Вестник смерти

***

      — Ты и правда пришёл ко мне спать? — удивлённо таращится на Арсения, стоящего в дверях, Антон.              — Я не думаю… Я не знаю, останусь ли прямо-таки на ночь, я подумал, что, возможно, меня разгрузит после работы разговор с тобой, — неловко мнётся Арсений с каким-то пакетом. — Я купил шаверму, можно?              — Да-да, заходи, конечно, — отмирая, отходя от двери, приглашает Антон взмахом ладони.              — Спасибо.              Не таращиться с нескрываемым удивлением на Арсения, который разувается в прихожей, не получается категорически.              — Прости за вопрос, но у тебя будут для меня какие-нибудь тапочки?              — Конечно, — прыская со смеху, кивает Антон, тут же доставая из шкафа прихожей пару белых тапок, спизженных когда-то из одного отеля, где они были. — Вот, ещё нераспакованные даже.              — Отельные?              — Не осуждай меня за экономность.              — Не осуждаю, — тихо усмехается Арсений, обуваясь в тапочки. — Вот, шаверма, — протягивает пакет Антону. — Ещё горячая, надо есть.              — Пошли.              Антону, наверное, не стоит так радостно светиться от всего происходящего. А то выглядит так, будто он три месяца не ел, вот и радуется. Но что Антон, что Арсений, оба понимают, отчего на самом деле это счастливое свечение и чем оно обусловлено. Конечно, Антон будет радоваться налаживающимся отношениям с Арсением после пяти лет холода, в которые редко когда пробивалось солнце из-за серых снежных туч.              — Чай?              — Кофе, если можно, — просит Арсений, усаживаясь в угол кухонного диванчика.              — А если не можно? — вздёргивает бровь Антон, на что, конечно, получает потерянный, немного хмурый взгляд голубых глаз. — Кофе — это не конфетки, знаешь ли, а ты сколько за день пьёшь? Я-то только с утра эспрессо, чтобы не засыпать, а ты каждый час пьёшь.              — Ты решил компенсировать мне недостаток материнской заботы? — смешливо спрашивает Арсений. — Свари кофе, пожалуйста.              — А хуй там, чай будешь пить. С ромашкой. Чтобы спал потом крепко. А то, ага, конечно, по пятнадцать кружек кофе в день и на ночь, а потом засыпать он хочет младенцем.              — Не пойду к тебе больше, — бурчит Арсений. — Ты мне кофе не даёшь.              — Вот и не дам, а ходить будешь.              — С чего такая уверенность?              — Я тут сейчас тебя закомфорчу с ромашковым чаем, так спать будешь, что всегда заходить захочешь.              Арсений смеётся тихо, чуть качая головой. Обнять его сейчас хочется до хруста в позвоночнике. Хотя нет, не надо никакого хруста, просто обнять, окутать своими руками со всех сторон и греть, успокаивать бережными объятиями.              — Не смотри на меня так…              — Как?              — Так, как ты смотришь, — ворчит Арсений, дёргая раздражённо рукой, чтобы смахнуть надоедливую муху.              — И мне сразу стало понятно, — усмехается немного грустно Антон.              На самом деле всё он понимает. Наверняка взгляд у него при смотрении на спокойного, не огрызающегося нарочито Арсения, как у просящей внимания, влюблённой нищенки. И поговорить бы об этом снова, но непонятно на самом деле, зачем.              Для того, чтобы снова выбить из Арсения неполное, но всё же желанное признание в ответ? Или чтобы разобраться до конца, бесповоротно убедиться в том, что не придумал, не приснилось? Или для того, чтобы убедиться в том, что Арсений теперь действительно с ним искренен?              — Кажется, когда я рядом, от лишних мыслей не отдыхаешь ты, — вздыхает тяжело Арсений, укладываясь щекой на лежащие на столе собственные руки. — Хочу, чтобы ты не загружался рядом со мной… Но из-за того, что я рассказал, не получится, да?              — Конечно, я буду думать о твоём заблуждении, Арс, о твоей якобы закономерности, но сейчас я думал не об этом, — наливая по кружкам кипяток, признаётся Антон. — Я думал о том, что хочу тебя обнять.              — Обними, — говорит тихо Арсений, подтягиваясь к краю дивана и выставляя вперёд руки, чуть поднимая их, будто бы на руки просится.              Антон не задумывается ни на секунду, ставит чайник на плиту, чуть обжёгшись ручкой, тут же подходит впритык к Арсению и обнимает его. Из-за того, что Арсений сидит, а он стоит, разность в росте получается в разы больше чем обычно, но есть в этих объятиях что-то домашнее. Руки Арсения обвивают за пояс, его щека прижата к животу, и Антон видит, как он чуть жмурится, когда пальцы забираются в тёмные волосы, гладя их.              — У тебя очень красивые волосы, знаешь? Такие тёмные, почти чёрные, каштановым в тёплом освещении красиво отливают. Чаще бы тебя фотографировать…              — Антон, — бурчит Арсений. — Перестань меня смущать.              — Прости-прости, — смеётся тихо, оглаживая ладонями острые худые плечи. — Но ты правда очень красивый.              — Спасибо… Ты тоже. Правда. Хоть я и знаю, что ты так не считаешь, загоняешься и вообще проблемы с самооценкой, но ты правда очень красивый, Шаст… И не признавать эту красоту, как по мне, — преступление.              — И что в моём случае наказание? — усмехается тихо Антон, зарываясь снова пальцами в волосы, чуть почёсывает мягкими движениями макушку и затылок, массируя.              — Видимо, я.              — В таком случае продолжу не признавать свою красоту, — громко фыркает Антон. — Если ты наказание, то я прямо уро-о-о-д, понятно?              — Не очень.              — Никакое ты не наказание, перестань, это чушь, Арс. Ты, настоящий ты — награда.              Арсений поднимает лицо, заглядывает внимательно в глаза, Антон только отодвигается, чтобы лучше разглядеть чужие эмоции.              — Э, возможно, это из-за голубого цвета, но у тебя взгляд такой пронзительный сейчас, мне аж как-то неловко, — усмехается нервно Антон. — Хочешь… Хочешь что-то сказать?              — Да.              — Говори, — пожимает плечами Антон, отводя глаза в сторону. Ну правда, Арсений его взглядом препарировать пытается, или что?              — Сходим на свидание?              — Что? — глаза тут же обратно к лицу Арсения возвращаются, округляясь.              — На свидание. Мы с тобой. Сходим? — видимо, Арсений решил, что Антон тупит после тяжело рабочего дня и надо разжевать ему всё по кусочкам.              — Мы. На свидание? Что? Да.              — Славно, — смеётся тихо Арсений, снова отодвигаясь в угол дивана. Смотрит за Антоном теперь больше с весёлым любопытством, чем с холодным расчётом.              Антон наверняка выглядит растерявшимся дурачком, которого пригласила на свидание самая красивая девчонка школы. По крайней мере, чувствует он себя именно так.              — Тогда нам стоит определиться со временем, — улыбаясь уголками губ, отчего выразительно показываются глазам ямочки, говорит Арсений.              — Арс, если это какая-то злая шутка… Или твой новый способ оттолкнуть, раскрутив на свиданку, на которую ты не придёшь…              — Я понимаю, что у тебя нет ко мне доверия, Шаст, — теряя улыбку, вздыхает Арсений. — Но я не подставляю тебя, правда. Я хочу.              — Хочешь, — глухо повторяет Антон. — Хочешь со мной на свидание.              — Ага. Я думал, мы определились… Я нравлюсь тебе, ты нравишься мне. У тебя — иммунитет к моей закономерности, а мне рядом с тобой… Мне хорошо, и может, ты единственный в мире человек, рядом с которым мне можно быть счастливым.              — Хочу, чтобы это исчезло из твоей головы, — тяжело вздыхает Антон, сгорбившись над кружками чая. — Хочу, чтобы ты зажил полноценной жизнью. Не бывает такого, Арс. Это уже фантастика, ты должен понимать, ты же знаешь…              — Я понимаю, Шаст, — тихо отзывается Арсений. — Но иногда понимание того, что чего-то просто не может быть, не убивает в тебе веру, построенную долгими наблюдениями. Это как… В Средневековье отрицали, что земля шарообразная и вертится вокруг Солнца, а не наоборот. Отрицали, но от этого реальность не менялась.              — Точно так же реальность не меняется от твоего заблуждения. Арс, давай я изучу тему со всех сторон, окей?              — В смысле «со всех сторон»? — хмурится Арсений, внимательно следя за Антоном, переставляющим дымящиеся чашки на стол.              — С медицинской. Узнаю, есть ли какая-то болезнь, ну скажем в тебе живут определённые бактерии, которые не убивают тебя, но убивают тех, кто рядом. Потом с точки зрения психологии: почему ты можешь быть настолько в подобном уверен. Потом с точки зрения магии и мистики, если не найду ответы в другом. Буду узнавать, что за проклятия на тебе и искать повитух, которые его снимут с тебя, чтобы ты мог жить спокойно.              — Это так не работает… Я не верю в ведьм…              — А в то, что люди рядом с тобой дохнут, будто ты вестник смерти, веришь, — фыркает Антон. — Мне жаль, что… Арс, послушай, прости, если я звучу грубо, тебе наверняка очень больно. Потерять стольких близких, ещё и увериться, что это твоя вина, я представить себе не могу, как тебе, должно быть, больно. А я тут фыркаю и говорю, что это бред… Наверняка эти мои слова тебя ранят и злят, но… Блять, не могу по-другому, не получается пока.              — Пока?..              — Да. Пока не получается. Но как только я найду причину, почему ты так веришь в то, что это из-за тебя, я смогу встать на твоё место, я смогу это почувствовать и узнаю, что тебе нужно услышать от меня.              — Не надо, Шаст, — тихо просит Арсений, ловя за ладонь. — Я уже говорил, я не хочу, чтобы ты почувствовал эту боль. Ты слишком хороший, — улыбается мягко.              — Ты тоже хороший, Арс. Я знаю. Ты только прикидываешься мудаком, чтобы отпугнуть. И люди из-за тебя не умирают. Мне удавалось найти настоящего Арсения раньше, а сейчас он не собирается больше от меня прятаться, сидит вот на моей кухне, чай пьёт.              — Я же просил… Перестань меня дробить на две личности, — бурчит Арсений. — Я из-за тебя начинаю чувствовать себя каким-то шизиком.              — И бурчишь ты, кстати, так же, как и всегда. Ворчун, — урчит довольно Антон в кружку чая. — Арс.              — М?              — Оставайся на ночь. Я не буду приставать или что-то в таком духе. Обещаю. К тебе сейчас приставать и не хочется, ты бледный пиздец… Ещё и круги эти под глазами. Тебе только молока с мёдом сварить и в кровать уложить под колыбельную. Вот честно.              — Помню, как приехали на радио рано утром, а ты засыпал на ходу, я думал, сейчас тебе чая с печеньем дадут и точно уснёшь за этим столом. Такой ты был… Котёнок тогда ещё. Совсем зелёный. Даже не верится, что за пять лет так возмужал.              — Ты меня в краску вгонять перестань, а? — бурчит смущённо Антон, потирая горящие щёки.              — А я сильно изменился за эти пять лет?              — Внешне — да, — кивает Антон. — У меня же много фоток с тобой на самом деле. Стиль, масса тела, причёски.              — И что думаешь обо мне сейчас? — с лёгкой улыбкой спрашивает Арсений, грея ладони о чашку. — Постарел я?              — Кажется, ты тот случай, про который женщины говорят, что мужчины, как вино, с возрастом только лучше.              — Будет тебе, — теперь заметно смущается Арсений.              — Правда хорошеешь, — легко пожимает плечами Антон, шире улыбаясь. — Но я бы тебя откормил. Кажется, ты слишком сильно исхудал за последние два года.              — Мне комфортно с такой массой тела, я прекрасно себя чувствую, не надо меня откармливать.              — Точно?              — Точно, Шаст, перестань меня так разглядывать!              — Ты пиздец какой красивый.              — Мат даже тут обязателен?              — Выражает степень красоты.              — Слово «пиздец» выражает степень красоты?              — Арсений, не повторяй за дядей плохие слова!              — Ты думаешь, если я никогда не ругался при тебе и осуждаю это, то я физически не способен на эти слова? — надувается вмиг Арсений, смотря сощуренными глазами на веселящегося Антон.              — Скажи «блять».              — Зачем?              — Просто скажи, — усмехается Антон. — Если можешь говорить такие слова, раз уж ты физически на это способен.              — Я не понимаю, зачем. Я не девочка отличница, которая станет плохой, чтобы привлечь внимание хулигана, в которого влюблена.              — «Тебе нужно стать плохой, если со мной быть хочешь».              — Мг, и я бросила школу, сожгла тетради и портфель, закурила сигарету, залила её портвейном. Не дождёшься. Если я начну вести такой образ жизни, я убью себя от мысли, что похож на отца. Чего ты так смотришь?              — Кхм, да просто, — Антон потирает неловко шею, глуповато улыбаясь. — Не думал, что ты знаешь песни Швец.              — Я просто пару раз в ютубе натыкался! — горячо оправдывается Арсений, вспыхивая. — Да и если они у меня и сохранены, то что? Это музыка, это просто музыка, песни, чувства, истории, у этого нет возраста или пола, понятно? Если мне нравится что-то из её музыки, это не значит, что я двенадцатилетняя девочка, ясно, да???              — Я и не думал, — смеётся звонко Антон, поднимая ладони в успокаивающем жесте. На покрасневшего Арсения заглядывается безбожно. — Было бы странно так думать, ну, про то, что её двенадцатилетние девочки только слушают, с учётом того, что у меня в плейлисте много её альбомов сохранено. Как-то… Френдли-файр получается.              Арсений молчит неловко, взгляда от кружки чая не поднимает. Антона ведёт как-то нехорошо, обнимать это заплутавшее чудо с каждой секундой наблюдения за ним хочется всё сильнее.              — Какая твоя любимая песня? — спрашивает тихо Антон, укладываясь щекой на стол. На Арсения смотреть ни на секунду не перестаёт, жаль, что его глаза не умеют фотографировать, сколько бы он мог сейчас сделать прекрасных снимков…              — Любимая… Не знаю, мне многие нравятся. Наверное… «Молоко».              Улыбка у Антона выходит больше грустная, он вспоминает строчки песни и находит в каждой Арсения. Даже в тех, в которых находить его совсем не хочется.              — Не знаю, как, но я бы упаковал тебе солнце, — с улыбкой шепчет Антон, цитируя одну из первых строчек.              И снова удаётся выбить из Арсения эту очаровательную в своём приятном смущении улыбку. И правда, приставать ни с поцелуями, ни с чем-то ещё не хочется. Только закомфортить до сводящей скулы сладости. С детства Антон подбирал с улицы бродячих котов, умирающих от холода котят и щенят, забирал к себе и откармливал выпавших из гнезда птенцов. И жаль даже, что не смог всё это сделать раньше с Арсением, который пусть не птенец, не котёнок и не щенок, но больно уж на какую-то потерянную, брошенную жизнью зверушку походит.              — Зелёный… Мне твой нравился зелёный, — шепчет на грани слышимости другую строчку из той же песни Арсений, и это для Антона громче всяких признаний.              Он смотрит внимательно, следит за Антоном, за его реакцией, чуть хмурясь, будто бы даже потеряно. Словно ждёт чего-то, что никак не происходит. И Антон уже решает, что должен продолжить петь, как ему задают вопрос, к которому он, как кажется, вообще не готов.              — Не полезешь больше целоваться?              Антон моргает замедленно, пытаясь понять, что у него только что спросили вообще. Точнее, не послышалось ли ему.              — В прошлый раз, вчера, когда я сказал тебе, что ты мне нравишься, буквально на этом самом месте, на кухне… Ты попытался меня поцеловать, — потерянно ломая брови, шепчет Арсений, хрустит косточками пальцев.              — Это было эгоистично с моей стороны, — тихо вздыхает Антон, прикрывая глаза. — Я будто… Я чувствовал, что у нас только один день, и, кажется, пытался взять от этого дня всё, что только могу взять. Но правда в том, что я не мог на самом деле. И не могу. Ты не хочешь, точнее, ты явно боишься, что от поцелуя я сдохну, так что… Я не буду брать, что хочу, плюя на твои желания, Арс. Плюя на твои страхи… Как-то по-ублюдски получается. Я так не хочу в целом, а с тобой — тем более. Это был порыв, жадный и эгоистичный, я больше не буду, мне за это стыдно.              — Такой ты всё-таки… Хороший, — улыбается грустно Арсений. — Не знаю, что с этим делать.              — Зачем с этим что-то делать?              — Ты знаешь, зачем.              — Если ты про то, как от меня отстраниться, то ты знаешь, что делать.              — Я больше не хочу ни при каких обстоятельствах сделать тебе больно. Даже если нужно сделать больно себе, даже если надо тебя прогнать, даже если по-другому никак… Хочу, чтобы тебе всегда было хорошо.              — Сейчас мне более, чем просто хорошо, — улыбается Антон. — Время ещё не слишком позднее, но давай я тебя уложу пораньше, хорошо? Или ты решил, что не будешь оставаться на ночь?              — Кажется… Кажется, я бы хотел.              — Тогда оставайся. Допьёшь чай, я пока расстелю постель, ляжем и что-нибудь посмотрим перед сном, — на это Арсений только ускоренно кивает, что не вызывает ничего кроме умилительной улыбки и бесконечного тепла в грудной клетке.              Пока Арсений остаётся на кухне допивать чай, Антон убегает в свою комнату, чтобы расстелиться. С кухни доносится крик, мол, они совсем забыли про шаверму, которую надо съесть. А через минуту слышно, как Арсений бурчит из-за того, что еда остыла. Если бы только это могло стать их рутиной, если бы только это всё могло остаться вот так. Антон молча молится об этом, хоть и не верует.              Перед тем как лечь, Арсений убегает к себе в квартиру, чтобы сходить в душ и переодеться в спальную одежду. Антон в это время уходит в душ у себя. Встречаются в прихожей они почти одновременно: Арсений приходит ровно в тот момент, когда Антон вываливается из ванной.              В итоге они ничего не включают. Арсений хочет засыпать в тишине, он очень устал. И исходя из этого, Антон и не разговаривает с ним, только гладит бережно пальцами по волосам на виске, разглядывая засыпающего Арсения, лежащего рядом.              — А какая твоя любимая песня у неё? — почти неразборчиво мямлит, не разлепляя век.              — Тоже много, что нравится, но пришёл к её музыке после прослушивания песни «Нелюбовь», так что назову её.              — «Нелюбовь»… Ты мазохист, Антон. Мазохист с комплексом спасателя…              — А за чайком сказал, что я просто хороший, — хмыкает, усмехаясь, Антон.              — Да… Хороший мазохист с комплексом спасателя.              — Спи давай, — буркает недовольно.              — Давай завтра.              — Спать завтра???              — Нет. На свидание. Давай завтра сходим.              — После работы? — недоверчиво тянет Антон.              — Да, почему нет?              — Сразу с работы вместе пойдём куда-то?              — Я бы хотел зайти домой переодеться.              — Да, я тоже, — неловко прочищает горло Антон. — Тогда, может, в девять в «Кручу-верчу»?              — Ты хочешь на свидание в шаурмичной? — морщится Арсений, не открывая глаз.              — Я парень простой, знаешь ли, — бурчит недовольно Антон. — Но, ладно, я знаю одно место, я зайду за тобой в восемь и поедем туда, хорошо? Это не шаурмичная и не фастфуд, обещаю.              — Тебе друг вернул машину?              — Да, так что повезу я.              — Я не против. В том месте есть какой-то дресскод?              — Мне кажется, что в наше время, даже в ресторан прийти в оверсайзе… Нет в этом ничего такого, что за предрассудки вообще, — бурчит недовольно Антон.              — Не люблю выделяться…              — Люблю, когда ты выделяешься.              — Антон.              — Прости, — улыбается чуть виновато. — Я знаю твой стиль одежды, там пойдёт всё из твоего.              — Даже розовая кепочка?              — У тебя есть розовая кепочка???              — А тапочки там дают?              — Ага, я понял, кто-то одним полушарием уже во сне, ты сам-то понимаешь, что спрашиваешь? Какие тапочки? Арс?              Антон улыбается, даже смеётся тихо. Надо будет с Арсением завтра обсудить всё по новой, а то, судя по вопросу о тапочках, он продолжал с ним сквозь сон обсуждать свидание. Завтра возьмёт и не вспомнит ничего.              Ещё с минуту поразглядывав спящего под боком Арсения, Антон решает, что и ему надо постараться уснуть. Только перед тем как свет выключить, не выдерживает и пунькает в кончик носа указательным пальцем. А потом ещё пару раз. До тех пор, пока Арсений во сне не начинает пыхтеть что-то раздражённо, переворачиваясь на другой бок.              Вот теперь точно придётся выключать свет и спать. Допунькался.       

***

             Будильник, орущий прямо на ухо, Антон благополучно игнорирует. Пытается нащупать возле подушки телефон, находит, выключает, зная, что следующий сработает через пятнадцать минут и, так и не открыв глаз, продолжает спать. Пытается. Только в бок тычут так, что Антон аж вскакивает, усаживаясь в кровати.              — Ты поэтому постоянно опаздываешь, — это даже не вопрос, это утверждение.              У Антона выработался на осуждающий, упрекающий тон Арсения иммунитет уже давным-давно. Но почему-то сейчас ему становится стыдно. Может, потому что Арсений и не пытается звучать с упрёком, он говорит скорее с насмешкой. И искрит на Антона хитрыми глазами, норовя тыкнуть пальцем в бок снова.              — Не надо, — бурчит, ловя чужую ладонь и тут же падая обратно в кровать, чтобы зарыться в одеяло так, что не остаётся сомнений: собирается спать ещё полчаса минимум.              — Антон, — вот теперь немного упрёка всё же слышится.              — Арсений, — в тон ему тянет Шаст, потому что на упрёк, как уже говорилось, иммунитет. — Поспи со мной ещё чуть-чуть, — сквозь улыбку шепчет Антон, слепо притягивая Арсения за плечи впритык к своей груди. — Спим…              — Вставать пора, — настаивает всё-таки.              — Спим.              — Я сейчас начну со всех сторон тебя тыкать.              — Не надо, пожалуйста, — Антон трескается, прыскает со смеху. Арсений сейчас звучит где-то на лет десять. Ничего ни в этой интонации, ни в сказанном от взрослого сорокалетнего дяди и близко нет. — Полежи со мной вот так всего пятнадцать минут. До следующего будильника. Я слишком долго об этом мечтал, — с проскальзывающей грустью, но улыбаясь, говорит по секрету.              — Мы… Можем поговорить об этом?              — О чём именно? Хочешь опять начать на меня бухтеть, мол, я тебя как человека знать не знаю, а значит, какая там любофф?              — Нет, я… Я не собираюсь бурчать.              В чужом голосе довольно хорошо слышно смущение, и Антону приходится тут же открыть глаза, чтобы точно ничего не упустить. Чтобы сделать ещё пару снимков взглядом в свою память. Чтобы запечатлеть все эмоции, которые Арсений прятал от него. Да от всех прятал.              Как почувствовалось в голосе, так видно и на лице: Арсений смущается. Только в битве со смущением в нём, видимо, выигрывает какое-то почти детское любопытство. И от этого умилительным теплом растекается сладкая нега в груди, щемит сердце от нежности.              — Я правда могу?..              — Что можешь? — чуть хмурясь, спрашивает Антон.              — Быть с тобой без оборонительных стен…              — Я бы очень хотел, — улыбается мягко и подбадривающе Антон.              Почему-то у него такое ощущение, будто он переводит Арсения через буйную реку по шаткому, прогнившему мостику. Придерживает за руку, не даёт оступиться, провалиться, наступив на гнилую доску, не даёт потерять равновесие.              И почему-то от этой картинки, понимает Антон, приятнее, чем от образа, если бы он на руках Арсения переносил через эту реку. Он не делает что-то за него, не перенимает всю ответственность за них обоих, а разделяет её, помогает сделать набросок того, что между ними может быть. Именно набросок, с них надо начинать. А выйдет из их наброска живописная картина или он останется размазанными ломанными линиями, да, это зависит от них двоих.              — Я очень давно не говорил даже ни с кем прямо, не то что… Я думал, что уже стал тем, кого играл, но вот… Второй день с тобой, хотя, получается, третий, и будто не было двадцати лет изоляции… Это странно.              — Если ощущается странным или неправильным, значит, нельзя сказать, что будто бы и не было. Если бы не было этой изоляции, общение сейчас не казалось бы тебе странным.              — Да, пожалуй, ты прав, — мягко улыбается Арсений.              — Ты же не был один на необитаемом острове, Арс. Ты всё равно был в социуме, пусть и, скажем так, носил на себе колючий обруч, чтобы ближе определённого радиуса никто к тебе не мог подойти. Но ты всё равно взаимодействовал с людьми, с нашими в издательстве, с продавщицами и курьерами.              — Это всё неприменимо к тому, как общаемся сейчас мы.              — Я это к тому, что тебе не надо выстраивать какие-то навыки коммуникации с нуля. И поскольку я уверен, что ты не перестал на эти двадцать лет смотреть фильмы и читать книги, я уверен, что ты не забыл и о том, как выглядят те же свидания и романтика.              — Я помню это и со своей жизни, — в миг надувается Арсений. Бурчит. — Когда-то у меня, знаешь ли, всё на мази с этим было.              — Даже так? — тянет немного заискивающе Антон. — Чёрный ловелас?              — Ну уж с тем, чтобы поухаживать и сходить на свидание точно никаких проблем не было. Просто… Говорю же, я чувствую себя в этом странно теперь. Наверное, потому что знаю, что мне нельзя…              — Можно, — обрывает Антон. — Со мной можно. Мы же договорились, у меня иммунитет. По крайней мере, верь в это до того момента, как не убедишься в том, что всё, что было, было просто совпадениями.              — Давай только с утра не будем об этом, — тяжело вздыхая, просит Арсений. Прикрывает глаза, выцветает будто бы, стоит затронуть эту тему.              — Тогда можем вернуться к тому, о чём ты спросил с самого начала. Что ты хотел обсудить в моей влюблённости?              И снова Арсений смотрит прямо в глаза, бегает любопытным взглядом, чуть сжимая губы.              — Котёнок ты, — не выдерживая, говорит вслух Антон.              — Мг, с прибабахом который. Шипит, царапается и прыгает с когтями в лицо, — буркает Арсений.              — Ну-у-у, и такие бывают. И тоже очень милые.              — Ой, помолчи.              — Слушай, Арс… Может, нахер работу? Давай останемся дома.              — Ни в коем случае, — отрезает Арсений, пытаясь тут же вскочить с кровати, но Антон ловит, не даёт убежать. — Шаст.              — Ты очень редко меня так называешь, — расплывается в улыбке, не блещущей интеллектом. — Почему так?              — Я старался держать с тобой рабочие отношения, поэтому обращался по имени, это нормально.              — Со Стасом у меня тоже рабочие отношения, но он вечно меня так называет.              — Тогда больше не буду тебя так называть, — в момент кривится Арсений. — Если хоть что-то, хоть капельку делает меня похожим на Стаса…              — Перестань, — заходится смехом Антон. — Мне нравится это прозвище, называй меня так почаще. Хотя я люблю моменты, когда ты обращаешься ко мне и по имени. Ну… Только не в те моменты, когда я снова что-то не так сделал, — тут же морщится. — Тебе на самом деле принципиально, чтобы носки были из одной пары, даже если они оба белые?              — Ты правда хочешь обсудить сейчас это?              — А какие у тебя предложения?              — Ну… Свидание.              — Арсений.              От этой напускной серьёзности Арс, кажется, даже сжимается немного, смотрит взволнованно, не понимая, что не так сказал.              — Прекрати быть такой милой булкой, иначе я тебя сожру.              — Боже, дурак, — резко выдыхает, прикрывая глаза. — Не пугай меня так.              — Не пугал, — улыбается мягко Антон, тулясь всем телом к груди Арсения. — Ай-ай-ай, ничего не слышу-у-у, — тянет он, быстро вырубая второй будильник.              — Надо вставать!              — Никуда нам не надо, мы свою работу выполнили. От того, что выпустят хоть одну книгу без наших пота и крови, издательство не рухнет. Хотя какое без, там уже дохуя нашего пота. Твоего уж тем более. Так что лежи. Не пойдём никуда.              — Так нельзя, я так не могу, и ты не можешь, — пытаясь выползти из кольца Антоновых рук, из кровати, бормочет Арсений. — Я подпись свою ставил в трудовом договоре, а там написано, что я обязан быть на работе в рабочее время и выполнять свои рабочие обязанности как работник издательства.              — Как много однокоренных к слову «работа», я устал, чисто слушая, — и зевает показательно, причмокивая губами.              — Антон!              — Напиши, что заболел.              — Не буду я!              — Хорошо, я сам напишу.              — Напишешь, что я заболел???              — Мы. Мы заболели. Мы соседи, надышались чьими-то бациллами на лестничной клетке и слегли оба с гриппом.              — Так не бывает.              — У тебя есть медицинское образование? — дёргает многозначительно бровью Антон.              — Что? Нет…              — Так откуда тебе знать, что так не бывает?              — У тебя тоже нет медицинского образования, — состраивая лицо-кирпич, фыркает Арсений. — Я иду на работу.              — Мы не обсудили свидание.              — Мы достаточно обсудили перед сном!              — Перед сном ты спросил у меня, выдают ли в ресторане тапочки, Арс.              — Не… Не спрашивал я такого, — хмурясь, бормочет потерянно Арсений.              — Спрашивал-спрашивал. А ещё сказал, что хочешь, чтобы я пришёл на свидание в чём мать родила.              — Вот такого я точно сказать не мог, не придумывай!              — Ладно, каюсь, — фырчит со смеху Шаст. — Но про тапочки ты правда спросил.              — Хм… А знаешь, что, ведь правда договорились уже обо всём, — вдруг делает крайне задумчиво собранный вид Арсений. — Ты сказал, что отведёшь меня в место, где я не буду выделяться со своим стилем одежды.              — Да.              — И это будет прямо-таки какое-то хорошее заведение.              — Ресторан. Ну, типа. Да.              — И это будет свидание.              — Ага, — уже довольным котом мурлычет Антон.              — Одежда, место, суть мероприятия, а вот время… Хм, на какое же мы договорились время? Ах да, точно-точно. Мы договорились, что пойдём. Сразу. После. Работы.              — Так, пожжи…              — А если мы не идём на работу, то и свидания не будет сегодня, получается. Будет только после работы. А это значит, хм, только после выходных? В понедельник, да, Антон?              — Пошёл я одеваться, — бурчит недовольно Антон, лениво соскрёбывая себя с постели и кое-как влезая в штаны.              — Так свидание всё-таки будет сегодня? — деланно удивляется Арсений.              — Иди собирайся давай, актёр погорелого театра, блин.              — А мне, кажется, что-то горло дерёт, может, я правда заболел…              — Ща за ногу из кровати вытащу, — предупреждает с азартной улыбкой Антон.              Арсений поднимается очень быстро.              — У тебя… Есть какие-то пожелания касательно моего внешнего вида на свидание? — нерешительно спрашивает Арсений.              — В смысле?              — Ну, может, ты бы хотел, чтобы я надел что-то конкретное, не знаю…              — Лучшая одежда для свидания: без одежды.              — И всё ещё слишком неуместно вставляешь эти шутки, Антон, — щуря глаза, качает головой Арсений.              — Арс, ну, бля, какие у меня могут быть пожелания или, не дай бог, требования? Ты охеренно выглядишь во всём, в чём я тебя видел. И уверен, в чём не видел, тоже будешь охуенно выглядеть. Мне кажется, ты из тех людей, красота и эстетичность которых сделает моделью «Вог», даже если ты в мешке из-под картошки будешь.              — Вот уж вряд ли…              — Вот уж точно, — настаивает на своём Антон. — У меня с тобой нет ни единого херового кадра. Магия какая-то. Ты всегда отлично выходишь на фотках.              — Наверное, потому что кое-кто очень способный, талантливый и опытный фотограф, — улыбаясь, качает головой Арсений.              — За подхалимаж спасибо, мне очень приятно, но я других людей на заказ вот фоткаю, а бывает с неудачными снимками — целая папка. Так что тут скорее очень талантливая модель и… Бля.              — Что такое? — реагирует на резкую смену настроения искренней взволнованностью Арсений.              — Мне нужна фотосессия с тобой. Я готов платить.              — Себе?              — Что? Тебе, Арс, зачем себе??? Моделям тоже платят за позирование.              — Я кто-кто, но уж точно не модель, Шаст, — неловко смеётся Арсений.              — Ты. Получаешься. Охуенно. На любой фотке! Ты прирождённая фотомодель, я отвечаю. Хм, может, конечно, это из-за формы лица, — подойдя к Арсению в один шаг, осторожно ворочает лицо, держа за щёки. — Перевёрнутый треугольник или овал? Наверное, ближе к овалу. Или всё-таки…              Антон отвлекается, замирает, кажется, даже дыхание задерживает, когда Арсений прикрывает глаза и чуть ластится к руке.              Сложно. Очень сложно держать обещание, данное самому себе. Не целовать Арсения, больше не пытаться украсть у него поцелуй, пока они не разберутся с Арсовым заблуждением, пока Арсений не поверит, что они действительно могут быть вместе и не кончится это для Антона фатально.              Они знают о чувствах друг друга, и казалось бы, что ещё надо, но Шаст знает, что. Порядок в голове у Арсения, покой в сердце. Пока этого не произойдёт они не смогут ничего построить. Как и говорил Серёжа: иногда чтобы что-то построить, нужно сломать старое и убедиться в том, что от него не осталось и пылинки на земле, где вы собрались заложить новый фундамент. Если упустить пылинку, песчинку старого сомнения, от этой песчинки может пойти трещинами новый бетон.              Арсений должен разобраться. И тогда он сам сможет поцеловать Антона, если захочет. Антон очень надеется, что захочет. А пока приходится смотреть на Арсения, который доверяется так боязно, дрожаще, что хочется только укрыть руками, как крыльями, даже от лишнего света.              — Тебе, — голос даёт петуха, приходится откашляться. — Тебе не нужно надевать что-то особенное, чтобы быть особенным для меня.              — Как пафосно, Антон, — расплывается в улыбке, открывая глаза.              — Как умею, — пожимает плечами Шаст. — Я серьёзно, ты во всём будешь прекрасно выглядеть. Так что надевай, что хочешь. И там правда нет дресс-кода.              — А могу я попросить тебя о кое-чём в одежде?              — Только скажи про носки из одной пары…              — Штаны, — выставляя перед собой ладони, будто обороняясь, выпаливает Арсений.              — Штаны мои не нравятся???              — Дело не в этом. Дело в том, что одни из твоих штанов… Прямо-таки очень нравятся.              — Дать поносить?              — Антон.              — Прости, — прыская со смеху, качает головой Шаст. — Что за штаны и почему они стали любимчиками?              — Я бы хотел для начала обсудить один момент… Ты носишь преимущественно оверсайз из-за каких-то комплексов касательно своего тела?              — На отражение обычно не с самыми приятными чувствами смотрю, но за одеждой не прячусь, — морщится Антон. — Просто в нём удобнее. Особенно на работе. А может, привычка. Но я же не редко и не оверсайз надеваю!              — Да, — улыбается успокаивающе Арсений. — Поэтому я и сомневался. То есть, ничего, если я попрошу надеть тебя не твои излюбленные штаны-трубы, а зауженные брюки или штаны, которые ты надеваешь, кажется, только по каким-то особенным дням? Чёрные джинсы с…              — Которые в облипку???              — У тебя очень красивые ноги.              Кажется, Арсений эту мысль не высказал, а превратил в гибкий прут и вдарил ей по животу Антона. Иначе и не объяснишь, чего это он воздухом подавился, из груди весь кислород выбило и почему-то резко притекла кровь к лицу, а ладони отчего-то вспотели.              А, точно. Так чувствуется сильное смущение, Антон совсем забыл. Эмоция разблокирована. Точнее возвращена из архива памяти. С возраста, этак, семнадцатилетнего.              — Загнать тебя в краску ощущается приятнее, чем рассмешить, — выдаёт как на духу Арсений, таращась с этими проклятыми искрами восторженного любопытства и немного удивлённой улыбкой на Антона.              — Вообще никакой краски, — зачёсывая волосы, выпрямляется Антон. — Я знал. Просто было неожиданно услышать от тебя. Вот так вот.              — Ох, ну если про ноги знал, — посмеивается тихо Арсений, приближаясь в один шаг. — Наверняка знаешь и про то, какие у тебя красивые глаза. И волосы. Ты бы знал, скольких усилий мне стоило не зарыться пальцами в твои кудряшки, когда мы летали в Екатеринбург. Ты отрубился и сполз во сне на меня. Это была настоящая пытка.              Антон задерживает дыхание, надеясь, что в случае нехватки кислорода сердце замедлит свой ход, потому что сейчас однозначно превышает.              — И наверняка знаешь о том, какая у тебя красивая улыбка, очень милая, — ага, Арсений не собирается отступать, добить всё-таки решил. — И руки. А ты их ещё вечно разоденешь в браслеты с кольцами так, что глаз не оторвать. Но ты наверняка осознанно подчёркиваешь эту красоту, потому что знаешь о ней, да?              Соблазн ответить в рифму велик. Но Антон держится. Мысленно он, конечно, держится за сердце, которое вот-вот да и выпрыгнет, но это уже оговорки.              Звенит третий будильник.              — Мне надо успеть заскочить домой, я до сих пор не был в душе, — хмурится Арсений, завидев время.              — В душ и без…              — Неуместно, Антон, не-у-ме-стно, — по слогам говорит Арсений, посмеиваясь. — Я побежал к себе.              Антон провожает до двери, Арсений обещает, что придёт обратно, чтобы Шаст точно не пошёл спать, поедут на работу вместе. Теперь, как сказал Арсений, всегда так будет, не проспит больше Антон, Арсений не даст. Знал, на что подписывается.              Пожалуй, стоит связаться с Серёжей… Нужно записаться на сеанс, проводить Арсения, Антон обещал, что будет рядом во время первого посещения специалиста. Нельзя позволить себе забыть, что Арсению нужна помощь, даже если Арсений рядом… Вот такой. Такой, что всё на свете забыть хочется и только смотреть на него, слушать и пытаться совладать с дыханием.              Давно Шаст не слышал не то что комплиментов в таком количестве за раз, а вообще приятных слов. Теперь ещё сильнее хочется, чтобы всё получилось, чтобы они с Арсением смогли попробовать, чтобы оказаться по-настоящему им любимым.              Появилась мотивация оставаться в памяти.