Мастер и Маргарита
27 февраля 2025 г., 23:49
***
Рабочий день сегодня, кажется, тянется не восемь часов, а все шестнадцать. И головой-то Антон понимает, что всё дело в том, что вечера уже дождаться не может из-за запланированного свидания, но его понимание никак не способствует ускорению времени. Ускоряется бег стрелки настенных часов только в те моменты, когда Арсений начинает с ним о чём-то говорить. Всё по работе, разумеется, но сам факт того, что Арс решил обсудить что-то с ним без привычного напущенного холода и грубости… Да, время от этого ускоряется. Что бы там ни говорил профессор Слизнорт из «Гарри Поттера» про то, что во время интересной беседы песок в часах замирает. В волшебных, может, замирает, а вот в реальных — наоборот, очевидно. Наконец наступает время, когда смело можно начинать собирать вещи. Рабочий компьютер был выключен ещё пять минут назад, на что Арсений, конечно, посмотрел с ноткой укоризны, но ничего вслух не сказал. И вот Антон вскакивает, как только длинная минутная стрелка проскальзывает на «12», хочет уже сказать «пора!», едва сдерживая довольный визг. Только и рта раскрыть не успевает, как в кабинет заходит Дима. — Антон, на два слова к нам со Стасом. — Но… Время, — возмущённо вздыхая, машет рукой на настенные часы. — Буквально десять минут, — сводя сочувствующе брови, просит Дима. — Я подожду тебя внизу, — успокаивает Арсений, неспешно закрывая все окна, сохраняя рабочие файлы с вёрсткой. — Ладно, — сдаётся Антон. Закидывает сложенный рюкзак со своим ноутом на плечо, плетётся вслед за Димой по узким, желтоватым коридорам «Жемки» в сторону лифта. — У меня какие-то проблемы, босс? — с весёлой улыбкой спрашивает у Димы. — С башкой, видимо, — хмыкает язвительно Позов, поправляя очки. На эту колкость Антон только глаза закатывает. Уже понимает, о чём там собрались с ним говорить Дима со Стасом. Будут уговаривать его во Францию ехать. А колкость про проблемы с головой явно относилась к острой реакции касательно выезда за границу России. — Привет, Шаст, как настрой? — видимо, решает начать издалека Стас, приглашая взмахом ладони присесть напротив его стола. — Настрой был идеальный, пока Поз с кислой физиономией не позвал беседовать после рабочего дня, — бурчит Антон, усаживаясь в кожаное кресло, повидавшее наверняка куда более инициативных работников. Арсения, например. — Я понимаю, зачем вы позвали, так что давайте к сути. — Мне не понравилась твоя реакция на новую работу, — складывая руки на груди, хмуро говорит Стас. Ох, реакция, значит, ему не понравилась. Ну, с этим Антон спать спокойно сможет. — Я запаниковал. Плохо переношу пребывания в других странах. — Э, прости, Шаст, но в отпуск в Дубай ты нормально летал. — И в Казахстан, — поддакивает Дима. — Так я потому что с друзьями был! — оправдывается тут же Антон. — В компании, где я точно знал, что есть ребята, которые там уже были, знают местность, английский! — Арсений знает Орлеан и французский. Тебя это не утешило. — Потому что, подождите, — Антон откашливается нервно, качает коротко головой. — Послушайте, ладно? Вы же знаете, мы с Арсом, ну, не то чтобы на короткой ноге. Он меня с трудом переносит, общаться со мной не хотел, так что я вряд ли бы чувствовал себя рядом с ним так, как чувствовал себя с друзьями. Скорее, я чувствовал бы себя так, будто один туда поехал. — Антон, послушай… — Но это уже неактуально, — тут же выставляет ладони Антон. — Кажется, у нас с Арсом оттепель. — Э, да, вот я как раз хотел об этом поговорить, — неловко выжимает из себя Стас. — Арсений сказал, что он тебя уговорил ехать. Ну, с утра он ко мне заходил, сказал, вы там между собой договорились. — А… Ну тогда я не понимаю, зачем вы меня позвали, — хмурится Антон. — Говорю же, не понравилась твоя реакция. Может, Арс знает язык. Может, знает местность даже. Но у него нет никакой квалификации психолога… — Это-то тут причём??? — После твоей реакции Стас боится, что тебя там может накрыть, а Арс не сможет тебя никак из этого состояния вывести, — тяжело вздыхает Дима, присаживаясь на край стола рядом со Стасом. — Боится, что, если у тебя вдруг начнётся там какая-нибудь паническая атака, может, сорвёт голову, мало ли… — Слушайте, — резко прерывает Антон, хмурясь. — У меня, может, есть с этим проблемы, но я не шизик какой-нибудь. Арса не зарежу от паники, и сам не убьюсь. — Ну знаешь, — тянет как-то неуверенно Стас. — Что? Что знаю, Стас??? — Ты очень остро отреагировал, — складывая руки на груди, пожимает плечами Дима. — Мы, конечно, не психологи, но… Сразу подумали, что у тебя какая-то херовая история. И, ну, может, нам проспонсировать тебе психолога до этой поездки? Или лучше тебе туда вообще не ехать? — Нет уж, блять, я уже с Арсом обо всём договорился, — начинает злиться Антон. — Я уже согласился ехать, и поверьте, то, что я попросил у Арсения за эту поездку, куда дороже мне ваших опасений. — Могу я уточнить, что ты у него попросил? — Это только наше с Арсом дело. — Есть ощущение, Шаст, что ты его… Ну, мягко говоря, — Стас мнётся, губу прикусывает нервно. Но после тяжёлого вздоха говорит-таки: — Ты же его не шантажировал? — Что, прости? — выпячивается на Стаса Антон. — Видишь ли, как-то странно всё со стороны выглядит, — перенимая словесную эстафету, кивает мрачно Дима. — Я знаю, что ваш с Арсом тандем охуенен для работы. Но в плане личных отношений, мы наслушались со Стасом и от тебя, и от Арсения достаточно, чтобы знать, как у вас всё напряжённо. — И не обижайся, Шаст, но, знаешь ли, резкие перемены вызывают подозрения. Арс вечно жалуется на совместный номер, а потом приходит со словами, что уговорил тебя ехать в Орлеан, и "да, кстати, можно, пожалуйста, совместный номер, Стас". — Это реально выглядит стрёмно со стороны, — кивает Дима. — Есть ощущение… — Что я шантажировал его своим присутствием с условием жить в одном номере??? — у Антона уже глаз начинает дёргаться. — А ты не бесись, Шаст. А лучше расскажи, как всё на самом деле, — настаивает Стас. — Это наше личное. С Арсом. Дело, — цедит сквозь зубы Антон, вцепливаясь ногтями в обивку кресла. — И я не хочу грубить начальству, но рабочее время закончилось, а вы донимаете меня не рабочими вопросами, так что как друзьям скажу — отъебитесь от не своего дела. — Кто знает, насколько это не наше дело и насколько это не связано с работой, — холодно говорит Дима. Ой, блять… Злость Стаса с криком и раздувающимися ноздрями Антон переносит с лёгкостью. Жар ярости Шеминова его никогда не трогает. А вот холод начинающего злиться Димы пробирает до костей… — Мы не слепые, Антон, — продолжает холодно Дима, пригвождая глазами к креслу. — И ты можешь посылать нас, как друзей, но как друзья мы знаем о твоей… Увлечённости Арсом. А вот как начальство, стоит нам узнать, что ты подминаешь Арсения под себя, кто-кто, а я на это с романтичными сердечками в глазах смотреть не буду. У меня есть любимый человек, Шаст, и что я понял за немало лет брака, это то, что строить отношения на торге и шантаже, на одержимости и желании заполнить собой каждый свободный миллиметр — это не про сильную любовь, а про ебаную жадность, которая приводит только к уничтожению. Я, может, с Арсом не близко общаюсь, но мне он искренне симпатизирует, а я достаточно о тебе знаю, чтобы бояться за то, что твоё увлечение нездорово. Антон на Диму взгляд не поднимает. Пальцы на подлокотниках не разжимаются. — Стас, прогуляйся, пожалуйста, — просит Дима, оборачиваясь на Стаса через плечо. Шеминов не упрямится, только вздыхает тяжело, поднимаясь со своего места. Говорит, что уже домой поедет, забирает свой рюкзак и, попрощавшись, уходит. — Поз, послушай… — Я не хотел говорить при Стасе, но теперь спрошу прямо. У тебя какие-то проблемы с европейским законодательством? — Что? — нервно усмехается Антон, поднимая к Диме глаза. Какой же у него холодный взгляд, карие не бывают такими холодными… — Поз, ну какие проблемы… — Такие, какие были в Воронеже. — Думаешь, во Франции успел учудить? — Не знаю, — сухо отвечает Дима, качнув головой. — Поэтому и спрашиваю. Как я и сказал, после твоей реакции на то, что надо ехать за границу, мы со Стасом подумали о том, что у тебя там случилась какая-то неприятная история. И Стас, наше сердоболие, сразу начал придумывать истории по типу: ездил с мамой в детстве на море, потерялся, вот теперь и травма такая. — Мило, — выжимает из себя улыбку Антон. — А я подумал о другой истории. Потому что очень уж мне твоя реакция напомнило то, как ты боялся возвращаться в Воронеж ещё лет десять назад. Антон сглатывает гулко, пальцы начинают нервно ковырять заусенцы. — Повторю вопрос, Шаст. У тебя есть какие-то проблемы на законодательном, уголовном, административном уровне на территории европейских стран? — Нет, — выжимает из себя Антон. — Тогда в чём дело? — В том, что там сейчас тот, от кого я могу нахвататься этих проблем, — сдаваясь, шепчет на грани слышимости Антон. Сгорбливается, утыкаясь локтями в колени, дышит тяжело. — Я не хочу об этом говорить, Поз. Не хочу херить себе настроение, у меня свидание… С Арсом, блять, представить себе можешь? — Тему не меняй, — холодно говорит Дима. Будто за шкирку глупого кота затягивает обратно на его место. — Бывший старшой во Франции? — Он уезжал именно туда… — И есть причины полагать, что стоит тебе пересечь границу, он сразу тебя найдёт? — Я не знаю! — вскакивая на ноги, восклицает Антон. — Не знаю, Поз, блять! Я, конечно, понимаю, что Воронеж — не Орлеан, но я вспомню, какие у него там были связи, и мне дурно становится от одной мысли, что и там так же! Всех можно купить, — бледными губами, резко переходя на шёпот, бормочет Антон. — А таким, как он, вечно получается… Купить всех. — Дело не в том, что он «покупал», а в том, что все готовы продаться. И ты в том числе. — У меня не было выбора… — У всех. Всегда. Есть выбор, Шаст, — цедит сквозь зубы Дима, утыкаясь указательным пальцем в грудь. — Подобное прошлое… Любит о себе напомнить, когда ты думаешь, что наконец избавился от него. — Я был подростком… — Прекрати уже оправдывать себя, — кривится Дима. — Все были подростками, всем нужны были деньги, но не все решили пойти по скользкой дорожке, лишь бы полегче эти деньги получить. Не бывает лёгких денег, Антон, мама не научила? — Заткнись, Поз. — Значит, настоящая причина твоего нежелания ехать во Францию — это патологическая боязнь того, что тебя либо нагонит ответственность, наказание за старые грехи. Либо страх в этих грехах снова оказаться с головой. Никуда ты не поедешь. — Я уже договорился! — С кем?! — всплёскивает руками Дима. — С Арсом? А если тебя там правда найдёт старый дружок, Шаст? То что? — Я выкручусь. — Ну да, — усмехается раздражённо Дима. — А я и не о твоей безопасности думаю. То, что ты выкрутишься или получишь по заслугам, — не в моей власти и ответственности. Ты это заварил, тебе и расхлёбывать. А вот Арс там не при чём. И пока существует хоть малейшая вероятность того, что твоя проблема каким-то образом его коснётся… Не-а, не в мою смену. — Ты не понимаешь, — качает головой Антон. — Даже если он меня найдёт, на Арса это никак не повлияет. Это во-первых. Во-вторых, на эту поездку уже слишком много поставлено, Поз. Я тебе говорил, у Арса явно проблемы с какой-то травмой. Мало того, что я смог вывести на свет его настоящего, уговорить быть со мной таким всегда, я ещё и на поход к психологу смог его уговорить! И что? Это всё аннулируется, как только ты скажешь, что никуда я не поеду! — Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? — тяжело вздыхает Дима. — Отчаявшегося азартного игрока, который уже дохуя вложил в игру, но продолжает просаживать бабки, веря в то, что это вот-вот окупится. Слышал про эффект Конкорда? Так вот это он и есть. Ты рискуешь всё большим, потому что думаешь, что уже так много вложил, продолжаешь вкладывать, потому что без результата тебе кажется, что все эти вклады были напрасны. Это ловушка, Шаст. Надеясь, что вот-вот получишь награду, которая окупит все убытки, ты только больше загоняешь себя в яму. — Нет, я только начал из неё выбираться, — упрямо говорит Антон. — И я не позволю твоему решению не отправлять меня скинуть меня обратно на ебаное дно, Поз. Я надеюсь, мы друг друга услышали. Мне пора, Арс уже вечность ждёт… — Это свидание тоже часть вашего «договора»? — Что? Нет! Он сам предложил, — шипит раздражённо Антон, зыркая исподлобья. — Я его не шантажирую! — Это хуёво кончится, — отмахиваясь, качает головой Дима, принимаясь собирать свои вещи. — Что именно? — Эти отношения. У вас с Арсом. В них нет и капельки чего-то здорового. — Я забочусь и пытаюсь помочь, это нездорово??? — Твоя забота — уже заметный внешне гиперконтроль. А попытка помочь — захват зон чужой ответственности. Ты к нему пиявкой прицепился. Но сосёшь не кровь, а зависимость и нужду в тебе. Прекрати думать, что единственное, что ты из себя представляешь — это помощь любой ценой. Я сочувствую тому, что случилось с твоим дедушкой, я сочувствую тебе и твоей семье, тому, что им пришлось пережить. Но ты больше, чем навязанная кому-то помощь, Шаст. Ты не только это. — Мне пора, — тихо и сухо выдавливает из себя Антон. — Я поеду. Это больше не обсуждается. Дима за спиной вздыхает так тяжело, будто на его плечах лежит всё то, что мучает совесть и память Антона. Но ничего не говорит, значит, сдался. Перед тем, как идти вниз, где ждёт Арсений, заходит на балкон, чтобы перекурить. Надо успокоиться. Одно дело ссориться по какой бы то ни было причине со Стасом, но совершенно другое с Димой. Видит его насквозь, знает его. Это промах самого Антона, надо было держать язык за зубами в своё время. Вроде как, Поз его друг, но в моменты, как был только что, появляется чувство, что он испытывает к Антону глубокую неприязнь, граничащую с отвращением. Дима очень ответственный человек, пережил немало, с финансовыми трудностями и семейными трагедиями знаком не меньше Антона. Только вот Дима справился со всем «порядочно». Да, задыхаясь от десяти работ, едва не умирая от усталости, но он вытянул в юном возрасте семью из финансовой ямы вместе с пашущим в таком же темпе отцом. Справился без всяких «скользких дорожек». И что? Это даёт ему право ставить себя выше, попрекать Антона? Конечно, даёт… Думать об этом сейчас имеет столько же смысла, как переживания насчёт неудачной стрижки в детстве. То есть, смысла нет никакого. А вот то, что наговорил про Арсения? Вот это уже точно бред сивой кобылы. Антон не шантажировал его! Это был договор, торговаться им с Арсом проще, договор — это не шантаж! И Антон не навязывался в ту ночь, когда Арсений треснул. Арс сам попросил помощи. Сам с ним остался. Сам решил с ним провести следующий день. Сам… Сам ли? До первого Антон довёл своей пьяной гадкой речью, а наутро буквально не выпустил из квартиры. Действительно ли Арсений не хотел уходить, а не смирился со своим положением после слов о том, что Антон запер квартиру изнутри и спрятал ключ? Действительно ли Арсений открывался ему, а не был спровоцирован на откровения Антоном?.. Но на свидание же он точно позвал его по своей инициативе, да? Именно Арсений это предложил. И признался ему в ответном влечении, и… Или на это Антон спровоцировал?.. Если он резко перестанет проявлять хоть какую-то инициативу, будет ли Арсений заинтересован в чём-то, в разговорах, в сближении? Или он только выдохнет облегчённо от того, что Антон от него наконец отстал? После перекура с такими-то мыслями легче ничуть не становится. Мысли эти такие же вязкие, как торфяные болота, и чем больше думаешь, дёргаешься, шевелишься, тем глубже и быстрее засасывает только. А как из болот тогда выбираются? Если просто лечь лапками к верху, тонуть будешь медленнее, наверное, но всё равно утонешь. Ответ только один: надо искать руку, которая вытащит. Знать бы ещё, как за эту руку помощи другого с собой не утянуть. Как только выходит на улицу, так и остаётся стоять у входа в здание. Застывает от возмущённого вскрика женщины, которая вписывает прямо у Антона на глазах Арсению пощёчину. Пора было привыкнуть к этой картине… — Всё в порядке? — потирая щёку, спрашивает Арсений. — Э, кажется, это я должен спрашивать, — неловко переминается с ноги на ногу, смотря вслед раздражённой женщине. — Что случилось? — Она попросила номер, хотела познакомиться, — вздыхает тяжело Арс, прикрывая веки. — А я спросил, готова ли она отсосать на первой встрече. — Нахуй ты это спросил? — вылупливается на Арсения, челюсть сама отвисает. — Чтобы ей расхотелось со мной знакомиться, очевидно же, Антон, — снова тяжёлый вздох. — Поехали домой… Больше Шаст ничего не спрашивает, плетётся следом за Арсением к его машине. На душе скребут кошки. — У Димы со Стасом был какой-то неприятный разговор? — хмурясь, спрашивает Арс, пока опрыскиватель с дворниками вымывают лобовое стекло. — Ну… Милым я этот разговор бы точно не назвал, — морщится Антон. — Слушай, Арс… Блять… Да не знаю я, как это уточнить, чтобы не звучало так, будто я на какие-то успокоения и комплименты напрашиваюсь. — На комплименты тебе напрашиваться не надо, я с утра по своей инициативе достаточно сказал, — хмыкает, улыбаясь уголком губ, Арсений. — А касательно того, чтобы успокоить… Я говорю прямо, Антон. В любом случае… Грубо или нет, но всегда прямо. Даже то, что, как я знаю, другой не хочет услышать. Ты уж точно не хотел слышать о том, что настолько в себе не уверен, что готов отказаться от чего-то, не попробовав. Но я сказал об этом, потому что это правда. — То есть, что бы я у тебя ни спрашивал, ты будешь отвечать честно? — Что бы ты у меня ни спрашивал о том, что я думаю о тебе, — поправляет осторожно Арсений. — То есть, о себе врать можно? — О себе я предпочитаю молчать, Шаст, — тяжело вздыхает Арсений. — Я ненавижу моменты, когда вру. Особенно тяжело было врать тебе, потому что глупо, потому что ты прекрасно видел, что я вру. Я говорю о тех моментах, когда убеждал тебя в том, что тебе почудилось другое моё поведение, ну, в моменты, когда оборонительные стены падали. Это была крайне глупая ложь, потому что было ведь понятно, что ложь… Может, от того и не ложь никакая. Арсений смотрит задумчиво на омывающееся лобовое стекло, кивает, подтверждая какие-то свои мысли. — Не думаю, что я когда-то врал о себе по-настоящему. Когда задавали вопрос, на который я не хотел отвечать, вопрос обо мне, я стремился либо показать, что это только моё дело и не надо лезть в моё личное, либо просто молчал. Это куда безопаснее лжи, Антон. Потому что ложь ведёт к неверным выводам, к убеждениям, которые строятся не на фактах, а на том, чего нет, на том, что ты придумал ради своей лжи. Из-за лжи люди видят ненастоящую картину мира, из-за лжи видят перед собой не реального человека, а тот образ, который соткан из лжи, то есть, видят лжеца, не понимая, что он лжец. Это… Слишком жестоко. По отношению к людям и себе самому. — А если ты не можешь чего-то рассказать… Боишься, не хочешь — не важно, по какой причине, но вот не можешь ответить на какой-то вопрос или что-то рассказать. — Тогда просто скажи, что ты не можешь об этом говорить. Или просто промолчи. — Для меня это хуже… Когда мне отвечают, что не хотят что-то говорить, я начинаю чувствовать себя не в безопасности. Мало ли, что там мне не захотели говорить. Думаю, мне даже с ложью было бы спокойнее. — Но правда всё равно вылезет наружу, Антон. И когда тот, кому ты наврал, узнает, что он «был в безопасности», которая была мнимой… Это воспримется куда острее, чем отсутствие этой мнимой безопасности. Когда человек говорит, что ему можно доверять, что он безопасен, а потом оказывается, что он топит младенцев каждый четверг… — У тебя ужасно гиперболизированные примеры. — Может, — с усталой улыбкой соглашается Арсений. — Ты о чём-то соврал мне? Из-за того, что Антон замешкивается, в глазах Арсения тут же проскальзывает понимание, говорящее о том, что словесный ответ излишен. — Я бы хотел знать, насчёт чего. Ты можешь не говорить мне правду, но избавь меня от вранья, пожалуйста. — Зачем? — опуская взгляд, тихо спрашивает Антон. — Я хочу видеть тебя, а не лжеца, образ которого ты зачем-то создаёшь. Не хочу делать о тебе какие-то выводы, исходя из вранья. — Это… Это не что-то такое, что как-то влияет на наши отношения, Арс… Поверь, эта ложь тебя не касается. — Если не касается, зачем было врать? — Затем, что я не хотел раскрывать правду. — Почему? — Потому что… Потому что ты считаешь меня хорошим человеком, — жмуря глаза, пряча лицо в ладони, на дрожащем выдохе произносит Антон. — Я хочу, чтобы так и оставалось. — Я же сказал, — вздыхает тяжело Арсений, — слишком жестоко. И по отношению к себе, и ко мне. — Не более жестоко, чем то, как защищался ты. Это тоже была ложь, Арс. Всё это твоё поведение, эта грубость, чем это было, если не ложью, а? — Это было бронёй. — В таком случае моя ложь не отличается от твоей, — качает головой Антон, хмурясь. — Не хочу я дальше об этом го… — Нет, твоя ложь не броня, — раздражённо морщится Арсений. — Ты сказал, что это для того, чтобы я продолжал считать тебя хорошим человеком. Ложь с таким мотивом — не броня, Шаст. Это выкрашенный фасад заброшенного здания, ширма, за которой прячутся скелеты. Это не доспехи, а расфуфыренное платье, прячущее изувеченное тело! Это… не одно и то же. — Зря я вообще об этом заикнулся, — качает головой Антон. — Теперь будешь думать, что… — Нет, — обрывает Арсений. Он вдыхает глубоко, прикрыв глаза, заставляет себя успокоиться. — Нет, Шаст, не зря. Сам факт того, что ты об этом заикнулся, как звоночек того, что ты хочешь, чтобы я видел тебя настоящего. Хоть и боишься этого до жути. Я не буду тебя допытывать о правде, я просто хочу знать, какое твоё слово стереть из памяти за то, что это была ложь. Оставить пробелом, который ты, может, никогда не заполнишь. Но лучше так, лучше пустота в ответах, чем неправильное решение. Мне кажется, я и сам догадываюсь, о чём была ложь. Речь ведь о твоей причине, о твоём нежелании ехать за границу? — Да, — тихо вздыхая, сдаётся Антон. — Как ты понял? — Это было несложно. Твои причины изначально казались сборником неправдоподобных отговорок. Я не буду пытаться додумать, что же там за правда. Не буду тебя пытать, расспрашивать. Если однажды почувствуешь, что готов поделиться правдой, я выслушаю… Если нет… У каждого свои тайны, на которые никто не имеет право покушаться. — Вот так легко? — Легко? — горько усмехается Арсений. — Что вообще это значит? Не легко, а скорее разумно. Да и кому, как не мне, понимать желание не отвечать на какие-то вопросы. Давай просто договоримся на будущее, Шаст, — грустно улыбается Арсений, заглядывая в глаза. — Если вдруг я лезу куда-то не туда, если задаю вопрос, на который ты не хочешь отвечать, просто скажи мне, что это личное, что ты не хочешь об этом говорить. И всё. И я отстану. Я не принимаю подобные вещи на свой счёт… Я не обижусь на тебя за молчание, но могу обидеться за ложь. Так что… Делай выводы. — Хорошо, — медленно кивает Антон. — Прости. — Извиняться тут не за что, — пожимает плечами Арсений. — Этот разговор случился только что, а значит, на то, что было до него, данная договорённость не работала. А вот если после этого разговора продолжишь врать ради приукрашивания своей личности в моих глазах… Извинения уже ничего не будут стоить, — хмуро говорит Арсений, прожигая глазами. — Ты потребовал от меня честность, и думаю, будет вполне справедливо дать мне то же взамен. — Как-то жутковато, — нервно поправляя ворот рубашки, косо усмехается Антон. — Ты на меня давишь… — Нет, это не давление на тебя. Это отстаивание своих личных границ. Не больше, не меньше. Вопрос, конечно, возникает, насколько ты уже в мои границы влез, если этот разговор ощущается тобой как давление на тебя… — Опять эта тема, — фыркает Антон. — Вот, блять, скажи, ну, ты же не будешь врать о твоём отношении ко мне и тому, что между нами происходит. Ты сам это сказал. Вот и скажи, ты думаешь я тебя шантажирую? — Иногда, — не колеблясь, отвечает Арсений, отводя взгляд в сторону. От этого падает в пятки сердце. Ну нет же, блять, ну когда Антон это делал! — Кажется, ты сам этого не замечаешь, но твой торг часто похож на шантаж. Ты обещаешь то, что нужно мне, если я сделаю то, что нужно тебе. — Это-это договор, а не шантаж! — Не знаю, Антон, — тихо вздыхает Арсений. — В моём видении договор — это когда оба хотят одного и того же и соглашаются на это. Как наше свидание, — щуря глаза на Антона, улыбается Арс. — А вот когда ты говоришь, что поедешь со мной делать свою работу только в том случае, если я буду с тобой тепло общаться… Этот торг уже на смежной границе с шантажом. Как и моменты, когда ты пытаешься меня смягчить, говоря, что я доведу тебя до самоубийства. — Это просто на эмоциях ляпнул… — Осознаёшь ты это или нет — сути это не меняет. Ты загоняешь меня в свои условия, пугая чем-то. Сохранностью своей жизни и здоровья, своим присутствием и выполнением работы фотографа… Даже твоя забота иногда ощущается как что-то, похожее на шантаж. Из дома не выпустишь, пока я тебе всё не расскажу… — Я так не говорил. — Но эта мысль отчётливо прослеживалась в твоих действиях и формулировках, — кивает Арсений. — А если всё так, — хмурится Антон, — если я вот такой плохой, ещё и шантажист!.. — Ты не плохой, — качает головой Арсений. — Скорее израненный… Явно с комплексом спасателя и гиперопекой, делает ли это тебя плохим? Не знаю, мне так не кажется. А шантажист ты неосознанный. Но главное, что я это всё осознаю. — В смысле?.. — В смысле, что как бы ты на меня ни давил, я могу вытеснить из своего пространства и провести чёткую границу. Когда это нужно… Но… Не знаю, наверное, к сожалению, иногда мне нужно именно такое отношение. Чтобы вокруг меня бегала курица-наседка, потому что я не в силах даже пальца поднять. Иногда мне нужно, чтобы меня кто-то одёрнул, даже если это и шантаж… Главное, чтобы это не стало дурной привычкой. — Ты признаёшь то, что я, походу, неуравновешенный шантажист с комплексом спасателя, но относишься к этому типа снисходительно, потому что иногда тебе именно такое и нужно??? Я вообще нихуя не понимаю, Арс. По моим собственным знаниям психологии и самого себя, когда я начинаю углубляться в эти мысли, я думаю, что мне лечиться надо, блять, а ты говоришь, что иногда это может быть именно тем, что нужно. Шиз тебе может быть нужен. — Как и тебе, Антон, — абсолютно спокойно отвечает Арсений, заглядывая в глаза. — Ты понимаешь, что моё состояние, моя психика далека от нормы, хочешь с этим помочь, избавиться от того, что мне мешает жить, но в некоторые моменты это то, что тебе нужно. И моя грубость, когда я отталкивал от себя, и моё обрушение… — Не понимаю… — Понимаешь, просто не думал об этом долго, не расставил по полочкам, а я расставил наконец, понял в чём дело… Я не ходил на курсы по психологии и мало, что о ней знаю, но я разобрался, почему нас всё-таки с тобой друг к другу магнитит. Моя грубая часть идеально подходит той части тебя, которая считает, что ты конченая скотина, которая этого заслуживает. Уж не знаю, за что. Тебе виднее. Другая часть меня, которая не способна ни с чем справиться сама, потому что уже в состоянии краха, привлекает твой синдром спасателя. Впрочем, это взаимно, потому что в этом состоянии нужда в заботе, опеке очень острая. А твой внутренний неконтролируемый шантажист полезен той части меня, которая не видит границ и готова пойти напролом сквозь стены из-за своего упрямства, происходит что-то вроде заземления, заставляющего вспомнить, что не всё в моей жизни зависит от меня. — Ну, получается, отношения у нас уже сейчас пиздец нездоровые… — Так и есть, — вздыхает тяжело Арсений. — Но мы не только вот эти части. Мы гораздо больше… — Хах, Поз сказал то же самое о моём комплексе спасателя. — Он прав, впрочем, что бы мне ни говорил Дима, мне всегда казалось это правильным. Он мудрый. — Я не хочу херового конца… — Бросишь всё, даже не попробовав. Это будет на тебя похожим. — Эй! — возмущённо восклицает Антон, а Арсений только посмеивается, наконец выезжая с парковки. — Это было грубо. — Это было честно. Я не знаю, как и что пойдёт, и уж тем более не знаю, чем закончится, но всё, что происходит, нас меняет… А меняться полезно. Когда я ещё разрешал себе быть рядом с людьми, когда были друзья и романтические отношения, я заметил кое-что. Даже если вы расходитесь с близкими в разные стороны, если расстаётесь, рвёте, даже если болезненно, в любом случае это становится для тебя новой ступенькой. Новые мысли, чувства, опыт — это то, что помогает тебе расти. — Это такая позитивная подводка к тому, что, мол, даже если у нас нихера не выйдет, то мы станем круче, Шаст, да? Что не убивает, то делает нас сильнее, Шаст! Нет, спасибо, Арс, я не любитель этой философии. — Ну и зря, — буркает Арсений, стуча пальцем по рулю в ожидании, когда загорится зелёный. — Надо принимать удары с таким же достоинством, как и награды. А то это знаешь что мне напоминает? — усмехается тихо Арсений. — Как моя бабушка гороскопы слушала. Когда ей говорили, что сегодня у неё всё будет получаться, она сразу такая: «Да-да, всё-всё у меня получится, меня зарядил космос». А когда говорили, что будут неудачи — «А тьфу на эти ваши гороскопы!». Или когда её знак начинали хвалить — да-да, это про меня прекрасную. Что? Несговорчивый характер? Это ты про кого сказала, ты, шаболда необразованная! Вспоминая бабушку и её тяжёлые отношения с гороскопом, Арсений улыбается необычайно живо и тепло, смеётся даже в голос, а не беззвучно. В машине будто теплее сразу становится. — У тебя много приятных воспоминаний с бабушкой и дедушкой, да? — неотрывно смотря на Арсения, улыбается Антон. — У меня… не было никого дороже них, — улыбка становится грустной. — Антон… Ты веришь в жизнь после смерти? — Честно, не знаю, Арс. — А хотел бы верить? Антон задумывается об этом всерьёз. Это вопрос с двойным дном. Вопрос, который должен стать для Антона показателем того, кто для него важнее: близкие или он сам. А для него это равно определению «хороший ты человек или нет». Если бы жизнь после смерти существовала в том виде, как её рисуют многие религии, то есть, с распутьем на рай для хороших людей и мучеников и ад для грешников… Если представлять именно так, то вопрос получается слишком тяжёлым. В таком случае дедушка, его пёс Бонифаций, дядя точно бы попали в рай. А они намучились, они заслужили рая, отдыха, продолжения существования без боли, без тела, которое убивала болезнь. А с другой стороны, получается, если вот так, то сам Антон оказался бы в аду. И расплачивался бы бесконечно за свои грехи и ошибки. Хочет ли Антон верить в то, что жизнь после смерти существует? Готов ли он отдать себя после смерти на семь кругов ада со знанием того, что в таком случае его близкие отдыхают в раю? — Не знаю, Арс, — вздыхает тихо Антон. — А ты? — Хотел бы, очень хотел, — улыбается грустно. — Я не набожен, не суеверен, не религиозен даже, но… Я бы очень хотел, чтобы душа была бессмертна. Может… Так я утешаю себя, ведь… Ты сам знаешь. — Те люди умерли не по твоей вине, Арс, — качает головой Антон. — Херовые совпадения, даже в огромном количестве, случаются. — Если бы это было заблуждение, я бы… — Что? — хмурится Антон. Арсений паркует машину у их дома, глушит мотор. Его руки плавно перетекают с руля на колени. Смотрит куда-то в пустоту перед собой. — Я чувствую очень крепкую уверенность в том, что всё так оно и есть, Шаст. Чувствую, что это из-за меня. — Тебе может так казаться, потому что на тебя кто-то навесил вину. — Я понимаю, — сдержанно кивает Арсений. — Но в том-то и дело, Антон, что никто на меня не навешивал никакую ответственность. Никто не обвинял меня, никакой родственник покойника не бросался на меня с кулаками, никто не видел моей ответственности в тех смертях. Но я… Я сам её увидел, и чувство которое появилось в этот момент, было похоже на то, что испытываешь, когда находишь ответ на многоуровневую загадку. — Что это значит? — Ну, вот представь загадку, где описывается что-то. И тебе надо найти ответ, который будет подходить под каждое из описаний внутри загадки. И когда находишь правильный ответ, проверяешь, приходит такое… Интересное чувство и уверенность. Да, это правильный ответ, в котором я уверен. И поскольку ты нашёл этот ответ и он совпал с каждым фактом, он верен. — Я понял, о каких загадках ты говоришь, но вот знаешь, в чём прикол? Даже в детстве я находил минимум три ответа, которые идеально подходили под это описание. — А я вот другого ответа не нашёл, — спокойно говорит Арсений. — Дело не только в совпадении происходящего с собственной гипотезой… Просто когда я подумал об этом, я почувствовал будто… Будто я нашёл ответ на вопрос «кто я?» в то время, как всегда это знал. Просто забыл. — Теперь вообще нихуя не понимаю… — Будто бы я всегда знал, что это всё из-за меня, но предпочитал не обращать внимание. А когда обратил, почувствовал покой, как когда находишь себя на своём месте. Когда я принял эту теорию, Антон, у меня не было паники. Мне не было всё равно на этих людей, мне было больно, но почему-то эта мысль в том, что я виноват в этом, принесла мне… Облегчение. Наверное, такое же облегчение чувствуют люди с дефектами, когда принимают себя такими, какие они есть. — Это вообще другая ситуация, Арс, — начинает хмуро Антон, но Арсений перебивает. — Как и в жизни человека без конечности, даже если он примет себя на уровне психологии, это не избавит его от некоторых неудобств по жизни. И ты, конечно, приспосабливаешься, но иногда тебя накрывает от того, как трудно тебе что-то даётся. Представь, что эта моя часть — это как врождённая особенность… Что я могу с ней сделать? Только принять и сделать так, чтобы это никому не стоило… В моём случае — жизни. — Это безумие, а не принятие, Арс. — А одноногому, который отказался от протеза, тоже так скажешь? — Да… — Значит, ты мыслишь слишком узко, загнанно под свои собственные рамки комфорта, — пожимает плечами Арсений. — Пошли, нужно переодеться. Надеюсь, на свидании мы не будем с такими кислыми лицами, а то это будет неловко, — подтрунивает над Антоновой мрачностью, усмехаясь. — Я не умею так контролировать эмоции и тело, как ты, Арс, — бурчит, вылезая из машины вслед за Арсением. — А ты попросил не лгать. — А ты без сдерживания эмоций и лжи, Шаст. Просто переключи мысли на наше вечернее мероприятие. И будь очаровательно смущающейся душкой, какой бываешь, когда надо проявить себя настойчивым ухажёром. — Так, я не понял, это сейчас наезд был??? — Понятия не имею, о чём ты, — посмеивается охрипло Арсений. Кажется, переключиться в режим смущённого влюблёныша рядом с ним и правда ничего не стоит.***
— Ты выглядишь… Потрясающе, — на прерывистом восхищённом выдохе шепчет Антон. — Спасибо, — расплывается в улыбке Арсений, сверкая радостными глазами. — Ты тоже, Шаст. Тебе стоит почаще надевать эти брюки. — Да ну тебя, — в момент превращаясь во влюблённого подростка, краснея и зажимаясь, бормочет Антон. — Какая взрослая реакция на комплимент, Шаст! — звонко смеётся Арсений. Не заглядываться на него не получается катастрофически. За время, на которое они разошлись по своим квартирам, Арсений успел, судя по всему, не только переодеться, но и уложить по-другому волосы. У Антона, на него глядя, глаза разбегаются. Тут зауженные брюки, отчего безумно красиво подчёркиваются ноги. Выше не меньше подчёркнутая талия и плечи, Антон обязан примериться к ним своими ладонями. Тёмные волосы не прилизаны, но явно были уложены чем-то дополнительно, Антон знает, как обычно у Арса волосы пушатся, а сейчас скорее вьются милыми завитушками. — Я беру с собой фотоаппарат, — кивает Антон, уходя в свою квартиру. — Что? Нет, не надо! — порываясь следом, вскрикивает Арсений. — Это пытка, Арс. Я фотограф! Я не могу тебя не сфотографировать сейчас! Я люблю портреты в «чэ-бэ», но с тобой нужны фотки в цвете, оделся в чёрное, а глаза… Какой же пиздец. Нет, замри. — Я не хочу фотографироваться, Антон, — ловя за пояс, встав за спиной, всячески уворачивается Арсений, повторяя каждый поворот Антона. Держится как банный лист, прилепившийся к спине, не увидишь, не сфоткаешь. — Всего пару снимков! Я никуда не выложу! — Это смущает! — Я не прошу тебя голого фоткать, нечего тут смущаться, — продолжая ворочаться, настаивает Антон. — На фоне вон той стены встань, я её в фотошопе на другой фон заменю, я уже композицию вижу, ну, Арс! — Только… пара снимков, — сдаётся Арсений, отлипая от спины. — Спасибо! Вон та стена, становись. Ну, Арс, ну не как на паспорт же, — тянет Антон, ловя в объектив камеры чужой бюст. — И не надо делать такое недовольное лицо, — посмеивается Антон. — Встань полубоком. И… Можешь прогнуться немного назад, чтобы волосы как бы вниз упали. Взгляд вверх. Ага. А теперь посмотри лениво на меня. — «Лениво»? Это как? — Ну, равнодушно. — Ты мазохист, Антон. — Не в этом смысле, — выглядывая недовольно из-за фотоаппарата, буркает Антон. — Хорошо, не равнодушно, а смиренно. — М, получается, садист. — Арс, ну! Арсений посмеивается тихо, и грех и этот кадр не словить. Хоть и не об этой эмоции просил. Эта эмоция даже лучше. Просто Антону приспичило получить фотографию образа, который нарисовался с Арсением. Образ, который нарисовался в сочетании с любимой песней Швец, пожалуй. «Одет в чёрное, ты ночь, или сволочь — не знаю. Мне все хотят с тобою помочь, а я пока не разобьюсь, летаю». У Антона своё видение этих строчек. Впрочем, как у каждого человека своя главная мораль в одной и той же книге. — Ты слишком нежный. — Антон! — то ли смущённо, то ли возмущённо восклицает Арсений, пока Антон, посмеиваясь, листает сделанные фотографии. — Это я, да, — улыбается широко. — Надо будет посмотреть на нормальном экране… Я потом тебе перекину. Знаешь, что мне особенно нравится в фотках с тобой, Арс? — Полагаю, моё присутствие на этих фотках? — усмехается уголком губ Арсений. — И это тоже, — с улыбкой, беззлобно закатывает глаза Антон. — Но мне нравится то, что… В общем, фото с тобой требует минимум обработки. Точнее, вся обработка, которая требуется фотографии, не связана с твоей фигурой. — Не совсем понимаю. — Ну, на фотках многих людей мне приходится поправлять там, ну, наверное, как-то малодушно это прозвучит, но нужно поправлять качество кожи, жирный блеск, волосы там где-то, где их обычно не хотят видеть. Хотят ярче глаза, длиннее ресницы, более светлый тон кожи. Всякое такое… А ты… Ты идеален, — с улыбкой шепчет Антон, разглядывая фотографию, где получилось запечатлеть Арсову улыбку. — Всё-то работает на тебя. Любая одежда, погода, освещение. Обычно это всё подбирают человеку, его образу для фотосессии, а тебе не надо ничего подбирать, потому что ты всё собой украшаешь. Это то, о чём я уже говорил, идеально получаешься на любой фотке. А если и есть неудачные фотки с тобой, то это не фотки, где ты плохо выглядишь, а фотка, где у меня руку затрясло или я удачно блик какой-нибудь гадкий поймал, который весь кадр засветил. И даже на таких фотках, если видно твоё лицо, то это красиво. Если бы ты стал моей моделью, думаю, я бы как фотограф совсем бы разленился. Ибо даже хуйню какую-то сфоткать, типа не знаю, как ты с соплями с температурой лежишь, и то эстетично получится. — Не надо, пожалуйста, — смущённо покраснев от всей этой исповеди, просит Арсений. — Спасибо, Шаст. — За что? — За эти слова?.. — Да не за что, это просто факт, — весело пожимает плечами Антон, оставляя фотоаппарат возле ноутбука на столе. — Пойдём? — Если честно… Я немного нервничаю. Антон не сдерживает в себе умилительной улыбки, смотрит на Арсения с переполняющей всё тело нежностью. Выглядит роскошно, притягательно, а всё равно вызывает в первую очередь желание окутать со всех сторон комфортом. — И снова этот взгляд, — тягуче, чуть ли не нараспев тянет Арсений с ноткой несерьёзного укора. — Прости, слишком сильно умиляюсь с тебя, — тепло усмехаясь, качает головой Антон. — Почему нервничаешь? — Наверное, стоило об этом спросить раньше, — тяжело вздыхает Арс, — но я надеюсь, что ты… Да как бы это получше сформулировать-то? — Просто скажи, как думаешь? Спрашивать прямо — это ведь тоже про честность в каком-то роде. — Верно, — кивает медленно Арсений. — Я предложил сходить на свидание, ты предложил место, мы договорились на одежду, ну, или я скорее попросил, кхм, штаны, — от сказанного Арсения сам прыскает со смеху и тут же прикрывает глаза ладонью, неловко краснея. — Я просто хочу понять, что ты думаешь об этом всём, Шаст. — О свидании, до которого мы всё ещё не дошли? — Ну да… Что-то в этом роде. — Мне казалось, моя реакция на предложение тебе всё открыла, Арс. — Нет, я не совсем об этом, — неловко прочищает горло, переминается с ноги на ногу. — Я хотел понять, есть ли у тебя какие-то ожидания от этого вечера. Или будет правильнее выразиться, есть ли у тебя какой-то ожидаемый итог этого свидания. — Не понимаю, что ты имеешь в виду. — Ладно, — кивает медленно Арсений, и Антон уже думает, что сейчас эта тема замнётся. Но Арс всё-таки спрашивает прямо: — Я имел в виду, есть ли у тебя какие-то ожидания или, может, даже цели для этого свидания. Хотел понять, не ставишь ли ты на то, что под конец этого вечера, после этого свидания мы тут же решительно станем парой или поцелуемся в конце этого вечера или… Наверное, всё-таки больше всего меня волнует — как-то по-дамски, наверное, я мнусь — но всё же, Шаст, ты же не ставишь на то, что мы после этого свидания переспим сразу? — Арс, ты чего? — совсем не по-взрослому выдавливает из себя осипло Антон, выпячивая на Арсения глаза. — Я, по крайней мере, раньше я не был ханжой в таких делах! — тут же начинает за что-то оправдываться Арсений, выставляя ладони. — Но для меня теперь всё по-другому, вот я и хотел понять, что у тебя в голове. И, возможно, обломать, потому что я не собираюсь после этого свидания лезть с тобой в кровать. — Я вообще об этом не думал, блять, — быстро промаргиваясь, качает головой Антон. — Блять, Арс… То, что ты тогда наговорил в отеле — ты реально думаешь, что мне бы только переспать с тобой, или что? — Не злись, пожалуйста… — Да не злюсь я, скорее, расстраиваюсь, — качает резко головой Антон. — Прости… — Я иду провести с тобой время, приятно провести время. И нет, я не вкладываю в это то, что мы будем сосаться в дёсны, лобызаться как шестнадцатилетние и, не дойдя до дома, потрахаемся в лифте. Я просто… Хочу с тобой поговорить, Арс. На лице Арсения отчётливо видно приходящее облегчение. Кажется, он и правда Антону совсем не доверяет в том, что не касается работы. Это и правда расстраивает. Хотя глупо, пожалуй, на это обижаться. Раньше у них была только работа. А то, что не было по работе… Со стороны Арсения — грубость, со стороны Антона — пьянки и огрызания на каждое замечание. Откуда тут взяться доверию? — Всё нормально, — устало улыбается Антон, коротко сжимая узкие плечи. — Торжественно клянусь, что не сниму с тебя штаны. Из Арсения удаётся выбить смешок — от этого становится легче дышать, пожалуй, им обоим. Напряжение от этого вопроса сходит на нет. Может, Антона это и зацепило немного, но вот Арсу точно стало спокойнее, а значит, никакие тревожные мысли не будут его отвлекать в этот вечер. — Очень красиво улыбаешься, — расплываясь в улыбке, не отличающейся сообразительностью, говорит Антон. — Я… Уже даже не помню, как выглядит моё лицо с улыбкой, — признаётся на грани слышимости Арсений, опуская взгляд. — Я покажу тебе потом фотографию, напомню. Арсений выглядит грустным, сложно сказать: тёплая эта печаль или тёмная — но Антон предпочёл бы не видеть вообще никакой на Арсовом лице. Отвлекается от мыслей на ощущение прикоснувшихся к ладони холодных пальцев. Даже руки у Арсения холодные, хотя в квартире Антона сегодня довольно душно и жарко. От холодящих касаний бегут мурашки по спине, но от этих же касаний парадоксально жаром сворачиваются в комок все чувства где-то на уровне солнечного сплетения. Антон опускает взгляд к их рукам, смотрит завороженно на утончённые пальцы Арсения, которые будто бы боязно оглаживают его костяшки, пробегаются подушечками по кольцам, фалангам, а потом смыкаются на его пальцах едва ощутимо. — Мне всё ещё очень страшно, что я ошибся, Антон, — тихо признаётся Арсений, прижимаясь лбом к плечу. — Если это ошибка, если я где-то просчитался, если с тобой что-то случится… — Перестань, Арс. Это не твоя вина и не твоя ответственность, что человек смертен. — Плохо то, что он иногда внезапно смертен, — хмыкает горько Арсений. — Что? — Это Булгаков, Антон. «Мастер и Маргарита». — Бля, я не читал полностью… Только краткое содержание, чтобы сочинение написать в школе. — Зря. — Я не люблю религиозную муть. Не хочу в неё лезть. — Это не религиозная муть, всё куда сложнее, почитай, — улыбается грустно Арсений, отстраняясь. — В тебе есть что-то от Маргариты, а во мне, возможно, и от Мастера. В таком случае и милой истории нам не следует ждать. — В смысле? — обеспокоенно хмурясь, спрашивает Антон. — Я прочитал много книг, и почти везде влюблённость описывают, ну знаешь, мило, тепло… — А как написал об этих двоих Булгаков?.. — «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож», — с тихой улыбкой и застывшей в глазах грустью цитирует Арсений. — Всё «правильное» было противоположностью их союза. Как и они были противоположностью друг друга. Маргарита была очень экспрессивной, я бы сказал, немного сумасшедшей в порывах защитить. Да, — смеётся с чего-то тихо Арсений, приглаживая кудряшки Антона у виска и заглядывая в глаза, чуть щурясь. — Ты моя Маргарита, Антон. — Я обязательно прочитаю, — вздыхает прерывисто, ластясь к ладони, прикрыв глаза. — Думаю, тебе понравится. Ты любишь находить спрятанное. Наверное, Арсений отсылается на то, как Антон упорно искал и нашёл настоящего его. А может, говорит про то, как Шаст ищет всегда красоту там, куда никто не взглянет, делая удивительно цепляющие снимки. Может, про то, как вляпывается в немыслимые истории. Или про то, как Антон часто читает между строк, ловя на лжи или находя подтексты там, где большинство видит бредни. Возможно, Арсений сказал одной фразой обо всём сразу. Обо всём Антоне целиком. — Ты сказал, что хочешь провести приятно время со мной, — хитро, почти что подначивающе улыбается Арсений. — Я хочу того же. На самом деле, — резко расплывается в широкой-широкой улыбке Арс, — мне сразу стоило понять, что ты ждёшь от меня только разговоров. Рассчитывай ты на какое-то более интимное продолжение вечера, твоим первым предложенным местом не была бы шаурмичная. — Во-во, — бурчит Антон. — Главное не место, а с кем ты в этом месте. — Философия весьма сомнительная, Антон. — Я не могу ручаться, что тебе понравится место, которое я хочу тебе показать, но хоть дай мне шанс. — Я уже, Шаст, — улыбается тепло Арсений, склоняя голову набок. — Я уже дал нам с тобой шанс. У Антона резко начинает щипать в носу и жечь глаза. Лишь бы это как-то спрятать, он кланяется, открывая перед Арсением дверь. Тёплый смех будто бы высушивает слёзы, полезшие на глаза. И пока едут в лифте, и пока загружаются в машину, и пока едут в выбранное Антоном место, из головы никак не выходит одна только мысль о себе и Арсении. У них и правда есть шанс?
