всё вокруг будто бы поддавало драматичности тому, что происходило в моей голове. Моросило, сильный холодный ветер, я не прячу руки в карманы пальто, потому что от холода болезненно кололо. И так проще держать лицо… Я рассматривал синие волны и серое небо. А потом услышал щелчок фотоаппарата. А когда повернулся, ты уже рассматривал сделанный снимок. Ты не взял шапку, а на голове у тебя были настоящие джунгли и ветер это всё…              — Растрепал до безобразия, отчего ты взбесился.              — Нет… Я не… — Арсений сжимает крепко челюсти, отчего обостряются линии скул, жмурится болезненно. — Я посмотрел на тебя и подумал, что ты выглядишь слишком тёплым для этого места, а я будто… Будто там и должен быть. Тёмно-серое пальто у меня подходило по цветовой гамме, а твоя оранжевая куртка выбивалась пятном. Будто бы тебя из другой мозаики вырвали и поставили сюда. И я подумал… Подумал, что тебя не должно быть там. Не должно быть рядом со мной. Разозлился на себя, потому что подумал, что, не смотря на всё, я хочу, чтобы ты был рядом со мной. А так нельзя. И оттолкнул. Но ты никак не отреагировал, только сделанный снимок показал, сказал, что выгляжу здесь одиноким. Почему-то от тех твоих слов было очень больно, но не так, как обычно. Не привычно. Будто удар прилетел оттуда, откуда я его не ждал, застал врасплох, и я не успел закрыться.              — Поэтому ты выпил со мной в тот вечер в баре…              — Я дал слабину. Как сегодня.              — Но тогда ты исчез уже наутро, — чуть хмурится Антон, поджимая губы. — А сейчас ты остался. Я имею в виду… Прости, что продолжаю дробить тебя на две личности. Как мне лучше это называть? Надел маску?              — Не надо это никак называть, я в любом случае понимаю, о чём ты, — виновато улыбается Арсений. — Тогда было немного проще… Со сном всё-таки восстанавливались силы. Да и в целом было спокойнее. А сейчас всё это… Ты бил метко несколько дней подряд, эти твои разговоры и поход за шавермой, а потом ты приходишь пьяным после того, как я опять нагрубил и… Слишком много всего, а я устал, Антон, очень устал. И силы все уходят на то, чтобы блокировать другое, на тебя не осталось резервов.              — На что сейчас уходят силы? — обеспокоенно спрашивает Антон, ловя кисти Арсения в свои пальцы.              — Похороны, — тихо выдыхает Арс, прикрывая глаза. — Вся эта поездка в Омск, кладбище, отец. Всё это слишком подкосило…              — Зачем ты делал вид, что тебя это не касается, Арс? Почему не взял отгул?              — Потому что я хотел, чтобы это меня не касалось, — выдавливает из себя Арсений. — Я хотел, чтобы ничего не связывало с этим человеком эмоционально. Я ненавидел его, Шаст, ненавидел, понимаешь? А тут он мёртв и это… Так странно.              Антон пересаживается на угловой диванчик, придвигает в одно движение Арсения к себе, прижимая боком к своему, обнимает за плечи.              — Я сочувствую, Арс.              — Тут нечему сочувствовать, — продолжает упрямиться Арсений. — Мне должно быть всё равно. И мне будет всё равно, мне только… Нужно немного времени, немного сил, и я смогу действительно наплевать на это.              — Зачем?              — Затем, что он этого заслуживает, — Арсений тяжело сглатывает, теребит пальцами рукава тонкого свитера. — Меня с ним ничего не связывает. Ничего хорошего уж точно. И я выжгу его из своей памяти, мне нужно ещё совсем немного времени, и я смогу.              — А сколько ты уже пытаешься это сделать, Арс?..              Арсений опускает взгляд, замирает весь, уменьшается на глазах будто бы из-за того, что сгорбливается обессиленно. Привычный Арсений никогда не горбится.              — Я всё детство жил с бабушкой и дедом, а отца я видел только в те дни, когда он напивался в хлам и приходил к нам домой. Бабушка просила его понять, говорила, что он тоскует по маме, что ему больно. А дедушка после драки просто выкидывал его из квартиры. Я видел его только таким. И ты не представляешь, как было страшно в детстве, в целом… Но какой был ужас, когда он приходил к нам в тот момент, когда ни бабушки, ни деда дома не было...              — Арс…              — Ты знаешь, каково это, пытаться сдвинуть к двери шкаф, в пять раз больше тебя? Лишь бы не впустить кого-то в дом? Знаешь? Надеюсь, нет, надеюсь, никто не знает.              — Что происходило, когда он оказывался с тобой в доме наедине?              — Если я не успевал забаррикадироваться или спрятаться… Да ничего на самом деле… Он просто спрашивал, где дед, а потом уходил.              — И всё? Он с тобой не разговаривал? Не бил?              — Не бил, но мне всё равно было очень страшно тогда. Бить он начал, когда бабушка с дедом умерли и нам пришлось жить вместе.              — Как… Как далеко заходило?              — Не дальше, чем у других детей, растущих в таких же условиях, Антон, я в порядке.              — Ты не в порядке, Арс.              — Может… Не совсем в порядке.              — Совсем не в порядке.              — Перестань играться словами, это вообще-то моё поле боя, — улыбается зажато Арсений.              — Сварить тебе ромашку?              — Чай, в смысле?              — Хочешь суп из ромашки? — смешливо дёргает бровью Антон.              — Остряк, — фыркает Арс, закатывая глаза. — Я бы выпил ромашки…              Антон встаёт из-за стола, ставит кипятиться электрический чайник, закидывая в чашки пакетики ромашки. Арсению отводит свою огромную кружку, ему сейчас ромашки побольше надо.              — Он ненавидел меня. А я ненавидел его. Думаю, он бы тоже не плакал на моих похоронах.              — Арс, — ставя перед Арсением дымящуюся чашку, вздыхает Антон. — Я никогда не был в такой ситуации, так что никогда не скажу, чего-то вроде «понимаю, что ты чувствуешь», но…              — Но ты понимаешь, — улыбается Арсений. — Это твоя магия, Шаст. Когда ты узнаёшь причины, детали, ты действительно чувствуешь. Твоя эмпатия… Удивительный дар и проклятие в одно время. Ты можешь сопереживать кому угодно и действительно чувствовать то, что чувствует другой человек, узнав причины его чувств. Может, я пытался тебя оградить и от этого.              — «И»? А отчего ещё, Арс?              — Не надо. Пожалуйста. Не об этом, Антон, — снова просит шёпотом Арсений. — Ты поменял плитку над плитой?              — Правильнее будет сказать, что я заплатил, чтобы другие люди её поменяли, — тянет Шаст, почёсывая неловко затылок. — Та уже была засранная, да и старая. Узор стёрся, мне не нравилось.              — Так выглядит свежо, — улыбается Арсений. — Мне нравится твоя квартира.              — Спасибо. А своя?              — Нормально, — зажато пожимает плечами Арс.              — Тебе и жить в приятных для тебя условиях нельзя?              — Всё сложно, Шаст… Всё очень сложно, — вздыхает тихо Арсений. — Ты постоянно спрашиваешь, что мне нравится…              — Мне это важно. Интересно.              — А мне интересно, что нравится тебе. Кроме меня, — со смешинкой добавляет Арсений, едва Антон открывает рот. И тут же захлопывает.              — Мне нравятся животные. Фильмы. Музыка. Питер. Наша работа. Поездки по всей России. Даже те, в которых, казалось бы, и смотреть нечего. Нравится сидеть после дня с тобой в отеле, просматривая сделанные снимки. Нравится чай с ромашкой и орехи. Вообще все. Кроме бразильских. Нравятся тюльпаны и шмели, грозы и ливень. Финский залив. Нравится на его побережье находить кирпичи с буквами и собирать их в слова, оставляя кому-то тайное послание. Нравится думать, что ты всегда рядом, даже если через стену. Твои глаза и руки. И ещё…              — Ты кажется, снова переходишь на меня, — улыбается смущённо Арсений, кладя ладони на чашку.              — Не надо, горячее, — шепчет Антон, убирая бережно руки в сторону.              — В этом и смысл…              — Мы сегодня друзья, так? Друзья не дают такое делать, — строго говорит Антон, но строгость эта напускная. Арсений видит по обеспокоенному взгляду, чувствует в чуть дрожащих тёплых пальцах.              Антону тяжело, но он старается, справляется. Берёт в свои руки запястья Арсения и гладит большими пальцами, обводя косточку у основания большого пальца. Арс выдыхает тихо, чуть дрожаще. Его взгляд замирает в одной точке, плечи медленно опускаются.              — Твоя точка релакса?              — Видимо.              Улыбку сдержать не получается, но Шаст и не сильно старается. Он гладит медленно косточку, расслабляя Арсения до того состояния, когда по взгляду ясно видно, что в голове не осталось ни одной мысли. Перемещает одну руку к задней части шеи и гладит там, проходясь пальцами по коротким волоскам у ямочки на затылке.              У Арсения тяжелеют веки. Совсем расслабился. Этого Антон и добивался. Они сидят так ещё долго, Шаст гладит шею и запястье, продолжает Арсения расслаблять, может, даже лечить.              Когда эта релаксирующая процедура заканчивается, они находят чай уже остывшим…              — У тебя есть ещё какие-нибудь интересные картинки? — чуть охрипшим будто бы со сна голосом спрашивает тихо Арсений, кивая на стоящий на столе ноутбук. — Может, ещё какие-нибудь наработки? Черновики? Новые фотографии для портфолио?              — Много чего есть, — неловко пожимает плечами Антон. — Например, целая папка с фотками, где я словил в кадр тебя.              — Зачем? — тут же спрашивает Арсений.              И голос его почти испуганный, но по краснеющим щекам Антон понимает, что это не испуг, а смущение.              — Мне нравится, — улыбается Шаст. — Особенно те фотографии, где получилось словить у тебя какую-нибудь эмоцию. Правда, почти везде ты хмуришься, — Антон прыскает со смеху, а Арсений ещё сильнее смущается. — Хочешь покажу?              Арс ёрзает на месте, кивает сдержано, но в бегающих глазах заметно волнение.              — Я их никуда не выложу и никому не покажу.              — А ты снимал что-то такое?              — Конечно, в душевой каждого нашего номера устанавливал камеру, удивлён, что ты до сих пор не заметил, — закатывает глаза Шаст.              — Тогда почему никуда не выложишь? Если там есть хорошие снимки, то почему бы и нет? Чем больше у тебя будет на странице портретов, тем больше заказов на фотосессии. Я не против.              — Это личное, Арс. Фотки с тобой для меня — личное.              Арсений кивает, кажется, понимающе. Хоть и хмурится немного потеряно, но это привычно. Всё-таки нет никакого раздвоения личности у Арсения. Но и защитным механизмом это не назовёшь. Защитный механизм — это задержка дыхания или даже селфхарм. Херовый, самый херовый защитный механизм, но всё же он. Ведь именно с этим уходит боль и снижается давление на нервную систему, происходит выплеск эмоций.              А тут не выплеск. Тут направленное ухудшение собственной жизни. Всё-таки наказание? Или наказание и поведение, которое Арсений на себя напускает из какого-то своего заблуждения, так плотно переплелись с собой, что уже и не отличить?              Нет, не надо сейчас об этом думать. Надо просто быть сейчас с Арсом. Ему это нужно. Им обоим это нужно.              Антон открывает быстро папку на рабочем столе, это папка со всеми снимками в целом. Там лежат папки с названиями городов, в которые они ездили, на них Шаст не смотрит. Открывает папку «1. Моё». В этой папке тоже ещё несколько развилок, настоящая матрёшка. Здесь по папкам разбросаны сканированные детские фотки Антона и его семьи, лежат снимки с отпусков и всякая красивая фигня, которая приглянулась ему на улице.              Но сверху — папка, которая нужна. Папка «Арсений». Антон почти не краснеет, глядя на путь в строке выше: «Фотки — 1. Моё — Арсений».              — Сколько их тут???              — Э, ну, у нас же было много поездок… А работаем мы уже пять лет вместе и…              — Сколько их, Шаст?              — Чуть больше сотни. Но удачных едва ли десять наберётся! — будто бы в оправдание тараторит Антон.              Арсений молча забирает у него мышку, открывает первую фотографию, раскрывает в полный экран. Антон, кажется, не дышит, пока Арс просматривает фотографии одна за другой, листает, нажимая на стрелочку.              Антон точно не дышит, когда Арсений, будто бы из соображений удобства, прижимается виском к нему, буквально ложась на плечо. И точно не дышит, когда Арсений на просмотре одной фотографии тихо смеётся.              — Это Новокузнецк?              — Да.              — И я простужен, — улыбается тихо Арсений. — Вспоминаю ту поездку в кошмарах.              — Почему?              — Мне казалось, ты скоро схватишь меня за горло, лишь бы в меня сироп для кашля залить.              — Ты не хотел его пить, упрямился как ребёнок!              — Он был ужасным на вкус, попробовал бы сам.              — Да я потом и попробовал, у меня, когда мы уже вернулись, начало горло болеть, а потом и кашель появился.              — Я тебя заразил? — хмурится Арс.              — Может, ты заразил, а может, там было пиздец как холодно, пофиг, простуда обычная.              — Скорее всего, я тебя заразил… Ты постоянно был рядом.              — Всё в порядке, Арс. Поверь, я не в обиде.              Арсений опять весь сгорбливается, зарывается пальцами в волосы у висков, вздыхает тихо.              — Это ошибка. Мне надо уйти.              — Из-за того, что я три года назад подцепил от тебя простуду? Брось, Арс, перестань, — Антон старается звучать весело, храбрится. А на деле его трясёт изнутри. Нет, день ещё не закончился, день только начался. Стены не могли отстроиться так быстро. Арсений не может, это слишком жестоко.              — Тебе наверняка плохо после ночной попойки, голова, должно быть, раскалывается, а я тут с этим всем…              — Арс, прекрати, мне виднее, как я себя чувствую и как мне сейчас нужно. Пожалуйста, — просит тихо Антон, ловя за ладони. — Останься. До конца дня ещё много времени.              Шаст чувствует, как леденеет его сердце, когда на глазах возвращается привычный Арсений: черты лица будто бы обостряются и взгляд с привычным раздражением прожигает в Антоне дыру. Вот только когда Арсений пытается одёрнуть от него руки, что-то идёт не так. Снова уменьшается на глазах и припадает обессиленно лбом к плечу.              — Тебе нужно больше времени, ты ещё не отдохнул, — шепчет Антон, кладя ладонь на арсов затылок. — Ничего страшного. Надо дать себе восстановиться, Арс, это не так просто и быстро, как кажется. Хочешь что-нибудь посмотрим? Какой-нибудь фильм, — предлагает Шаст, гладя осторожно по осунувшимся плечам.              — Нет, — бубнит тихо Арс, не отстраняясь.              — Тогда просто пойдём полежим? Тебе ведь надо отдохнуть, чтобы ты смог снова вести себя так, как нужно, да?              — Не подыгрывай мне. Я не дурак. И не ребёнок. Не надо жалеть меня.              — Это не жалость, Арс, это сочувствие…              — Не сочувствуй мне, Антон. Я не хочу, чтобы тебе хоть на минуту стало так же больно, как мне. Не надо, не влезай в мою шкуру, отключи эмпатию. Я тебе нравлюсь, смотри на меня так… Смотри на меня, будто мы на свидании, а не на психотерапии, хорошо? — поднимая голову, прижимаясь щека к щеке, шепчет Арсений. — Пожалуйста.              Антон всё равно не может пока почувствовать боль Арса. Потому что не знает его заблуждения, не понимает того, в чём Арсений убеждён, зачем себя плохо показывает и за что наказывает.              За последнюю неделю Антон узнал об Арсении нового больше, чем за прошедший год. И это только начало. Но сейчас, в конкретно эту минуту, он сдаётся. Он не может применить свою эмпатию, не зная, чему эмпатировать.              Само определение слова эмпатия, если открыть в интернете, подразумевает знание контекста.              Эмпáтия (греч. “эм” — «в» + греч. “патос” — «страсть», «страдание», «сострадание», «чувство», «сочувствие») — осознанное сопереживание текущему эмоциональному состоянию другого человека без потери ощущения происхождения этого переживания.              Для сопереживания Антону необходимо знать происхождение переживания. А он пока видит только крупицу.              Но видит. Видит новые крупицы, видит Арсения.              Успеет ли Антон узнать всё, что нужно для полноценной эмпатии, до того момента, как Арсений остроит заново стены? Пока Шаст даже примерный ответ не может сказать. Пока он сдаётся под просящим взглядом Арса.              — Какие цветы тебе нравятся?