Вестник смерти

***

      Место, которое Антон выбрал, действительно было рестораном. Однако, не таким, какие обычно рисуются воображению при слове «ресторан».              Всё помещение заставлено светло-серыми столиками и такими же светло-серыми диванчиками, разве что на диванах ещё и узор в виде лунных кратеров. И в тему. Потому что этот ресторан представляет собой что-то вроде мини планетария.              В помещении почти полная темнота, освещаемая маленькими блекло-жёлтыми фонариками в виде солнца и звёздочек, стоящих на каждом столике. На стенах горят белые диоды, сложенные в точную копию звёздной карты, а на потолке переливаются разными цветами красивые космические туманности.              — Не видел ничего волшебнее, — шепчет восхищённо Арсений. — О боже, у тебя на очках отражается всё это, какая красота.              Антон улыбается довольным котом, объевшимся сметаной. Ведёт осторожно Арсения к забронированному столику у стены. Столики с диванчиками тут все у стены. А вот посередине зала небольшое углубление, где в куче кресел-мешков расставлены столы на коротких ножках.              — Иногда здесь показывают фильмы, как в планетарии, — с улыбкой говорит Антон, усаживая сначала по-джентльменски Арсения, и только потом усаживается сам, напротив. — Но я выбирал время, чтобы мы посидели в более или менее тишине.              — Любишь космическую тематику? — разглядывая сверкающими глазами маленький светильник в виде какой-то звезды, с улыбкой интересуется Арсений.              — Ну, меня пугают Чёрные дыры, вгоняют в грусть звёзды и восхищают все эти разноцветные туманности. А вот ракетостроение… Скука.              — Просто для нас это непонятно и сложно, — усмехается тихо Арсений. — Поэтому и кажется скукой. Думаю, это тоже маленький самообман. Говорим, что нам от этого скучно, но на самом деле нам попросту лень в это вникать.              — Мозг вообще любит лениться.              — Поэтому и говорят, что лень — двигатель прогресса. Лишь бы не считать на счётах, складываем машину, которая посчитает за нас. Калькулятор. Лишь бы не убираться самим — собираем робот-пылесос.              — Это сохраняет силы, — пожимает плечами Антон.              — И на что ты тратишь сэкономленные силы, Антон?              — На сон, — кивает с наигранно серьёзной моськой, вызывая у Арсения широкую улыбку и даже тихий смех. — Посмотри меню, там тоже в такой тематике всё.              — Салат из водорослей с Нептуна?              — Э-э, нет, не настолько, — тянет Антон.              Арсений только улыбается шире, принимаясь разглядывать меню. Антону бы тоже надо, потому что живот уже начинает урчать. А он вот смотрит на Арсения, будто бы его сожрать хочет или будто бы Арсений — то самое меню.              Давно Антон подметил через чтение статей авторства Арсения: у него что-то не так с головой. И нет, не в плохом смысле, просто он думает не по-человечески, просто у него в голове отдельная вселенная. Никто бы не придумал таких сравнений, какие выдаёт в своих текстах Арс. Никто бы не смог одновременно подлизать и подколоть одним предложением, и хоть голову ломай — не поймёшь, какого взгляда сам Арсений.              — Бульон с тефтельками-Юпитерами, — посмеивается Арс. — Юпитер и правда похож на тефтелю. Под томатной поливкой.              — Так в бульоне же.              — Что? А нет, я не про блюдо. Я про Юпитер. Тефтелька под томатной поливкой.              — А Сатурн на что похож? — с расслабленной улыбкой спрашивает Антон, всё ещё не отводя от Арсения глаз.              — На рисовый шарик в соевом соусе. Хм, это же рисовые шарики называют онигири?              — Кажется, онигири треугольные, — Антон быстро гуглит. — А нет, ты прав, ну, и я прав тоже. Онигири бывают разной формы. И шарики, и треугольнички.              — Значит, Сатурн — онигири.              — А Марс?              — Филе форели. Поджаренное. О, тут есть рисовые шарики, но они тут называются «рисовые Луны», — усмехается тихо Арсений.              — Я бы тоже скорее Луну с рисом сравнил.              — Луна выглядит твёрдой. Так что сырой рис скорее.              — А Сатурн мягким???              — Из-за того, с какой скоростью он вращается, его границы немного смазаны и он будто приплющен, так что он кажется «мягче» куска серого камня, — весело пожимает плечами Арсений.              — И с чем бы ты сравнил Луну?              — М… С перепелиными яйцами? Не знаю. А ты пробовал эти «рисовые Луны»?              — Нет, у меня аллергия на рис.              — О, точно…              — Ты знал???              — Ну да, — усмехается тихо Арсений. — Просто сейчас не был сконцентрирован на этом знании. Перед каждой нашей поездкой Дима просит проследить, чтобы ты не хватанул что-то с рисовой начинкой, потому что у тебя аллергия. Ну а я лично считаю, что ты большой мальчик, который прекрасно помнит о своей аллергии и…              — Помнишь у меня в Астрахани губа опухла пиздец как? Сожрал пирожок с рисом и яйцом. Вкусно было. Очень.              — М-да, Антон.              — Да они там как-то назывались, что не поймёшь, что они с рисом, — буркает неловко Антон. — В общем, это не смертельно, если не в большом количестве и вовремя спохватиться.              — Надо быть осторожнее, если у тебя изначально есть такая уязвимость, — сводя брови к переносице, вздыхает Арсений.              — Только не думай, что я сожрал убийственный пирожок, потому что ты рядом был, ладно? Вот серьёзно, если я сдохну, то по своей тупости.              — Тогда, пожалуйста, Шаст, не тупи, — красноречиво заглядывая в глаза, просит Арс. — Я бы хотел попробовать тефтельки-Юпитеры.              — Они в бульоне, возьми второе, не наешься.              — Да нет, кроме тефтелей ещё есть овощи в бульоне. Лучше возьму попить и какой-нибудь… Десерт. Боже, какая прелесть, ты видел, какие тут десерты?              — Ага, они-то меня сюда в своё время и заманили, — усмехается Антон, наконец открывая своё меню.              — Точно, ты же сладкоежка.              — «Точно»? Ты и это знал?              — Это не сложно заметить, Шаст, — посмеивается тихо Арсений. — Стоим где угодно на рессепшене, кто уже тянет руку в миску с конфетами? Антон. Приходим к Стасу говорить о работе за чаем, кто съел три шоколадки, пока ты одну открывал? Антон. Заходим в магазин, у кого пол корзины сладкие батончики и вафли? У Ан…              — Я понял, не вгоняй меня в краску, — буркает Антон, прячась за меню.              — Мне кажется это очаровательным. Хотя я волнуюсь о твоём здоровье. Есть много сладкого вредно. И это тоже своего рода зависимость.              — Но в отличие от других зависимостей, эту ты считаешь очаровательной. Потому что самая безобидная?              — Не знаю, не думаю. Наверное, в этом попросту прослеживается какой-то детский ажиотаж.              — Скажи ещё, что сам сладкое не любишь.              — Люблю, — кивает сдержанно Арсений. — Но не фанатею.              — Да я тоже…              — Ага, — смешливо хмыкает Арс.              — Ага, — передразнивает его бубнежом Антон, за что под столом Арсений пихает его ногу в наигранном возмущении. — Уже не нервничаешь?              — Теперь это приятное волнение. И никаких угнетающих переживаний.              — Я рад, — смущённо улыбается Шаст. — Уже выбрал? Тут надо нажать на кнопочку, чтобы официант подошёл.              — А можно я нажму?              — И у кого тут ещё детский ажиотаж, — тянет многозначительно Антон, глядя на заёрзавшего на месте Арсения.              — Так можно я нажму?              — Нажимай-нажимай, — посмеивается Шаст.              — А ты выбрал?              — А я всегда одно и то же беру.              — Потому что новое страшно пробовать? — складывая руки на груди и склоняя голову набок, тянет Арсений.              — Да просто не хочется мне…              — Антон, — снова мурашки по спине бегут, но интонация другая, не уставшая. Арсений улыбается мягко, и от этого обволакивает приятным теплом сердце. — Попробуй что-нибудь новое. Не бойся.              — Да я не боюсь, да просто не хочется, Арс, ну правда.              — А если не врать ещё и самому себе?              — Есть кое-что, но там непонятный продукт в составе…              — Какой?              — Какая-то соевая спаржа. Даже звучит не очень, Арс.              — У неё не выделяющийся вкус, Шаст. По структуре похожа на отваренную курицу.              — Ну не знаю…              — Антон, — от этого оклика уже ноги подгибаются, вот ей-богу! — Попробуй, — с улыбкой просит Арсений.              — Мне кажется, когда ты так называешь моё имя, я вообще на что угодно соглашусь, — смущённо бормочет Антон. — Нажимай кнопку.              — Закажешь новое?              — Закажу, нажимай.              — Точно?              — Я сейчас сам нажму, — демонстративно протягивая руку к кнопке в виде жёлтой звёздочки в столе, усмехается Антон.              Арсений тут же спешит жмакнуть первее него.              — Как по-взрослому, Арс, — демонстративно закатывает глаза Антон.              Арсений ничего не отвечает, только смотрит в ответ — спокойно, но с ноткой какого-то почти детского любопытства.              — Добрый вечер, слушаю ваш заказ.              От игры в гляделки оба отвлекаются. Арсений озвучивает свой заказ первым, а его взгляд заинтересованно осматривает форму здешних рабочих: чёрная рубашка в звёздно-белую крапинку и серо-синие штаны с таким же узором.              Когда Арсений заканчивает озвучивать свой заказ, он переводит всё своё внимание к Антону, и в его взгляде буквально читается настойчивое ожидание. Ждёт, что Шаст закажет новое. Сказал же, что закажет, значит, закажет. Не надо его глазами сверлить…              Только после того, как было озвучено основное блюдо и десерт, хватается, что забыл о напитке. Перелистывает быстро на последние страницы, извиняется за свою несобранность. Ещё и Арсений с этим пристальным взглядом, чтоб ему пусто было (последнее он, конечно, не говорит вслух).              Наконец находит напиток, читает название чуть ли не по слогам, потому что зачем-то его написали на латыни. Антон тут сейчас случайно призовёт какого-нибудь беса, пытаясь заказ сделать. Читать становится сложно, как только под столом что-то мягко касается ноги.              Прерывая чтение, резко поднимает взгляд к Арсению. А он смотрит всё так же прямо, всё с тем же озорным любопытством.              — Вот это, короче, пожалуйста, — сипит Антон, тыча пальцем в напиток на странице меню.              Официантка повторяет заказ, уточняет, всё ли верно, а Антон, хоть и кивает, вообще не осознал то, что она только что сказала.              — Что ты делаешь? — ловко ловя пальцами чужую взбунтовавшуюся ногу за щиколотку, шепчет Антон.              — Вспомнил, что раньше мне нравилось дразниться, — довольно усмехается Арсений, а во взгляде вообще не меняется.              — Возбудим и не дадим?              — Ты сам сказал, никакого секса.              — Ну, это я сказал в трезвом уме, а если ты меня своими ногами доведёшь…              Арсений коротко вздёргивает брови.              — …Всё равно ничего не будет, но мне придётся прятать стояк. А это затруднительно будет. С учётом выбранных тобой штанов.              — Я не хочу спать с тобой после первого же проведённого вместе спокойно вечера, но… Дразниться хочу.              — Арс-с-с.              — Я слишком давно этого не чувствовал, не получается удержаться.              — Получится, если я тебе ноги к ножкам стола привяжу.              — Я могу дразнить по-другому.              — И руки тоже. И рот заклею.              — Вряд ли после этого тебя не выгонят отсюда, — усмехается Арсений. — Да и если даже так… Я умею дразниться взглядом. По крайней мере… Когда-то умел.              — И зачем это?              — Хорошо для самооценки, — непринуждённо пожимает плечами. — Видеть то, как желание и чувства к тебе растут под твоим влиянием. Может, с тобой хочется дразниться в разы сильнее и по другой причине. Я слишком долго провоцировал в тебе негативные эмоции в мою сторону. Теперь хочу увидеть и почувствовать обратное, видимо.              — У меня к тебе было достаточно положительных чувств, Арс, — отпуская Арсову ногу, вздыхает тихо Антон. — Компенсировать ничего не надо.              — Если компенсировать тебе ничего не надо… Могу я дразниться для себя?              — Не надо, пожалуйста, — нервно усмехается Антон. — У меня проблемы с силой воли, знаешь? — тяжело вздыхает, опуская взгляд к своим пальцам, теребящим кольца.              — Я замечал, что в моменты обострения какой-то зависимости, ты с трудом справляешься с этим, если вообще справляешься. Но, как правило, это вредит по-настоящему только тебе, Антон.              — Как правило.              — Хочешь сказать, что бывают моменты, когда проблемы с усилием воли над собой вырастают до такого малодушия, что вредят кому-то другому?              — Арс, то, что твои стены упали, во многом вина той мракобесной хуйни, которую я наговорил тебе, напившись.              — Я говорил не о таком, Антон. И ты прекрасно это понял, — чуть хмурясь, качает головой Арсений. — Я про физический ущерб.              — И драки по пьяни тоже были.              — Мне кажется, ты юлишь. Ты помнишь, о чём мы договаривались? Если не хочешь отвечать на какой-то вопрос, просто скажи мне об этом прямо.              — А мне кажется, что это как раз из тех вопросов, которые, если останутся без хоть какого-то ответа, приведут к тому, что ты начнёшь меня опасаться.              — Раз ты об этом думаешь, выходит, есть причины?              — Как бы меня кто-то ни дразнил, я никогда никого не насиловал, если ты об этом.              — Но считаешь, что у тебя есть проблемы с волей в этом моменте.              — На трезвую голову — нет, но я слишком подвержен эмоциям с тобой.              — На трезвую голову — нет, — с горьким смешком повторяет Арсений. — Звучит как отговорка, Шаст. Хочешь сказать, что находиться с тобой в одном номере все эти поездки мне было реально опасно?              — Что?..              — Ну ты там часто был не с трезвой головой, — складывая руки на груди, хмуро говорит Арсений. — Если у тебя сдают тормоза в том, что хочется, под влиянием эмоций и алкоголя, получается, что всё это время…              — Я бы никогда тебя и пальцем не тронул, Арс, — уязвлённо смотря ровно в глаза Арсения, шепчет Антон.              — Ты уже тронул, и мы оба прекрасно это помним.              — Ты про то, как я пытался тебя поцеловать, хотя ты сказал, что ничего не выйдет?              — Я про то, как ты вцепился мне в горло, когда я пришёл ругаться из-за затянувшегося в квартиру дыма.              — Ты сам любишь говорить, что тебе нужно было меня провоцировать на то, чтобы я сделал тебе больно, — хмуро говорит Антон. — Ты сам прекрасно знаешь, что ты меня доводил и довёл.              — Может, я провоцировал на ответную грубость, но не на рукоприкладство. Я никогда не проявлял в твою сторону что-то, хотя бы косвенно похожее на физическое насилие.              — Я не железный, Арс… И мы уже об этом говорили. Не раз. До этой оттепели и после неё, — тыча пальцем в стол, говорит твёрдо Антон. — Мне жаль, что приходится это выговаривать тебе, но ты сам должен понимать, что ты меня до этого довёл.              — Каждый раз, когда я слышу от кого угодно о том, что его до чего-то довели, у меня всегда только одна мысль. Я всегда думаю: «Насколько же ты сам себе не принадлежишь, если твои действия — это то, до чего тебя кто-то довёл».              — Хочешь сказать жизнь, которой ты живёшь уже двадцать лет, это не то, до чего тебя довели смерти близких людей?              — Нет, — резко качает головой Арсений. — Это то, до чего я сам себя довёл. По своему решению.              Взгляд Арсения слишком цепкий, прямой и холодный. Зрительного контакта Антон не выдерживает, опускает взгляд обратно к своим рукам.              — Всё, что ты делаешь, Антон, всё, что делают твои руки, — это твоё решение, твоя ответственность, твой выбор. И не надо рассказывать, что кто-то тебя довёл. До грубости, до неприязни, до оскорбления — может. Но не до насилия. Иногда мне нужно, чтобы ты меня осадил, может, мне нужна была твоя грубость, может, мне будет требоваться навязчивая забота. Но если ты ещё когда-нибудь попытаешься продавить меня силой, рукоприкладством, физическим нарушением границ, — с нарастающим раздражением перечисляет Арсений, стуча пальцем по столу. — Если распустишь руки, в любом смысле — ты сначала получишь очень болезненный отпор, сдачу, а потом больше никогда меня не увидишь.              Антону кажется, что даже тень стала рядом с Арсением гуще. От чужого прямого взгляда и напора застревает ком в горле. Наверное, за всю свою жизнь Антон не встречал человека, который так сильно бы давил своим личностным авторитетом.              Встречал тех, кто был авторитетнее по должности. По положению в обществе. Но не тех, кто был с каким-то авторитетом человеческим.              Часто таким давящим авторитетом пользуются не для благих целей. Но единственное, для чего использует это Арсений — для защиты и обозначения своих границ без принижения границ Антона. От этого внутри раболепный испуг сменяется чем-то уж больно похожим на смиренное уважение, на признание.              — Ничего такого больше не повторится, Арс. Мне очень стыдно. Мне хреново от моментов, когда я… не сдерживаюсь.              — Я больше не собираюсь тебя «доводить», Антон. Так что больше ничего на меня из своей ответственности ты скинуть не сможешь. Считай, ещё один договор. Если тебе правда плохо, то отсутствие какого-либо насилия, в интересах нас обоих. И в каком бы ты ни был состоянии, если будет нехватка сигарет или опять выпьешь, я сказал, в каком бы ты ни был состоянии, твои поступки — это твои поступки. И ответственность за них на тебе.              — Хорошо, — выжимает из себя грустную улыбку Антон. — А шлепки по заднице считаются?              — Интересно, когда ты научишься чувствовать атмосферу, чтобы такие шутки и выпады были уместными, — щуря глаза, качает головой Арсений.              — Прости, это, видимо, что-то нервное. Если я ёбнусь и начну пиздиться, впиши мне в еблет и беги. Но… Пока я в своём уме, ну, не знаю, не началась паничка или шиза, обещаю, что ты рядом со мной не пострадаешь, — кивает Антон. — Ну… Разве что, от моей неуклюжести… Ты же помнишь, как я в Ярославле…              — Боже, — Арсений прыскает резко со смеху, прикрывает лицо ладонью. — Ну нет, Шаст, я не говорил о таких моментах, это не в счёт, это просто твоя неуклюжесть. Но, пожалуйста, будь поаккуратнее.              За один день во время поездки в Ярославль, Антон умудрился случайно навредить Арсению дважды. Первый раз: они шли от гостиницы навстречу к мэру, а у Арсения развязались шнурки на туфле. Впрочем, остановиться, чтобы их завязать он не успел, потому что Шаст, который сам об этом ему и сказал, умудрился на этот шнурок наступить, отчего Арс полетел носом вперёд, и едва успел сгруппироваться перед падением на асфальт.              Второй раз: Антон, подверженный дикой панике, пытался отогнать от себя огромную муху, которая прицепилась к нему не на жизнь, а на смерть. Махал рукой во все стороны так рьяно, что не заметил подошедшего сзади Арсения и буквально дал ему леща внешней стороной ладони.              — За такие моменты мне тоже стыдно…              — Это просто неуклюжесть, — пожимает плечами Арсений. — И ты выглядел куда более напуганным, чем я от того, что мне прилетело.              — Ну так я ж получается врезал!              — Никакого насилия с оговоркой на случаи, когда ты просто… Неуклюжий мишка косолапый, — легко пожимает плечами Арсений. — Дима мне, вон, тоже один раз по уху зарядил, когда рядом со мной новым изданием размахивал. Конечно, эта невнимательность раздражает, и раздражение по большей степени идёт от боли, он мне углом книги прямо в хрящ попал, конечно, взбесишься, хоть и случайно прилетело, — ворчит недовольно Арсений. — Хотя всё затмевается рядом с тем, как ты один раз в кафе…              — Блять, нет, — стонет Антон, резко прикрывая лицо ладонями.              — Ты же знал, что я стою в очереди прямо позади тебя, Шаст. Можно было разворачиваться поаккуратнее?              — Я так сильно хотел кушать, что бежал, не видя никого и ничего.              — А вот я успел увидеть твои поднятые локти, прежде чем один из них врезался мне в нос. Впрочем, что толку, не успел отклониться, мог бы и не видеть в таком случае.              — Прости, пожалуйста…              — Это просто случайности. И тогда ты за них достаточно извинился. И за это, и за шнурки, и за муху, и за то, как периодически на ноги мне наступаешь… Надо быть внимательнее и аккуратнее, Антон.              — Буду, — шмыгая расстроенно носом, кивает Шаст.              — Лучше чувствовать своё тело.              — Буду.              — И свои размеры.              — А в учёт то, что ниже…              — Даже не думай шутить об этих размерах, — предупреждает строго Арсений, но в глазах смешинка всё ж таки находится.              — Больная для тебя тема?              — Ой, а пошёл бы ты, — возмущённо улыбаясь, вскидывает лицо к потолку Арсений.              — Можно считать, что ты в первый раз ругнулся?              — Я не сказал ничего матерного.              — Но оно предполагалось.              — Может, я и ругнулся, но без мата.              — Он просто между строк. Как и то, что эти самые размеры для тебя больная тема. Но, знаешь, для вот этих комплексов придумали идеальное выражение: «Главное не размер, а то, как ты им пользуешься».              — Ха-ха, — саркастично тянет Арсений. — Если тебе нравится эта тема, ты можешь обсудить это с самим собой. Я в этом разговоре участвовать не буду.              — Тогда стоит сменить тему, — кивает Антон. — На не болезненную для тебя.              — Иди к чёрту, — улыбаясь, фыркает Арс.              — Ты очень красивый.              — А ты очень странно реагируешь на посыл тебя к чёрту, — посмеивается Арсений, кивает в благодарность официантке за принесённую часть заказа.              — Что бы ты хотел обсудить?              — Не знаю, Антон, не хочу задавать темы, будто мы на каком-то консилиуме.              — Если не задашь тему, я буду до конца вечера тупо повторять, какой ты красивый. Целиком и по частям.              — Красивый по частям??? Это ужасно звучит, Антон.              — Бля, ну не в этом смысле по частям, я не собираюсь тебя расчленять. По частям, в смысле… Ну бля, как целиком, так и вот если по отдельности разглядывать. Ну, там глаза, клычки, волосы, ямочки…              — Я понял, — с улыбкой покачивает головой Арсений. — Просто хотел подтрунить.              — Ах вот как, ну тогда я выбираю тему разговора «маленькие члены».              — Не могу говорить о том, чего не знаю, — пожимает плечами Арсений, весело щурясь.              — Хорош, — смеётся Антон, приглушённо хлопая в ладоши. Странная привычка.              Вечер дальше идёт спокойно. Они разговаривают иногда о полной ерунде, но что главное — весело и открыто.              В некоторые моменты, видимо, когда Антон начинает на чём-то наседать слишком сильно, становится в каком-то заботливом упорстве навязчивым, Арсений его мягко осаживает. Но вот в чём и дело — мягко.              Если раньше на попытки влезть в своё пространство Арсений по ощущениям обливал его холодной водой и бил током, то сейчас он скорее осторожненько так отводит за руку обратно на определённую границу личного, дозволенного.              Антон периодически, как глупый зверёк, снова запрыгивает на территорию, с которой его вытеснили, даже не понимает, не чувствует этого. Зато чувствует, когда Арсений берёт за плечи и осторожненько с «запрещённой» территории выводит. И Антон, уже в отличие от зверя, покорно отступает, смиренно возвращаясь на свою территорию с Арсовой.              Раньше это была прямо-таки жёсткая дрессировка, с ударом плетью, с криками и руганью. А сейчас дрессировка в доброй её форме, где учат не наказанием, а поощрением за правильно выполненный трюк. И пусть Арсений не даёт какой-то корм и не чешет за ушком, но его тёплая улыбка и благодарность за понимание в моменты, когда Антон послушно отступает, работают именно так.              Антон и правда ведь не чувствует, когда залезает на Арсову территорию. Они снова обсуждали это, но теперь в более приятной и дружелюбной атмосфере. Стоило Антону упомянуть слова Димы о том, что Антон Арсения сожрёт (метафорически), Арс только фыркнул. Не маленький и не глупый, сам в пасть не полезет и съесть себя не даст. Как и говорили уже, чувствует моменты, когда Антон переходит грань и возвращает на место. И поскольку «дрессировка» пошла с поощрениями, а не наказаниями, Антон быстрее научится. Ну, это так по словам Арсения. А Антон… А что? Он хочет Арсу верить.              Они оба совершенно потеряли ощущение хода времени. И с удивлением находят на часах уже десять-двадцать. И именно на просмотре времени на дисплее Антон замечает пришедшее сообщение от Серёжи. Он пишет, что у него есть возможность принять Арсения завтра вечером.              Конечно, Антон Арсу об этом сразу в лоб и говорит. Только секундой позже хватается, что это могло бы стать одной фразой, обрушившей всю атмосферу этого вечера. Но Арсений реагирует спокойно, улыбается как-то разморенно, кивает лениво. И Антон сразу пишет в ответ Серёже согласие на встречу.              — Нужно ехать домой, — прикрывая ладонью рот, шепчет Арсений и тихонечко зевает. — Было бы неплохо успеть перед этой встречей что-то сделать.              — Что-то сделать? Например?              — Ну, я в субботу обычно убираюсь в доме.              — А если отложить на воскресенье? Так сказать, сэкономить максимум сил на сеанс?              — Не убираюсь по воскресеньям, — качает головой Арсений, улыбаясь. — Бабушка не разрешала, а я что-то вот… До сих пор не могу через это переступить.              — А почему не разрешала?              — Ну, это что-то религиозное. Нельзя в воскресенье заниматься физическим трудом, уборкой… Такое всякое. И опять же, я не религиозен, но… Моя бабушка стала для меня религией, видимо, — посмеивается тихо Арс. — Успею завтра прибраться, не устану, не волнуйся. Поехали, а то у меня уже, — Арсений замолкает, снова прикрывая рот ладонью, зевает уже часто-часто. — Глаза слипаются.              — Поехали, — расплываясь в умильной улыбке, кивает Антон.       

***

             На площадке перед входными дверями в их квартиры Антон предлагает и сегодня поспать у него, повторяя свою клятву о том, что не будет к Арсению приставать.              — Нет-нет, пойду к себе.              — Арс, ты же не думаешь?..              — Не думаю, — с мягкой улыбкой осторожно прерывает Арсений. — Считаю, что нам обоим нужно выспаться.              — А мне казалось, что тебе со мной лучше спится.              — Спалось, — поправляет Арсений. — В первый раз.              — А этой ночью уже плохо было?              — Ну-у-у, не то чтобы плохо, — тянет, улыбаясь, Арсений, чуть ворочается из стороны в сторону как-то игриво. — В первую ночёвку ты явно боялся в мою сторону даже дышать, а вот сегодня ночью уже расслабился и… В общем, я просыпался посреди ночи от того, что кое-кто закинул на меня половину своих конечностей.              — Бля, серьёзно?..              — И самое забавное, что, чем больше я пытался сдвинуть тебя к стене, тем больше ты лип ко мне.              — Прости, Арс…              — Не извиняйся, это же во сне было. Хотя это, конечно, даже забавно: ты даже во сне навязчиво липнешь.              — Ой всё, пошёл я домой спать, — бурчит Антон, роясь по карманам в поисках ключей.              — Антон, — зовёт с улыбкой Арсений, ловко перехватывая взгляд. — Спасибо за этот вечер.              — Надеюсь, таких ещё будет достаточно, так что не благодари вот так… Мне всегда кажется, что со мной прощаются в такие моменты, — тяжело вздыхает Антон, опуская взгляд.              — Я тоже надеюсь, что таких ещё будет достаточно, — грустно улыбается Арсений. — А сейчас, — снова зевает, — ой, прости, я уже совсем засыпаю.              — Надеюсь, спаться будет так же сладко, как зеваешь, — улыбается, поджимая губы.              — Вот и я надеюсь, — посмеиваясь, кивает Арсений. — Ещё раз спасибо, — приобнимая за плечи, шепчет Арсений. — Мне очень понравилось.              — Мне тоже…              — Спокойной ночи, Антон, — заходя в свою квартиру, улыбается на прощание Арсений.              — Спокойной ночи, Арс.              Если бы только кто-то установил на сердце Антона спидометр, он бы точно охуел. Это не просто ускоренный стук, это какая-то безумная чечётка. Надо успокоиться…              На фотографии, а точнее на их обработку, уже нет сил. Но Антон всё равно просматривает сделанные снимки с Арсением. И пересылает парочку фотографий: запечатлённую фотоаппаратом улыбку на лице Арсения и такой же радостный блеск в глазах в ресторане (Арсений разрешил щёлкнуть на телефон).              Судя по всему, Арсений сразу после душа завалился спать. И раз он не отвечает, не просматривает сообщения, значит, спит крепко и спокойно. Надо бы и Антону.              Как у Блока «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека», так у Антона — «Ночь. Душ. Балкон и сигарета». И только после ритуального перекура заползает в кровать.              Разговор с Димой, а потом и косвенное затрагивание этой же темы с Арсением всколыхнули память. А точнее затронули те воспоминания, которые Антон не то что не хотел бы, чтобы затрагивали, а сам бы предпочёл забыть.              Ему снится не как таковое воспоминание, а скорее мешанина чего-то реально случавшегося с каким-то бредом. Почему после вечера с Арсением мозг Антона не мог придумать сон с ним? Да потому что это сон явно не от влюблённости, а прямиком от совести.              Когда память о снах возвращается с утра, оставаться в постели пропадает всякое желание. Антон сидит, сгорбившись, на краю кровати и мысленно проклинает это всё.              Почему он не просыпается от этого, как от кошмаров, чтобы не смотреть дальше? Такая шутка совести? Или дело в том, что это стало мозгу, глазам привычным и не пугало до той степени, чтобы вырывать из сна? От этого только более мерзко, от этого хуже.              Антон курит на балконе третью сигарету, а сон, смешавшись с реальными воспоминаниями, всё никак не хочет уходить из головы. Мелькают перед застывшим взглядом калейдоскопом мрачных картинок.              С курсов по психологии Антон помнит, что память человека может заблокировать ужасное воспоминание, закрыть к нему доступ для сохранения психики. Обычно такое случается с детьми, но может случится и в другом возрасте… Почему с Антоном не могло случиться так же? После таких снов он мечтает об амнезии, мечтает о забвении.              Впрочем, забвение можно получить на время, пока не отойдёшь, и другим способом. Антон находит себя уже на кухне, смотрит потухшим взглядом на вытянутую из мини-бара бутылку виски.              Обещал ведь Арсению не пить… С другой стороны, что случится, если об этом никто не узнает?              Правда всегда всплывает наружу…              Рассчитывая на то, что всё-таки получится переключить мысли на что-то другое, включает на ноутбуке какой-то подкаст, заваривает себе чай. Разговор ведущего подкаста и гостя проходит мимо. Антон будто в банке, под которую выдохнули облако дыма. И выдохнула этот дым явно совесть. И коптиться Антон будет долго.              Со стороны входной двери слышится ритмичный стук. Подкаст ставится на паузу, Антон шаркает ногами в тапочках по плитке прихожей, едва сдерживая тяжёлые вздохи от собственных мыслей.              — Утро, — здоровается с натянутой улыбкой, видя Арсения с пакетиком.              — Уже два часа дня, Антон, — улыбается мягко Арсений. — Я с тортиком, можно?              — Да-да, заходи, — Антон быстро переключается, улыбка перестаёт быть натянутой и измождённой, улыбка теперь оживлённая.              — Судя по всему, обрадовался ты тортику, а не моему приходу, — хмыкает весело Арсений, переобуваясь в ту пару тапочек, которую Антон отвёл для него.              — Я плохо спал, не принимай на свой счёт, — качая головой, Антон проводит на кухню, перенимает из рук Арсения торт.              — Вечер был слишком насыщенным, от эмоционального перевозбуждения случается плохой сон. Ну и сниться всякая ерунда может.              — Ага, вот и снилась, — хмыкает Антон, заваривая Арсению ромашку. — А ты уже на ногах с самого утра?              — Уже побегал, убрал дом и сходил за тортом, — Арсений кивает в благодарность за поставленную перед ним чашку чая. — Надо было купить сок. В такую жару пить чай…              — Наоборот хорошо, — качает головой Шаст. — В жару пить горячее помогает регулировке термобаланса, лучше жара переносится.              — После того как пропотеешь так, что с тебя водопадом стечёт.              — Ну-у-у, в этом и смысл терморегуляции отчасти.              — А я бы всё-таки предпочёл сок, — грустно улыбается Арсений, разглядывая то, как окрашивается кипяток рядом с пакетиком ромашкового чая. — Когда у меня были Дни рождения, бабушка покупала торт и мы ели его именно с соком.              — Выходит, у тебя это сочетание ассоциируется с радостью, безопасностью и праздником.              — Так и есть.              Антон наблюдает за мягко улыбающимся Арсением, который осматривает как-то лениво комнату, будто ищет, за что зацепиться, чтобы найти тему для разговора. Только цепляется не за то…              Видно, как холодеют резко сощурившиеся глаза. Пронзают насквозь, резко перетекая к Антону. Чтобы понять причину внезапной Арсовой хмурости и холода, смотрит в ту сторону, куда только что смотрел Арсений. И от понимания сжимается испуганно сердце.              — Я не пил, — косясь на вытащенную бутылку виски, клянётся осипло Антон. — Хочешь, могу даже дыхнуть. Или пройтись ровно по линии ковра. Хочешь?              — Зачем она здесь стоит? Вчера её не было.              — Думал, выпить с утра кофе с виски, но передумал, — нервно прочищает горло Антон.              — Кажется, кофе надо пить с ликёром, а не с виски. А ещё…              — Прости, — перебивает Антон.              — За что? — Арсений хмурится потерянно, пытается в глаза заглянуть, перехватить взгляд, чтобы понять, что вообще в чужой голове происходит.              — Опять соврал.              — Выпил всё-таки…              — Нет! Нет, Арс, не пил, не об этом соврал. А о том, почему бутылка тут. Прости.              Арсений прав, надо завязывать с ложью. Врать ему не позволяет страх всё просрать, ведь договор не врать друг другу был дан и «подписан» ими обоими. А объясняться, признаваться и оправдываться за ложь, которая вырывается как рефлекс, — это выглядит, ощущается слишком жалким.              — Я хотел выпить, но я не стал…              — Я не вовремя пришёл? — хмыкает Арсений, источая такой холод, что зубы стучать начинают. Или это от страха?              — Нет, Арс. Я сам не стал пить. Я думал о том, что хочу, а ты бы не узнал, но… Я так не смог.              — И на том спасибо, — сухо, почти шёпотом говорит Арсений, но заметно расслабляется. — А зачем пить с самого утра, можешь объяснить?              — Я привык гасить херовые чувства так… Раздражение, страх, боль, а ещё совесть.              Взгляд Арсения тяжёлый, но не из-за какого-то подозрения или раздражения с недоверием. Взгляд Арсения тяжело на себе ощущать, потому что в этом взгляде сочувствие, которое, как Антон считает, он не заслужил.              — Ты плохо спал, потому что снилось что-то плохое? — Арсений касается осторожно пальцами ладони Антона на столе, от этого уходит напряжение из мышц, но увеличивается глухая боль в сердце.              — Да, — тяжело сглотнув, тихо отвечает Шаст.              — Ты можешь об этом рассказать?              — Нет, — пусть и вздрогнувшим голосом, но довольно резко отвечает Антон.              Пальцы на ладони сжимаются на мгновение чуть крепче, а через секунду Арсений пододвигается вплотную по дивану.              — Если из-за чего-то становится так плохо, и нужно перевести мысли в другое русло, зови меня, — тихо говорит Арсений, заглядывая в глаза. — Я не буду требовать от тебя ответы, которыми ты не хочешь делиться, но могу помочь с тем, чтобы отвлечься от боли без выпивки. Это, конечно, не решение проблемы, но, если уже идти по пути избегания… Лучше отвлекаться не на алкоголь, Антон.              Приятным холодом пальцы Арсения касаются щеки, взгляд у Арса всё ещё тяжёлый и всё ещё слишком сочувствующий для того, кем сделал себя Антон.              — За что бы тебя ни грызла совесть, — тяжело вздыхает Арсений, приобнимая за плечи, — думаю, я смогу это принять. Если на самом деле ты, может, единственный человек в мире, у которого иммунитет на моё проклятье… Нам ещё долго предстоит грести в одной лодке. Сколько бы отчаяния и безвыходности в этом ни было.              Сейчас Антон не сможет рассказать, не уверен и в том, что сможет когда-либо. Он только прижимается боком к груди Арсения, сгорбливаясь, становясь в его объятиях таким же подростком, каким был, когда натворил столько, что совесть не даст забыть до конца жизни.              Кажется, будто в такие моменты они оба возвращаются в тот возраст, который оставил на них глубокий след. Для Арсения — это детство, для Антона — подростковый возраст. Арсений ребячится совсем по-детски, а Антон плохо контролирует слова и чувства, как это было характерно ему в возрасте лет семнадцати.              Может, и тянутся друг к другу во многом и из-за того, что видят друг в друге то, что хотели увидеть именно в то время, в том возрасте. Арсений верил, что отец исправится, отойдёт от вредных привычек для того, чтобы позаботиться о нём. Возможно, это желание он неосознанно перенёс на Антона?              А Антон в таком случае нашёл в Арсении того, кто мог взвалить на себя всю ответственность. Даже ту, что ему никак не принадлежит…              — Ты можешь рассказать мне, если захочешь, но, пожалуйста, не беги к спиртному, едва станет больно, — шёпотом просит Арсений, ласково прижимая к своей груди, второй рукой поглаживает по волосам.              От одной мысли рассказать уже потряхивает и слёзы на глаза лезут. И правда… Как по щелчку вернулся в шкуру семнадцатилетнего себя же.              Всего на секунду проскальзывает малодушная мысль, от которой тут же становится плохо. Если бы Арсений остался при своём заблуждении, если бы продолжал верить, что только с Антоном может построить какие-то отношения, можно было бы не бояться того, что он уйдёт из-за того, что было в далёком прошлом. Эта мысль отвратительна самому Антону, он отмахивается от неё быстро, начиная злиться на самого себя.              — Мы можем заключить ещё один договор?              — В этот раз это действительно «договор»? — мягко улыбается Арсений, чуть отстраняясь.              Антону всё ещё более привычно видеть на лице Арсения раздражение или холод. А в этой мягкости, в улыбке и открытости чувствуется слишком много боли и тоски.              — Ты сказал, что договор — это соглашение, по которому исполняется то, что нужно обоим, так?              — Так, — кивает медленно Арсений.              — Арс, скажи мне честно, ты бы хотел убедиться в том, что твой мир последние двадцать лет — это результат заблуждения?              — Я бы хотел, чтобы так было, Антон. Но, послушай, мы уже это обсуждали…              — Обсуждали? Разве? — тяжело вздыхает Антон. — В моих глазах всё, что было, не было обсуждением. Ты рассказал, я начал отрицать, ты взбесился и ушёл. Потом говорил, что мы не будем это обсуждать. Потом только вспоминали вскользь и всегда с оговоркой на то, что это твоя истина.              — Я уже сказал, что об этом думаю. Если я буду рассказывать об этом подробно, вот прямо-таки по часам разложу свою жизнь тебе, что от этого изменится? О чём ты хотел договориться?              — Нет, сначала я хочу убедиться в том, что это действительно договор по определению, которое мы обозначили. Ты хочешь узнать, почему ты так уверен в том, что все эти люди умерли якобы из-за тебя, и понять, что это заблуждение?              — Если. Если это заблуждение.              — Хорошо, пусть будет с такой оговоркой, — уступает Антон. — Хочешь?              — Хотел бы я узнать, что на самом деле всегда был не виноват? — горько усмехается Арсений. — Конечно, хотел бы, Антон. Может, ты чего-то не понимаешь, но вряд ли человек захочет, чтобы вокруг него все умирали. Вряд ли захочет понимать, что все близкие умерли из-за того, что были близкими для тебя. Или ты думаешь, что я лежу по вечерам в ванной и прямо-таки кайфую от этой мысли? — шипит уже не на шутку раздражённо Арсений. — Нет, я, конечно, не могу ручаться за всё человечество. Во всех смыслах. Не говорю, что все смерти в мире происходят по причине того, что я вообще живу. Я ещё не настолько спятил, если ты хочешь знать. Уточню, так сказать, раз уже настолько головой в твоих глазах поехал. А ещё не могу ручаться, что абсолютно все люди бы от такого страдали, потому что наверняка есть конченные психопаты, которые мастурбируют, думая о том, что кто-то умирает по их вине. И опять же, если тебе необходимы уточнения, если это не понятно, то я не отношусь к этой группе, Антон.              Арсений дышит тяжело, буравя взглядом воздух перед собой, на последний словах он уже фактически рычал из-за внутренней злости. Антон пытается прикоснуться к руке, сказать, что он не об этом ведь, не это имел в виду. Но Арсений выдёргивает свою руку из-под пальцев так резко, будто обжёгшись, шипит «не трогай», и всё никак не может отдышаться, отойти от злости.              — Я не это имел в виду, — тяжело вздыхает Антон, не пытаясь снова прикоснуться. — Я просто хотел понимать, насколько далеко ты зашёл в упрямстве, когда касается твоего… убеждения.              — Насколько далеко? — обессиленным шёпотом переспрашивает Арсений, вставая с дивана. — Я лишил себя всего, Антон. И нет, я не играюсь в героя, думая, что спасаю своей изоляцией всех потенциальных приятелей. Я себя спасаю! Потому что я устал хоронить людей. Потому что я устал подставлять хороших людей. Потому что я бы не вынес ещё одних похорон друга, приятеля, любимого человека! Насколько далеко я могу зайти, Антон? Ты же прекрасно это видел! Почему ты задаёшь такие вопросы, будто бы мы начали общаться вчера! — взмахивает раздражённо руками Арсений, жмуря крепко глаза. — Всё из-за твоего деления меня на две «личности», — показывая пальцами кавычки, фыркает громко Арсений. — Ты знаешь меня пять лет, Антон. Меня! Ты видел, как далеко я могу зайти. Ты видел, что я могу позволить себе сказать, чтобы оттолкнуть от себя людей. Ты всё это видел и не только. Ты всё это прочувствовал на своей шкуре, — шипит Арс, тыча пальцем в стол. — Так почему в твоей голове такие вопросы, будто бы я какой-то другой человек? Из-за того, что сам разделил? Ну да, тот мудак — он так, ширма, а вот настоящий Арсений — лапочка. Только нет никаких двух разных Арсениев. Только один. Я.              — Я знаю, Арс, — тяжело вздыхает Антон, качая головой. — Я знаю… И ты опять не понял мой вопрос. Дело не в том, сколько стен ты готов выстроить, исходя из своего убеждения. Вопрос в том, сколько ты готов сам разрушить, чтобы хоть шанс себе дать в том, чтобы понять, что это всё было не из-за тебя.              — Это не понимание. Это заблуждение, — качает головой Арсений, немного успокаиваясь. — Если я начну думать, что это не из-за меня, я просто… Как и первые двадцать лет моей жизни — это просто очки, в которых я прятался от реальности. Поверить в то, что это не из-за меня — не так сложно, Антон. Человеческий мозг любит верить в то, что снимает с них ответственность. В любой сфере. Говоря о своей личной жизни, о какой-то ситуации, о политике — каждый с охотой находит себе оправдание, чтобы поверить в то, что это не его ответственность. А я хочу верить в правду, а не в желаемое для утешения своей совести.              — Ты сейчас пытаешься перевести стрелки на меня? — резко щурясь, пронзает взглядом Антон.              — Я… Нет, вовсе я не пытался, — сжимается заметно Арсений, отступая на полшага назад. — Как я могу попрекать тебя тем, чего не знаю?.. Я говорил… Я не пытался задеть своими словами тебя, Шаст…              — А по-моему, ты весьма умело активировал мудачий режим и задел больное, чтобы оттолкнуть меня.              — Нет… Я правда не пытался, — качает вяло головой Арсений, медленно садясь на табуретку, напротив Антона.              Арсений ставит локти на стол, зарывается пальцами в волосы, чуть их оттягивает. Он так тяжело вздыхает, будто вся эта ответственность лежит вполне себе физическим грузом на его плечах. Будто бы он держит на своей спине ящики, в каждом из которых чей-то труп.              — Если мы найдём рациональное объяснение произошедшему в моей жизни, или найдём что-то, что докажет, что меня что-то настолько травмировало, я не буду упрямиться, Антон.              От того, как Арсений смотрит, от того, как слезятся у него глаза и поджимаются губы, колет в груди. Он снова выглядит грудой обломков. Куски потрескавшегося, разбившегося камня, из которых торчат изогнутые металлические пруты, пытающиеся зацепить кого-то. Вот, что из себя представляет Арсений в этот момент.              — Если найденное объяснение будет логичным с огромной натяжкой — я в него не поверю. Но если внезапно найдётся что-то такое, отчего я сразу… Как ты и говорил, тебе удавалось найти на многоуровневые загадки другие ответы, которые подходят идеально под описание. Если получится найти другой такой ответ, если я почувствую, что это действительно имеет место быть… Я… — из Арсения вырывается какой-то звонкий нервный смешок. — Да я же с ума сойду.              — Арс, — на удивлённом вздохе почти беззвучно зовёт Антон, видя, как с опущенного лица на стол падают слёзы.              — Ты понимаешь, что это будет значить? Это же… Это буквально о том, что я половину своей жизни… Просто… В никуда. Но даже так, даже так, Шаст, я предпочту правду. Пусть она и убьёт меня психически, наверное.              Вдох-выдох, собраться, быть опорой, когда это нужно.              Антон подходит к Арсению, поворачивает его на табуретке осторожно к себе и усаживается на корточки рядом, ловя ладони в лодочку из своих.              — Ты сказал, что, когда нашёл эту отгадку, первую отгадку, которая показалась тебе логичной, ты почувствовал облегчение, — как можно спокойнее говорит Антон, заглядывая твёрдо в глаза. — Так? Это всё пиздец как тяжело, но от правды, которую ты нашёл на тот момент, тебе стало легче. И когда, хорошо, если… Если мы найдём другую отгадку, которая будет тоже логичной, разве ты не должен снова почувствовать покой и уверенность? Это во-первых. А во-вторых, кроме как поиск истины, это ещё и представляешь, какая ответственность, какой груз упадёт с твоих плеч, Арс? Провести пол жизни в заблуждении — звучит страшно, и утешать тебя словами о том, что другие, вон, некоторые всю свою жизнь в заблуждении так и проживают, не хочется, но тем не менее это так. А ещё иногда хорошо утешает в такие моменты мысль, что на тот момент тебе казалось твоё решение правильным. Даже если мы узнаем, что это за заблуждение, откуда оно появилось, это ты узнаешь только в будущем. А прошлый ты жил в уверенности в другом, и поступал, исходя из других соображений. Как ты мог поступить иначе, если не знал, так?              — Знаешь, как говорят… Незнание не освобождает от ответственности.              — Если мы найдём другую отгадку, Арс, твоё знание станет освобождением от ответственности. А незнание было причиной взвалить это всё на себя. Или… Или тебя волнует то, скольким ты успел нагрубить, и, получается, это было просто так, если это заблуждение?..              — Так далеко я ещё не думал, — тяжело сглатывает Арсений, качая головой. — Всё-таки я больше эгоист… Потому что я думал о том, сколько всего потерял в своей жизни, если… Если это заблуждение.              — Обещаю, что мы всё компенсируем.              — Прекрати уже давать такие обещания, Антон, — надуто буркает Арсений, несильно щипая за щёку.              — Прости, — улыбается виновато. — Никак не получается. Мои обещания очень хорошо тебя успокаивают и подбадривают.              Антон поднимается с корточек, касается осторожно пальцами Арсового плеча — это для проверки. Арсений не ушёл от прикосновения, и пальцы тут же перемещаются к влажным щекам, утирают осторожно мокрые дорожки слёз.              — Если ты от этих обещаний, пусть и бурчишь, а всё ж таки улыбаешься, я буду обещать даже то, что физически невозможно, — улыбается, поджимая губы, Антон. — Например, пообещаю, что достану тебе Луну.              На лице Арсения улыбка становится чуть шире, он прыскает тихо со смеху, утыкаясь макушкой в живот Антона.              — Дурак.              — Не обзывайся, — весело фыркает Антон, гладя по тёмным волосам. — Так вот… Я хотел в качестве договора, раз мы оба этого на самом деле хотим, ну, я имею в виду: найти другую отгадку. Я хотел попросить, чтобы ты помогал мне в этом. Я понимаю, что это может прозвучать обидно, будто бы только я в этом поиске проявляю инициативу. Понимаю, что ты искал ответ намного раньше меня, Арс. Но сейчас мы ищем отгадку вместе, хорошо? И стараемся сражаться со всей этой мракобесной хернёй в башке что в твоей, что в моей — вместе.              — Сражаемся вместе, — шёпотом повторяет Арсений. — Да, Антон, это куда больше похоже на договор, чем то, что было раньше.              — И-и-и… Ты поставишь на нём свою подпись?              Арсений отстраняется, складывает пальцы правой руки и делает пару движений в воздухе.              — Э… Это что было?              — Я расписался, — улыбается Арс.              — А, блять, я думал, ты мне порчу на понос наводил, — буркает неловко Антон, усаживаясь обратно. — А то будто колдовал что-то возле моего живота.              Арсений смеётся тихо, чуть качает головой, только сейчас делая первый глоток чая.              — Секунду, я сейчас…              Возвращается на кухню Антон уже через пять минут с листком бумаги, на котором написано его корявым почерком всего одно предложение.              «Отныне ищем отгадку и сражаемся с хернёй в голове мы вместе».              Арсений, читая этот «договор», булькает со смеху в кружку чая.              — Знаешь, что моя бабушка говорила про такой почерк? Она называла это «как курица лапой», Антон.              — Ну спасибо, — буркает Шаст, ставя на листке свою подпись и передавая ручку Арсению.              — Вообще-то эта штучка должна быть в двух экземплярах, — стучит пальцем по бумажке Арсений. — Один хранится у меня, второй — у тебя.              — Я сделаю потом ксерокопию, тебе отдам оригинал, — беззлобно закатывает глаза Антон.              Кажется, Арсений смотрит на листок целую вечность. Пробегается снова и снова глазами по одному только предложению, иногда перемещаясь взглядом к Антоновой подписи. На лице Арсения тёплая улыбка, в глазах плещется что-то от приятной ностальгии.              Наконец пальцы Арсения делают несколько движений на листе бумаги. Чернила впитываются в лист. Арс переводит взгляд от своей подписи к Антону и протягивает ему руку.              — После подписания договоров обычно пожимают руки, Антон.              — Может, лучше поцелуемся?              — А мы договор на продажу души подписывали? — нарочито хмуро спрашивает Арсений и возвращается наигранно взволнованным взглядом к листу бумаги. — Тут где-то мелкий шрифт? Или мне стоило проверить на просвет? — тянет Арсений, поднимая бумажку к свету, принимаясь её рассматривать.              — Актё-о-ор, — тянет весело Антон, посмеиваясь. — Если честно, я не люблю жать руки.              — А целоваться, выходит…              — Да я не всерьёз это.              — А-а-а, это была новая твоя шутка из того самого разряда, те, которые ты обычно неуместно вставляешь, — щуря на Антона глаза, усмехается Арс.              — Да-да, — буркает (булькает) в чашку чая Антон. — Но я правда не люблю рукопожатия. У меня чувствительные руки, а в этих ваших рукопожатиях я чувствую, будто собеседник пытается сломать мне пальцы.              — Мы можем пожать очень мягко, — улыбается, умилившись такому откровению, Арсений. — Давай я очень осторожно. Или… Ну, можем закрепить на поцелуе, но в щёчку.              — Арс, вот ты… — Антон прорывается на измученный стон. — Ты думай вообще, чё предлагаешь мне!              — Что? Это уже слишком? — посмеивается Арсений.              — А вот чё, если я соглашусь, а?              — Славно, — легкомысленно пожимает плечами Арс. — Я бы не стал предлагать то, что не могу дать.              — Ты… Правда готов поцеловать меня?              — В щёчку, — снова пожимает плечами.              — Ты в такие моменты, блять, в моих глазах… Такой ребёнок, — вздыхает Антон с улыбкой, чуть качая головой.              — Ну да, в дёсны сосаться куда круче, — фыркает Арс.              — Да я не про это. Не про поцелуй даже. А просто… Не знаю, аура у тебя какая-то абсолютно ребяческая в такие моменты, что ли.              — Знаешь, как говорят? Мол, мужчины всегда остаются мальчиками.              — Первые пятьдесят лет сложны в жизни каждого мальчика, ага, — усмехается Шаст. — Давай уж лучше рукопожатие. Но мягкое, — тут же добавляет, выставляя перед собой указательный палец.              — Всю малину испортил, — показательно надувает губы.              — А ты вот прям хотел в щёчку поцеловать, что ли?              — Они у тебя очень мягкие.              — Арс-с-с.              — М?              — Ты снова начинаешь дразниться?              — Блин, заметил, — состраивая вид вора, которого словили за руку и теперь ему пора бежать, шепчет Арсений. — Смываемся! — восклицает он и подпрыгивает со стула, порываясь к прихожей, Антон едва успевает словить за руку.              — Чё у тебя в башке вообще? — смеётся Антон.              — Детство взыграло, ты же сам заметил, — закатывая глаза, улыбается Арсений. — Почему во взрослом возрасте никто больше не играет, как раньше? Ну, в салочки там. Прятки, казаки-разбойники, ножички.              — А тебе прямо хочется?              — О, мы с бабушкой и дедушкой играли в лото, когда на улице было либо слишком холодно, либо слишком жарко. Ещё история такая забавная была…              — В лото с бабушкой и дедушкой, — усмехается Антон. — Я почему-то представляю тебя с твоим теперешним лицом, только метр ростом. Как, знаешь, детей на картинах в Средневековье рисовали. Чисто маленькие взрослые, как лилипуты.              — Спасибо, Антон, — тут же надувается Арсений.              — Так какая история?              — Никакой истории, — буркает Арс, возвращаясь на кухню.              — Эй, ты же начинал!..              — Я ем торт, Антон. Когда я ем, я глух и нем.              — Но ты же историю хотел рассказать!              — Уже не хочу, — твёрдо говорит Арсений, запихивая в рот побольше торта.              — Арс, ты на меня обиделся, что ли?              — Не-е-ет.              — Нам ещё у психолога вместе сидеть.              — Ну, там история про лото уж точно не будет к месту.              — Расскажи, что за история-то!              — Кстати, насчёт похода к психологу. Во сколько сеанс?              — Арсений, мне кажется, ты меняешь тему.              — Во сколько. Встреча. С твоим. Серёжей?              — Он не мой, — бубнит недовольно Антон. — В пять.              — М, то есть, как раз допьём чай с тортом и надо бы выезжать.              — Так, а история…              — Жуй торт молча, Антон. Можно ведь и подавиться.              — А если я с тобой в лото поиграю, расскажешь?              — Ешь, — тыча вилкой в сторону Антона, угрожающе приказывает Арс.              — Приятного!              — Приятного аппетита, — кивает удовлетворённо Арсений.              Если не считать чувства незавершённости из-за не рассказанной истории, Антон чувствует себя комфортно.              Смотря на оставшуюся стоять у раковины бутылку виски, а потом переводя взгляд к Арсению, к торту с чаем, думает: «Да, это лечит намного лучше».