Дождливый город
10 февраля 2025 г., 12:26
***
— Нет, — неверяще тянет Антон, выпучивая на Арсения глаза. — Да-да, — смеётся тот весело, прикрывая внешней стороной согнутых пальцев губы. — Мне правда это нравилось. — И как долго ты этим занимался??? — Весь студенческий возраст, — улыбается Арс, смущённо опуская глаза. — У нас это называли «Театр страсти». — Так, не, подожди, я должен разобрать это на составляющие, — выставляя вперёд ладони, бормочет Антон. — Ты. Играл в театре, на спектаклях, где не было ни одной реплики… — Да, всё нужно было передать динамикой тела, именно поэтому на актёрах было мало одежды, мышцы — чем больше, тем лучше — должны были быть видны зрителю. — И ты с голым торсом играл любовь к какой-то тоже полураздетой дамочке на глазах у десятков зрителей??? — Ага, вот такая у меня была жизнь молодая, — улыбается ещё более смущённо Арс. — Это похоже на пантомиму, но ты должен показывать чувства не гиперболизированными эмоциями на лице, не за счёт жестикуляции, а за счёт вообще всего тела и при этом… В общем, это всё-таки другое. — Блять, сколько бы я мог сделать классных снимков… — Антон! — Арсений прямо на глазах вспыхивает ярко-красным, зажимает себе рот от собственного вскрика. Шаст только смеётся с этой реакции и реакции на свою реакцию. — Выложить твои портреты к себе в портфолио — тут ты не против, а вот если бы я снял, как ты играешь в театре тела… Стой, — резко хмурит брови Антон. — Только не говори мне… — Что не говорить? — хлопает непонимающе ресницами Арсений. — Ты там научился так контролировать эмоции? Там научился сдерживать тело??? — Нет, думаю, я попал туда как раз за счёт того, что уже это умел, но… Да, это стало хорошей практикой. — Отвратительной практикой, — тут же буркает недовольно Антон. — Но как тебя из театра перекинуло… Арс, как называется то, чем мы занимаемся? — с расплывающейся улыбкой, тянет Антон. — Мы рабы издательства, — трагично кивает Арсений, вырывая из груди Антона настоящий хохот. — В частности Стаса и Димы. — Я не хочу быть рабом Стаса! — Значит, увольняемся? — Я буду рабом Димы. — Я не буду в рабах у Шеминова! — Значит, мы оба в рабах только у Димы, — смеётся звонко Антон. — Но иногда мне кажется, что… Ты не думал, что Поз в рабах у Стаса? — Это уже не важно. Вассал моего вассала — не мой вассал, — фыркает недовольно Арсений. — То есть, Поза тебе не жалко? — усмехается Шаст, смешливо дёргая бровью. — Жалко, конечно, но я рад, что на его месте не я. — Жестоко, — тянет со смехом Антон. — Честно, — немного неловко пожимает плечами Арсений. Вот смотрит сейчас на него Шаст и понимает всё больше, что действительно нет никакого одного и другого Арсения: всё те же движения, всё та же мимика, только не грубит специально, пытаясь следовать своему правилу. Сняв с головы кепку, человек не перестаёт быть собой, просто остаётся без этой самой кепки. И кепка Арсения — напускная грубость, кепка, за козырьком которой он обычно прячет лицо. Но кепка где-то потерялась и теперь за козырьком не спрятаться. Антон не хочет, чтобы нашлась. Арсению без кепки идёт. «Не хочу, чтобы этот день заканчивался». Эта мысль звучит в голове уже в сотый раз, и не говорит её вслух сейчас Антон только потому, что сказал уже десять раз до этого. А Арс на него немного разозлился, потому что эта фраза не даёт отдохнуть, не позволяет заново отстроить стены. И Шасту бы говорить её без конца, чтобы удержать Арсения без маски подольше, но друзья, которыми они сегодня договорились быть, так не делают. Антон играет честно, по правилам. А тем временем час переваливает за два после полудня. И за это время Антон узнал столько нового, сколько и не мечтал. Мысль о предстоящей разлуке и злое желание того, чтобы Арс не смог восстановиться всего за один день, мучают на заднем фоне. Но Арсений всё понимает и улыбается мягко, будто бы снисходительно. Пусть и грустно на самом деле. За прошедшую половину дня Антон узнал немало. Арсений играл в театре тела, учился он, оказывается, на экономиста, куда его запихнул отец. Экономист по образованию, актёр тела в душе и раб издательства по сути. Антон правда пытается понять, как это всё вышло у Арсения так, потому что кажется слишком запутанным, а потом Арс говорит всего лишь «а сам-то?». И многое становится ясно. Антон получал образование менеджера, но не доучился. Пахал на самых разных работах, а потом ударился в фотографию. Поначалу как хобби, потом как заработок. Пока пахал во всяких кафешках в будни, на выходные приходили заказы на фотосессии. А с покупкой нормального фотика заказов стало больше. Фотошоп покорился, навыки работы с изображениями росли, с работы официантом в кафе Антон перешёл в одну косметическую фирму, где фоткал новую продукцию и оформлял с ней рекламу. А потом его заметили в «Жемке» и предложили работу. И вот он здесь. Путь у Шаста ничуть не проще, не прямее, чем у Арсения. Арс, оказывается, про него очень много знает на самом деле. Арс, оказывается, всегда его слушал. Арсу, оказывается, он тоже интересен и нравится. И когда доходит до этого открытия, Антон совершенно не понимает, что сказать в ответ и как теперь себя вести. — Не думай об этом. Всё равно не получится, Шаст, мне жаль. — Почему? — тут же. Обиженно и почти раздражённо. Но раздражение у Антона, как у ребёнка, у которого выдернули изо рта леденец. — Потому что мне нельзя. Так нужно. — Блять, да почему… — Нужно и всё. Просто поверь мне, — виновато улыбается Арсений, ломая руки. — Может, со мной не нужно? Может, у меня иммунитет? — К чему? — с горькой смешинкой спрашивает Арс. — К тому, отчего ты пытаешься меня оградить, вечно посылая нахуй! — От этого не бывает иммунитета. Ни у кого. — Блять, стой, — резко хмурится Шаст. — У тебя болезнь какая-то? Типа что-то заразное, поэтому… Нет, ты же не думаешь, что можешь заразить всех, даже случайных знакомых, а рычишь ты на всех… — Это не болезнь, Шаст. Можешь не перемывать после меня всю посуду кипятком. — Не смешно, — отмахивается, хмурясь, Антон. — Объясни. — Не буду. — Потому что я не поверю? Ты даже не пытался! — Шаст, не начинай, я же просил… — Ты только что сказал мне, что я тоже тебе нравлюсь! Что я тоже тебе интересен! И как я должен реагировать? Ты лишаешь нас даже шанса, Арс, — выходит слишком обиженно, но Антон иначе не может. — Завтра я стану привычным тебе и ты будешь даже рад тому, что нет никакого шанса… — Арс, я уже говорил, дело не только в тёплых моментах, когда, как это ты называешь, дал слабину. Твоя внешность, твоё мышление, твоё умение находить подход к работе, творческий взгляд, умение концентрироваться и даже твоя сдержанность… Антон не выдерживает, придвигается резко к Арсению, пытаясь поцеловать, но Арс дёргается назад резко, отворачивая голову в сторону. И слишком виновато смотрит из-под сведённых бровей. — Ты же предлагал с утра целоваться… — С утра я не понимал, что это для тебя значит, не видел, насколько важно, а теперь не могу, — едва слышно произносит Арсений, отодвигаясь. — Не получится, Шаст. Нельзя. Я себя не прощу. — За что? За то, что дашь себе стать счастливым? За то, что хоть попробуешь? За то, что скинешь со мной маску окончательно? — Ты не понимаешь… — Ты не объясняешь! Из груди всю обиду и горечь непонимания выбивает всего одно прикосновение: Арсений укладывает осторожно свои ладони у Антона на щеках, заставляет посмотреть себе в глаза. — Если я тебя поцелую, я потеряю возможность вернуть себя в нужное состояние, понимаешь? — Тогда целуй, — просит шёпотом Антон дрожащими губами. — Нет, Шаст. Если бы ты знал, ты бы понял, так лучше. — Но я не знаю. — Потому что я не хочу, чтобы ты знал, не хочу, чтобы эмпатировал, не хочу, чтобы чувствовал мою боль. Мы же так хорошо проводили время, зачем ты снова начинаешь? Не лезь сюда, Антон, у нас сейчас всё хорошо. — А потом мне будет пиздец как больно. — Надеюсь, достаточно, чтобы понять, что от меня надо дистанцироваться… — Всего один поцелуй, Арс, — зажмуривая крепко глаза, просит шёпотом Антон. — И ничего тогда у меня не останется… — Это слишком жестоко, — вздыхает прерывисто Шаст, утыкаясь лицом в Арсово плечо. — Слишком жестоко для нас обоих. И я не могу тебя обвинять, я только понять хочу, что за отрава в тебе сидит, заставляя думать то, что ты думаешь. Арсений приподнимает руки, давая Антону обнять себя вокруг груди, сам обнимает Шаста за плечи. Так правильно, так нужно, Арсений это знает. — Ты предлагал что-нибудь посмотреть. — Ты не хотел, — тихо отзывается Антон, вслушиваясь в ускоренное биение сердца. — Сейчас хочу. Давай закажем пиццу и посмотрим какой-нибудь фильм. — Какую пиццу хочешь? И какой фильм? — Я хочу выбрать вместе, — улыбается тихо Арс, прикрывая умиротворённо глаза. — Хочу, чтобы сегодня мы всё делали вместе. Даже выбирали пиццу и фильм. — Хочу, чтобы мы всегда делали это вместе. — Антон, — тихо, на болезненном вздохе. — Прости. Давай посмотрим меню на сайте, а пока будут везти, выберем, что посмотреть, да? — Да, — улыбается устало Арсений. — Так будет идеально. Для того, чтобы было идеально, Антону нужно другое. Но продолжать говорить об этом Арсению — значит, причинять ему боль. Меньше всего на свете Антон хочет этого.***
Фильм они неожиданно выбрали быстрее, чем пиццу. У Арсения какие-то заскоки на тему сыра и другой молочки, а у Антона недоверие к морепродуктам в пицце. Но в итоге они смогли найти вариант, устраивающий их обоих. Найти такой фильм оказывается проще, оказывается, у них схожие вкусы в том, что касается кинематографа. Шаста это слишком опасно греет изнутри. На двадцатой минуте фильма приходится поставить на паузу, чтобы выйти и расплатиться с курьером. Антон возвращается на кухню с горячими коробками, ставит их на стол, а потом отходит, чтобы снова спрятать ключи. Всё ещё боится, что Арсений может убежать. Продолжают смотреть фильм, но теперь с пиццей. И всё бы хорошо, всё было хорошо до момента, пока Арсений не подтягивает, отвлёкшись на фильм, рукава, чтобы спокойно брать новый кусок. А Антон тут же ставит на паузу и ловит за запястье, притягивая с холодящим ужасом руку к себе. Всё левое предплечье пестрит белыми тонкими полосками, Антон не берётся считать рубцы старых шрамов. — Это было очень давно, — тихо вздыхает Арсений, пытаясь забрать свою руку из Антоновой хватки. — Шаст… Это было почти пятнадцать лет назад, я больше так не делаю, всё в порядке… — Да в каком, блять… О каком порядке ты говоришь вообще? — Это один из старых способов, один из тех, что износился, — шепчет Арсений, тут же поджимая крепко губы. — Это помогало сбавить стресс от подавленных эмоций, помогало прийти в себя, чтобы на следующий день снова иметь возможность… Снова поступать так, как надо. — Что может этого стоить, Арс? Я не понимаю, — Антон жмурит крепко глаза, проходится пальцами по предплечью. Живого места нет. — Тебе надо к специалисту, Арс. — Я больше так не делаю. — Может, так больше не делаешь, но что-то же точно не так! Я не знаю, что у тебя в голове, почему это всё, зачем, но тебе нужна помощь, Арс, профессиональная помощь, понимаешь ты это, или нет?! — Это ты не понимаешь, Антон, — осторожно убирая свою руку из Шастовой хватки, качает головой Арсений. — Если окажусь у психолога, то меня попросту госпитализируют. — Вылечат, — сквозь зубной скрежет выдавливает из себя Антон. — То, из-за чего это всё… Это они не вылечат, не смогут, поверь. — Тебе может так казаться, ты можешь быть болен, Арс, а оттого твой мозг заблуждается и видит связь чего-то с чем-то, но это не есть реальность. — Если я болен. А я не болен, — настаивает Арсений, прожигая взглядом. — Я понимаю, что делаю. У меня нет галлюцинаций, голосов в голове. Я справляюсь со своей жизнью, со своей работой. В чём я не здоров? Антон качает опущенной головой, отказывается верить. Так или иначе, это какая-то болезнь, психическое расстройство, это не может быть сознательным выбором здорового человека. Калечить себя, не давать себе жить в удовольствие, наказывать себя и всех отпугивать — это не может быть осознанным решением вменяемого человека. — Тебе нужна помощь, Арс. — Я попросил её у тебя. — Но я не психиатр, я не смогу помочь так, как тебе надо! — Мне не нужна помощь психиатра, мне нужна помощь друга, — упрямится Арсений, сильнее хмурясь. — Это так не работает, Арс. Дружба. Любовь. Это всё не то. Этим голову не вылечишь. Тебе нужен специалист. — Мне не нужно ничего лечить. — Отрицание болезни даже в теории — уже мрачный звоночек! — Я не болен, Антон, я не псих, понятно? Это было вынужденной мерой, это был действенный способ. И долгоиграющий. Но я понимал, что я делаю. И понимал, как это ужасно, понимал, что больно. Но мне становилось легче. — Тебе же не должно становиться легче, Арс! — Нет, ты не понимаешь… Мне не должно быть легче, мне не должно быть хорошо с другим человеком. Когда я остаюсь наедине с собой, мне необходимо выпустить напряжение, чтобы держаться дальше. — Ты резался, Арс. — Я знаю. Я понимаю. И понимаю всё, что делал, понимаю каждый свой способ и знаю, как это херово. — Каждый свой способ, — повторяет глухо Антон. — Что ещё, Арс? Что ещё было? Как ещё ты выпускал напряжение после целого дня сдерживания эмоций? Кроме порезов и задержки дыхания… Что ещё, Арс? — Тебе же больно говорить об этом, Антон. — А тебе нет? — Мне не больно. Это было необходимо. Иначе я бы сорвался, иначе в один день бы убил себя или спятил. — Ты уже не в себе, Арс, раз говоришь, что резать себя было необходимо! — И всё-таки ты не понимаешь… — Заключим сделку, — шепчет Антон, жмурясь. — Расскажи мне, какие ещё были способы, а я на пока от тебя отстану. — На пока? — Ты же не думаешь, что я смогу совсем это из головы выбросить? Ты же меня знаешь, Арс. Думаешь, смогу от этого отмахнуться окончательно? — Не сможешь… Так зачем мне подливать масло в огонь? — Если не расскажешь, я буду додумывать сам, — твёрдо говорит Антон, смотря на Арсения, не моргая. — И бог знает, что я там напридумываю. — Думаешь, от того, что услышишь, станет легче? — Нет, но у меня богатая фантазия, так что если ты не расскажешь сам, я могу придумать кучу всякой мракобесной херни, которая будет хуже, чем действительность. Арсений сдаётся. Всё-таки у него чертовски мало сил и на оборону от Шаста его сейчас совсем не хватает. Арсений рассказывает. Все свои способы вывести из тела напряжение, скопившееся за день, чтобы на следующий повторить всё вновь. Начиналось с малого, а потом будто шло по нарастающей. Поначалу были щипки, хлопки по лицу вроде пощёчины. Потом этого стало мало, это перестало работать, Арсений начал себя кусать, а затем царапать кожу. Со временем этого тоже стало мало, но до порезов Арс не хотел доходить, а потому ещё долгое время искал альтернативы. Обжигал кожу, бегал до момента, когда ноги уже не могли двигаться. Но ко всему у Арсения со временем будто бы вырабатывалось привыкание. И этого становилось мало, и этого. А в один день всё перестало работать, а Арсений не спал от внутреннего напряжения третьи сутки. Вот тогда и попробовал впервые именно так: купил лезвия для заточки карандашей, сделал первый порез. И стало легче, но будто облегчение приходило больше со страхом, чем с болью. А когда этот способ стал понятен и Арсений знал наверняка, как резать, чтобы не задеть вену, когда это стало привычным, — перестало работать. И Арсений перестал. Легко бросил это. Потому что у него не было от этого настоящей зависимости, потому что уже не имело смысла и не помогало. А теперь Арсу перестало помогать кислородное голодание. — И что ты теперь придумаешь, чтобы выпускать эмоции после их подавления в течение дня? — тихо спрашивает Антон. — Разве ссоры со мной, те, что ты устраиваешь, разве они помогают с этим? — Они помогают переключиться, — блекло отзывается Арсений. — Помогают не чувствовать усталость, потому что грубость от тебя делает больно настолько, что… Адреналин и кортизол затмевают всё. Это не отдых, как с остальным, это скорее энергетик. — Я так не хочу, Арс, — качает обречённо головой. — Я не хочу быть твоим инструментом селфхарма, не хочу, чтобы ты получал от меня «энергию» или «отдых» в таком… В таком извращённом понимании. Я хочу заряжать тебя и расслаблять совершенно иначе. — Поэтому ничего и не получится, Шаст. — Разве ты сам не хочешь, чтобы всё было по-другому? — Хочу. Правда хочу. Но нельзя. Давай дальше смотреть фильм. Антон следит за тем, как Арсений снимает фильм с паузы, опускает рукав тонкого свитера и продолжает смотреть фильм, есть пиццу. Так будто бы и нет ничего страшного в том безумии, в котором он живёт каждый день. Антон бы так не смог. Никто из его знакомых так бы не смог. А Арсений может. А Арсений должен.***
— Я от тебя не сбегу, я же обещал, мы сегодня друзья, — улыбается успокаивающе Арсений, когда Антон стоит уже минуту, подперев собой дверь, молча и хмуро думая. — Я только переоденусь. Не идти же в домашнем гулять. Ну правда, Шаст. — Откуда мне знать, что ты не запрёшься просто в своей квартире? — Пойдём со мной, — легко предлагает Арсений, пожимая плечами. Антон смотрит на него ещё с минуту. Думает. В итоге сдаётся, вытягивает ключи из кармана ветровки, открывает, а когда Арсений входит в свою квартиру, держит за локоть, чтобы даже шанса на закрытие двери и оставление на лестничной площадке не было. — Что стало с твоим доверием, Шаст? — тихо смеётся Арсений, отходя в свою спальню, чтобы переодеться для вечерней прогулки. — Дело не в доверии, — буркает недовольно Антон. — Дело в том, что я не знаю, чего от тебя ожидать. — Знание того, чего можно ожидать от человека, и того, что на него можно положиться, и есть определение слова «доверие». — Хорошо, дело не в целом доверии, а в доверии к тебе. И надеюсь, для тебя это не будет обидным или шокирующим открытием, но тебе я не доверяю. — Было бы странно, если было бы иначе, с учётом всего, — вздыхает тяжело из спальни голос Арса. — А ты мне доверяешь? — В том, что касается работы, — однозначно. В том, что касается дурных привычек вроде курения или алкоголизма — абсолютно нет. — В смысле, в том, что касается вредных привычек? — хмурится непонимающе Антон. — Я не знаю, чего от тебя ждать, когда ты пьян или когда у тебя начинается никотиновая ломка. — Арс… Насчёт того раза, когда я тебя за шею схватил… — Не надо, не извиняйся. Я сам нарвался. За этим… За этим и пришёл. — Нужен был «энергетик»? — горько хмыкает Антон, разглядывая книги у Арсения на полке в гостиной. — Скорее нужно было напоминание самому себе. — Напоминание о чём? — Это… Сложно сформулировать в слова, — вздыхает тяжело Арсений, проходя к Шасту в гостиную. — Нормально так? — Ты и спрашивать, нормально ли выглядишь? — скептично вздёргивает брови Антон, хотя по большей мере прячет удивление. — Мне всегда это важно знать, — зажато отвечает Арс. — Знаю, что на все комплименты огрызаюсь, потому что так надо, но на самом деле мне важно слышать, что я хорошо выгляжу и… Нет, забудь, — качает он головой, неловко потирая шею. — Вряд ли, я уже запомнил, — смеётся тихо Антон. — Ты прекрасно выглядишь, Арс. Как и всегда. Ты красивый, классный. И одеваешься классно. А я… Не умею делать комплименты, — неловко смеётся Шаст, прикрывая лицо ладонью. — Чувствую себя тупым влюблённым идиотом. — Мы должны поговорить об этом. — Не должны. Твёрдо. — Не должны?.. Потерянно. — Да, Арс, не должны. Потому что я понимаю, знаю уже, что ты скажешь. Срастить в соответствии со всем, что я за сегодня услышал и узнал, несложно. Ты скажешь что-то вроде «тебе придётся найти себе кого-то другого», «мне нельзя рядом с другим человеком быть счастливым» и так далее по списку. Я знаю, что ты скажешь. И знаю, что мой мозг, мои эмоции так не работают. Бесполезно. Так что да, Арс, не должны. — Ты сможешь найти счастье с какой-нибудь прекрасной девушкой. Или парнем. Не важно. — Может. А может, нет. На данный момент меня интересует один конкретный мужчина. И интересует уже не первый день, да не первый год даже. Так что давай не будем говорить о том, что кто должен, кому кого любить и прочая херня, ладно? Я не против того, что тебе нравлюсь, вот и ты, пожалуйста, не будь. — Всё не так просто, Шаст, послушай… — Нет, это ты послушай. Ты сегодня мой друг, да? А с хуя ли мой друг тратит время единственного нашего честного дня на разговоры о том, что я должен его разлюбить? Друзья так делают? Хотя друзья из нас получаются со слишком уж большой натяжкой после всего, что было… — Я правда хочу… — Я знаю, Арс, я верю, я вижу. Но ещё я вижу, что в твоей голове сидит какая-то тёмная дрянь, которая не даёт тебе быть счастливым. Ты попросил не спрашивать больше об этом, а я прошу не просить меня тебя разлюбить. Окей? — Не нравится мне всё это… — А кому ж нравиться будет, — фыркает тихо Антон. — Пошли гулять? У нас осталось не так много времени, Арс… — Прости. — Если ты правда веришь в то, что так нужно, разве бы ты извинялся? — улыбается сквозь боль Шаст. — Я извиняюсь за то, что делаю тебе всем этим больно. Но так нужно. — Неужели это как медицинская процедура, Арс? Думаешь, она? Через боль, нежелание, чувство долга… — Пойдём гулять, Антон. У нас осталось не так много времени, — повторяет Шастовы слова Арсений. — Жестоко… — Необходимо.***
— Повёл нас гулять в дождь, — бурчит недовольно Антон, кутаясь поглубже в ветровку, прячет руки в рукава. А Арсений, идущий спереди в одной только промокшей уже насквозь майке, оборачивается к нему, идёт задом наперёд и улыбается, чуть жмуря глаза от льющихся по лицу с волос струек дождевой воды. — Зачем ты повёл нас гулять в дождь? — Классно же, — разводя руки в стороны, улыбается шире Арсений. У Антона несколько другое видение «классно», видимо. Но ему сейчас хорошо, даже под дождём тепло, потому что греет изнутри, потому что Арс невероятно тепло улыбается и дурачится совсем не по-взрослому. Привычный Арсений себе такого никогда не позволял. — Что ты чувствуешь? — громко спрашивает Арс, чтобы перекричать шум дождя. — Мокровато, а так нормально! — И больше ничего??? — А ты что чувствуешь? — почти что кричит Антон, хлюпая мокрыми кроссовками в попытке Арсения нагнать на мосту Фонтанки. Арсений останавливается на мостовой, упирает ладони в перила и совершенно неожиданно для Шаста качает головой, отряхивая волосы от воды, брызгая в том числе на Антона, который благополучно прятался под огромным капюшоном своего дождевика. — Свободу, — улыбается широко Арсений, вымокший до нитки. — И… В чём свобода? От чего? — хмурится непонимающе Антон. — От всего, — вдыхая полной грудью, прикрыв глаза, отвечает Арсений. — Посмотри вокруг. Те, кто в здании, не высовываются на улицу. А те, кто на улице, так торопятся спрятаться в здании, что не замечают тебя. — Так… Получается, свобода от людей? — изламывает всё ещё непонимающе брови Антон. — От их компании, от их внимания? — По крайней мере от тех, от кого ты его не хочешь, — улыбается Арс, глядя Антону в глаза. — Дождь был моим другом… С детства, — улыбка становится тоскливая, но остаётся тёплой. А Арсений только вглядывается в беспокойную воду Фонтанки. — Пожалуй, да, дождь — мой лучший друг. — Кажется, я ничего тоскливей не слышал. Это какой-то пиздец, Арс… — Нет, просто ты не понимаешь, что я имею в виду, — качает головой Арсений. — Дождь помогает, он будто бы прячет меня. От внимания тех, в чьём внимании я не хочу находиться. В дождь можно убежать, в дожде можно спрятаться… — От кого? — Я же сказал уже. От всех, от кого хочется. — Но от кого он прятал тебя в детстве, когда вы стали друзьями?.. Антон видит, как у Арсения блеснули глаза, видит, как быстро промаргивается, вжимаясь пальцами в мостовые перила. — Я не хотел делать тебе больно, — тут же говорит Шаст, крепко хмурясь. — Я знаю, Антон, — тихо, на выдохе. — Я знаю. Когда умерли бабушка с дедом, когда я переехал к отцу, — приваливаясь виском к плечу Антона, всё так же тихо продолжает Арсений. — Когда начались первые побойки, я пытался прятаться в доме. Надо было лишь вовремя заметить, что он напивается. И спрятаться. Но это было… Это слишком недолго работало, потом он начал находить. И чтобы не получать, я сбегал из дома. Но он всегда догонял меня у подъездной двери… Потому что она тяжёлая, и у меня не получалось её быстро открыть. А когда шёл дождь… Бабушка на первом этаже открывала дверь, чтобы клетка проветрилась якобы. И я успевал выбежать, а под дождь он не выходил, не хотел. И мне удавалось убежать от побоев. Поэтому дождь мой лучший друг, — кивает сам себе Арсений. — Антон… Не надо. Спокойный шёпот Арсения режет по сердцу. Антон так не может, не умеет. Для него каждый такой рассказ, даже от незнакомого человека, даже от нежелательного знакомого — неважно, каждый такой рассказ слишком больно бьёт. Но сильнее всего Антона бьют две вещи. В любом случае жестокость, но жестокость по отношению к двум субъектам. Шаста легко доводят до настоящих слёз истории о жестоком обращении с животными. И с детьми. Антон не понимает ни того, ни другого. Не понимает, какой конченной мразью надо быть, чтобы поднять руку на ребёнка, какой тварью надо быть, чтобы издеваться над животным. Антон никогда не поймёт. Слепая зона его эмпатии. В голове проскальзывают оправдания отцу Арса, оправдания по типу «он был пьян», «он потерял любимую женщину», «он был в горе и искал, на ком сорваться», «он не понимал, что творит». И всё же… Все эти оправдания гаснут на фоне всего одной картинки, которую нарисовало воображение, картинки, где маленький Арсений вздрагивает от звона бутылки, рвётся бежать из собственного дома, лишь бы не получить. А если не успевает, то терпит удары. Просто ребёнок… Нет, Антон не может оправдать, встать на место такой твари, не может понять того, кто, в какой бы то ни было эмоции, нашёл себе оправдание вести себя так с ребёнком. Со своим ребёнком. — Не надо, — тихо повторяет Арсений, утирая внешней стороной ладони слезу болезненного сострадания. — Не плачь. Больше… Это всё не важно. — Но ты продолжаешь прятаться в дожде… — Нет, сегодня я не прячусь, — качает головой Арсений. — Я знакомлю своего старого друга с новым. Антон едва сдерживается, чтобы не превратиться в грозовую тучку самому и не пролиться ливнем над Арсением. — Может, когда-нибудь ещё мы сможем устроить вот такой день, — тихо говорит Арс, вперившись взглядом в прорезающиеся сквозь тучи на горизонте лучи закатного солнца. — Солнце почти ушло. — Но до конца дня ещё есть время! Антону бы хотелось не звучать напуганным ребёнком, которого вот-вот заберут из места, в котором очень понравилось, полюбилось. Антону бы хотелось, чтобы они с Арсением могли бы вот так всегда, каждый день и узнавать о внутреннем мире Арса всё больше. Ещё капельку больше… Ещё немного времени. — Пошли по Новой Голландии погуляем, — ловя дрожащую, мокрую от дождя ладонь Антона, улыбается Арсений. — Посмотрим, что сегодня показывают. — Если показывают, а не какой-нибудь фрик со своими учениями выступает, — сглатывая ком внутреннего напряжения, кивает Шаст.***
На островце Новой Голландии сейчас не так много людей, но оно и понятно: только что был сильный ливень. И по экрану открытого под небом кинотеатра ничего не идёт, потому что на мокрой земле никто сидеть не будет. Хотя Антон бы подстелил свой дождевик, чтобы они с Арсением могли сесть и посмотреть один из старых фильмов, которые обычно тут показывают. — А нам туда можно? — несколько заискивающе усмехается уголком губ Арс, кивая в сторону огромной детской площадки в виде строящегося корабельного судна. — На детскую площадку??? — А где написано, что она детская? — Арс, даже не знаю… Хочешь растолкать пездюков на горке? Или стать их капитаном? — Думаешь, я бы вышел тем самым капитаном Крюком в мире Неверленда? — Нет, — вздыхает тихо Антон. — В моём воображении ты больше походишь на Питера Пэна, сбежавшего от мира взрослых в волшебную страну. По крайней мере сегодня ты в таком настроении, — улыбается Шаст. — Ну так что? Полезли? — Даже не знаю, Арс, там всё скользкое после дождя, а я от рождения ловким не был и… — О, я знаю, — смеётся тихо Арсений. — Кто ещё может за одну минуту врезаться в столб, порвать свою куртку и пролить на себя кофе? — Меня просто немного укачало, — фыркает Шаст, вспоминая момент, о котором говорит Арс. — Обычно всё не настолько плохо. — А как же тот случай, когда ты споткнулся о поребрик и грохнулся, не сделав и шага, выйдя из машины? — И тогда меня тоже укачало! — А когда просыпал половину сахарницы, потому что пытался отмахнуться от мухи? — Вот видишь, ты сам всё прекрасно знаешь, не стоит мне туда лезть, — качает головой Антон, сдаваясь. — Поскользнусь, закручусь на тросе и повешусь на нём же. — Я буду тебя страховать, — подталкивая Шаста в спину к кораблю, обещает Арс. — Не дам тебе на площадке повеситься. — Да не знаю, не хочу я, Арс, я… — Я тебя знаю, Антон, — улыбается мягко Арсений, оказываясь в минуту перед Шастом, в глаза так тепло заглядывает. — Ты часто отказываешься от чего-то, боясь облажаться, ты не уверен в себе, настолько не уверен, что даже попробовать не пытаешься. Ты упрямый в этом, начиная с новой еды, заканчивая вещами, в которых, как ты уверен, тебе не совладать по физическим показателям. Как было в кузне полгода назад, ты так упирался, боялся попробовать, потому что был уверен, что ковать что-то — тебе не потянуть. Но что в итоге? Получилось же всё. — Ты меня заставил… «Нужно для работы, Антон, хватит дурака валять». — Ну да, — неловко усмехается Арс. — Нам действительно нужно было это для работы, чтобы потом написать об этом, ну и фотографии сделать. Но мне было важно… Мне всегда важно, чтобы ты хотя бы попытался, чтобы не лишал себя чего-то из-за того, что не уверен в себе. Не знаю, — тихо вздыхает Арсений, прикрывая глаза. — Мне хочется, чтобы ты жил, не ограничивая себя от того, что может сделать тебя хоть капельку радостнее, счастливее. Тебе же тогда в итоге понравилось. И ты смог даже себе кольцо выковать. Кольцо ручной работы увез с собой в Питер… — Почему так, Арс? — жмурится с силой Антон. — Почему тебе важно то, чтобы я жил якобы полноценно, но при этом твоя собственная жизнь должна быть другой? Ты же сам сказал, что хотел бы, чтобы всё было по-другому. Ну так давай. Или… Хотя бы попытайся мне объяснить, что стоит этого. — Если ты полазаешь со мной там, — кивает вбок Арс, — я расскажу. — Тогда без проблем, — разводит руками Шаст, перелезая через маленький заборчик. — Была бы мотивация? — На абордаж! Арсений смеётся тихо, наблюдая за полезшим по вертикальной лестничке Антоном, который на второй же ступеньке умудряется поскользнуться. Но Арс обещал страховать, вот и страхует, придерживает сзади за лодыжку, командует, за что лучше цепляться. — Ну вот, отлично же получается, — подбадривает снизу Арсений. — Мы два взрослых мужика, — пыхтит Антон, забираясь выше. — Лезем, ых, на корабль, который является детской площадкой… — Не бухти, Шаст, лезь дальше. — Да я, кажется, уже наверху. С моим ростом, тут всё по грудь, если не по живот. — С твоим ростом даже не на детстких площадках тебе всё и все по грудь, — улыбается Арсений, забираясь наверх к Антону. — Ну что? Поднять якорь? — Ты тут капитан, — усмехается довольно Шаст, подталкивая плечом. — Вот видишь… Тебе нравится. — Да, спасибо, — улыбается немного смущённо Антон, вытирая ладони одна о другую. — А ты… — Не торопи меня, Шаст, ты же знаешь: я это не люблю. — Знаю, — улыбается примирительно Антон, чуть поднимая ладони. — Тише, не раздражайся. — Не люблю это, сказал, что расскажу, значит, расскажу, — бурчит надуто Арс. — Не надо мне теперь каждую секунду напоминать. — Хорошо-хорошо, — теперь уже машет поднятыми ладонями. — Прости моё нетерпение, но ты должен понимать… — От этого меньше не бесит. — Ворчун, — расплывается в какой-то слишком уж умилительной, тёплой улыбке Шаст, прижимая Арсения за плечи к своей груди. — Куда плывём, кэп? — В счастливое будущее? — Я бы сказал, что для этого нужно, но чую, ты опять взбесишься… — Тогда молчи. — Молчу. Они стоят ещё какое-то время на верхней палубе «строящегося» корабля (по совместительству детской площадки). Смотрят на будто бы ржавые тучи, окрасившиеся медью в свете закатного солнца. — День почти закончился, Антон. — Я знаю, — тоскливо шепчет в ответ, прижимаясь лбом к плечу, обнимая со спины за пояс. — Мы можем сделать вид, что не заметили этого? Можем не заметить, как этот день перетечёт незаметно в, скажем, год? — Не можем, — тихо вздыхает Арсений, прикрывая глаза. — Мне было очень хорошо сегодня. Спасибо тебе. — И тебе спасибо, мне тоже было… Мне было охуенно, Арс. — Тебе обязательно вставлять мат каждый раз? — Скудный словарный запас. — Врёшь. Я же читаю твои истории с приключениями по городу. — Просто мне кажется, что мат лучше передаёт эмоцию, — немного виновато улыбается Антон, тихо вздыхая. — Прости мне эту черту. — Тебя легко прощать. — А тебя? — А меня не нужно. — Почему? — кажется, уже в сотый раз за этот день тоскливо спрашивает Антон. — Прощение ничего не изменит. Да и на самом деле я не виноват. — Ничего не понимаю, — хмурится с силой Шаст. — Вот скажем, человек, подцепивший чуму, он заражает всех вокруг, распространяет заразу. Он виноват в том, что от него кто-то заразился? — Так ты всё-таки чем-то болен… — Антон, пожалуйста, просто отвечай на вопросы, а не строй какие-то выводы на основе каждого звука, вылетающего из моего рта, — строго просит Арсений. — Виноват этот человек? — В какой-то мере, — сдаётся Антон, принимая правила игры. — Может, ему стоило лучше изолироваться, скажем, не контактировать с друзьями, чтобы их не заразить. Носить маску, короче, как у нас было при «короне». — То есть, если он продолжает контактировать с людьми, зная, что он болен, он несёт ответственность за их здоровье. — В какой-то мере, Арс, и прости, что опять пытаюсь строить какие-то выводы на основе того, что ты говоришь, но иначе я не могу. Ты говоришь, что это не болезнь, а значит, это просто какое-то заблуждение, которое заставляет тебя изолироваться от людей и ходить в маске, только не в той, что ходили во время пандемии. Это не болезнь, а значит… — Рядом со мной умирают люди, Шаст. Антон смотрит с ещё большим смятением и непониманием. Что вообще происходит? Почему от каждого Арсового ответа ему становится ещё более непонятно, чем было до? Почему он с каждым открытием всё больше запутывается в человеке? — Арс, послушай. Как сказал мой знакомый психолог, ты можешь быть виноват в смерти другого человека только в том случае, если ты своими руками его убил. Вот скажи мне, Арс, ты убил кого-то? Своими руками. Ты совершил убийство? Не в своём, искажённом чем-то понимании, а вот по-настоящему. Стоял над кем-то с ножом или пистолетом? Сломал кому-то шею, задушил, утопил? Антон видит, как тяжело Арсений сглатывает, опуская глаза в пол, качает коротко, но порывисто головой, так и не поднимая взгляда. — Посмотри мне в глаза, Арс. Ты убил кого-нибудь своими руками? — Нет, — голос у Арсения спокойный, но взгляд какой-то потерянный. — Нет, Шаст, но я… — Никаких «но» тут не может быть. — Но это так! — взмахивает ладонями Арс, вгоняя своей уверенностью и напором Шаста в ещё большее смятение. — С самого детства. Люди вокруг… Дохнут как мухи. Мама умерла после родов, бабушка с дедушкой раньше положенного умерли, друзья, Антон, ты не представляешь, скольких я похоронил! От каждого довода Арсения Шасту всё больше хочется кричать. И непонятно, орать на Арсения, который заблудился в собственной голове, вопить на то, что это не так работает, что так не бывает, кричать Арсу одну простую истину: он простой человек, и всё это одно лишь совпадение. — Так бывает, Арс. Люди умирают. — Я же говорил, что ты не поймёшь, — обречённо качает головой Арс, отступая на шаг назад. Он выглядит настолько потерянным и сбитым с толку, будто бы в нём до этой минуты действительно была надежда на то, что Шаст смог бы такое понять. И сейчас, когда надежда эта разбита в пух и прах, у него нет сил на Антона даже взглянуть. — Каждый раз по каким-то странным причинам, то весельчак вдруг вешается, то абсолютно здоровый парень валится с инсультом, то аварии, то несчастные случаи… Всех смерть выкосила, всех рядом со мной. Дважды совпадение, Антон, но двадцать дважды — уже вряд ли. У меня не осталось ни одного живого родственника. А все, кого я называл другом, умирали по более или менее странной причине. И так всегда, — ломая губы в попытке спрятать их дрожь, выдавливает из себя Арсений. Руками трясущимися разводит в стороны. — Я не знаю, что со мной не так. Кем и за что проклят с рождения, но раньше или позже человек, которого я к себе подпускаю, умирает. — Как и у всех, Арс, — пытается как можно мягче звучать Антон, делая медленный шаг к Арсению. — У всех нас кто-то умирает. Обычно начинается с бабушек и дедушек, с питомцев, потом родители, но… — Но вокруг меня смерть забрала тех, кому ещё совсем было не пора. — Это несчастные случаи, Арс… — Несчастные случаи, — кивает медленно Арсений, вперившись глазами в Антонову грудь. — Несчастные случаи… И несчастье, видимо, я. Скольких похоронил ты, Шаст? На данный момент сколько близких на твоём личном кладбище? — Пять… — Пять, — кивает Арсений. — Бабушки, дедушки? — Двое дедушек, одна бабушка, мой пёс и дядя, рак кожи. — Сочувствую, Шаст. Но вот это всё совпадение. Старость и одна болезнь. Четыре человека и один питомец за… Тридцать три года? Я отстранился от людей в двадцать шесть, решил, что так стоит хоть попробовать, в двадцать шесть. Знаешь, скольких я похоронил за двадцать шесть лет? Двадцать четыре человека. Почти каждый год получается по человеку хоронил. Семья, друзья, приятели. Все, с кем я чувствовал себя рядом счастливым. Арсений промаргивается от выступивших слёз почти раздражённо. Снова задерживает дыхание и заметно бесится от того, что это больше не работает. — Я не хочу, чтобы в один день… По какой-то болезни, из-за несчастного случая, из-за чего угодно, но по факту из-за того, что я был счастлив рядом, я не хочу, чтобы из-за этого умер ты. — Арс, это так не работает… — Кому лучше знать? — взвинчивается Арсений, сжимая руки в кулаки. — Кому, Шаст? Тебе, который только что об этом узнал? Или может, мне, который живёт с этим уже сорок лет? Нет, ну если тебе виднее, то конечно! — Арс, это просто логика, здравый смысл… — Говорил же, что не поверишь, говорил же, что не поймёшь. Почему я вообще… Почему я хоть на секунду предположил, что ты сможешь понять! Арсений спускается с площадки буквально в два ловких прыжка, Антону нужно куда больше времени и движений, он с такой высоты прыгать не рискнёт. А пока слезает, Арсений успевает отойти от площадки, Шаст едва догоняет его в травяном саду. — Арс! — ловит за руку. — Послушай меня, пожалуйста. — Ты уже всё сказал, не трогай, — шипит Арсений, выдёргивая ладонь. Кажется, впервые Арс злится на него по-настоящему, точнее открыто злится на него по-настоящему. — Это заблуждение. — Это наблюдение! — Ты берёшь на себя вину за то, что было рядом с тобой, но это не твоя ответственность! — пытается дозваться до здравого рассудка Антон. — Послушай же меня, это не так работает. Ну и кто ты по-твоему? Какой-нибудь жнец? Ангел, вестник смерти? Или кто? С людьми так не бывает, Арс. — Не бывает, не должно по крайней мере, — сипит из-за обрушившихся эмоций Арсений. — Я знаю, Антон. Но ещё я знаю, что вокруг меня всю жизнь происходит. И вижу, что с тех пор, как я отстранился от всех, больше никого хоронить не пришлось. Даже отец с пропитой печенью прожил до старости! В нашем издательстве все живы и здоровы! А в театре, где я с каждым третьим дружил, похоронили шесть актёров! Это простейшее наблюдение, это… Ты не понимаешь, — Арсений качает резко головой, прикусывая губу, будто бы заставляя себя замолчать. Всё, что остаётся Антону, — это с непониманием смотреть в спину уходящему Арсению. Шаст не понимает, он действительно не понимает, не знает, как это можно понять. Либо Арсений конкретно поехал головой, либо он суеверный настолько человек, только вот суеверности в другом он за Арсением не замечал. Не подпускает к себе людей, потому что уверен, что дружба и сближение с ним будут стоить этим людям жизни. Но из-за того, как отстраняется, закрывается и отгоняет от себя, сам мучается от боли и выпускает её через вред себе. Лишь бы не убить себя и не сорваться, не уйти в общение с людьми, что для него равноценно убийству этих людей. Выходит, всё действительно из-за одного заблуждения? И это цена за него? У Антона это всё не укладывается в голове. Он не может с этим справиться сам. Нужно поговорить с Серёжей.
