"Тяжёлые, как удар"
12 марта 2025 г., 13:24
***
— Простите, но так не получится, — чуть хмурясь, говорит при встрече Серёжа, обрывая все планы и договорённости одной фразой. — Серёж, — неуверенно тянет Антон. — Мы с Арсом договорились. Он не против и… — Я вас услышал, Антон, — мягко прерывает Серёжа. — Но и вы меня услышьте. Так не делается. Одно дело, когда родитель приводит ребёнка, когда приходят супруги для семейной терапии. Или психолог от компании регулирует конфликт между коллегами. А у нас, насколько, конечно, я понимаю, работа должна быть с Арсением, с тем, с чем он считает нужным разобраться. И прости, Антон, но твоё присутствие… — Мне было бы спокойнее с ним, — нервно переминается с ноги на ногу Арсений. — Арсений, я хочу задать один вопрос, ответь мне, пожалуйста, честно. От этого многое на данный момент зависит. Скажи мне, пожалуйста, ты пришёл на сеанс, в целом решился на работу со специалистом по своему решению и воле? — Серёж, что за вопросы вообще… — Антон, не хочу грубить, но я не у тебя спрашивал, — резко выставляя в сторону Шаста ладонь, обрывает Серёжа. — Арсений? — Может… Может, изначально я не задумывался об этом, и Антон наседал на это, как на что-то принудительное, необходимое, — Арсений видит, как становится всё мрачнее Серёжа, и торопится продолжить: — Но я здесь не из-за какого-то договора с Антоном. Я сам в итоге пришёл к тому, что мне нужна помощь с… этим всем. Скорее, это я поставил Антону условие. Я сказал, что мне нужно его присутствие… Мне правда было бы с ним спокойнее. — Я должен говорить открыто, вот и скажу, — качая головой, тяжело вздыхает Серёжа. — Может, в каком-то случае я бы и сделал исключение, позволил бы присутствовать на сеансе группе поддержки, но не в вашем случае. У меня нет никаких предрассудков о вас, но я достаточно успел узнать Антона. — Получается, больше во мне проблема??? — Арсений сказал, что ты «наседал» на него с вопросом сеансов у психолога. И при этом, Антон, ты же ходил на курсы, ты должен прекрасно знать, что терапия не имеет никакого смысла, если человек не сам к ней приходит. Мы уже с тобой говорили об этом, и я сказал тебе, что думаю о твоих неугомонных попытках добровольно-принудительного лечения. — Складывается ощущение, что ты с ним, как с клиентом, год уже работаешь, — неожиданно мягко улыбается Арсений. — У Шаста и правда есть проблемы с ощущением границ, когда он взялся уже кому-то помогать. — Хм, — тихо мычит Серёжа, осматривая внимательно Арсения. — Интересно. — Что?.. — В общем, давайте разберёмся, — снова качает головой Серёжа. — Я считаю неправильным присутствие Антона на этих сеансах. — Антон и сам считал это неправильным, это я уговорил… — А, вот как. В таком случае я всё это время не тому человеку объясняю, почему не стоит так делать, — поворачиваясь всем корпусом только к Арсению, вздыхает Серёжа. — Арсений, мы же будем работать с твоим прошлым и настоящим, а не с вашими отношениями с Антоном. Вот даже думая о том, какие темы, возможно, придётся поднять, уже сейчас не появляется ощущение того, что при Антоне будет некомфортно об этом говорить? — Не то чтобы мне было бы некомфортно при Антоне, — скрещивая руки, тихо говорит Арсений. — Скорее я боюсь за его эмпатичность. Кажется, моя жизнь воспринимается им как какая-то до ужаса трагичная страшилка. Вот за его эмпатию переживал, но… Я бы мог просто не поднимать такие темы и… — А в чём тогда смысл сеанса будет, Арс? — сводя брови, вздыхает тяжело Антон. — Ты о чём собирался говорить у психолога, чтобы при этом я не думал о том, что это пиздец? — Не знаю… О том, что не так тяжело. — Смысл как раз в тяжёлом, — снова из Антона тяжёлый вздох вырывается. — Нам стоило получше это всё обсудить, чтобы теперь не находиться в такой неловкой ситуации. — Арсений, — обращается мягко Серёжа. — Ты готов поговорить вдвоём? По своему решению, не ограничивая себя в темах. Готов говорить только со мной о том, что считаешь нужным обсудить? — Думаю, это будет зависеть от ответа на один вопрос… — Я слушаю, — кивает Серёжа, смотря внимательно в глаза Арсения. — Я бы очень не хотел оказаться закрытым в психушке… — За всю свою карьеру я не отправил в психбольницу ни одного своего клиента, Арсений, — улыбается мягко Серёжа, чуть качая головой. — Туда обычно отправляют в случае запланированного клиентом убийства или самоубийства. А вот это мы уже обсудим с тобой на сеансе, хорошо? — Мы уже потеряли пятнадцать минут на эти разборки… — Ничего, у меня следующий после тебя сеанс только через полтора часа, отработаем эти пятнадцать минут, не волнуйся, — приоткрывая перед Арсением дверь, улыбается успокаивающе Серёжа. — Начнём? — Шаст… — Я видел на первом этаже кафешку, посижу там подожду тебя, хорошо? — пытаясь подбодрить, улыбается озорно Антон. — У тебя всё получится. Не дрейфь. — Не дрейфлю я, — буркает надуто Арсений. — Тебе необязательно меня ждать, я могу доехать обратно на метро. — Боже, да иди уже в кабинет, — подталкивая осторожно Арсения в спину, посмеивается Антон. — Подожду тебя в кафешке, заодно и пожру нормально. Давай-давай. — Серёжа, а вот он меня сейчас принуждает к терапии? Серёжа только головой качает, посмеиваясь. Включает электрочайник, прикрывает за всё-таки ушедшим Антоном дверь. — Чай, кофе? Чай в пакетиках, а кофе только чёрный. К сожалению, нет возможности хранить тут молоко или сливки. — Тогда лучше чай, — нервно потирает ладони Арсений, топчется неловко у кресел. — Присаживайся на любое. Арсений усаживается в левом от двери кресле, старается сидеть ровно и как бы расслабленно, чтобы не выдавать внутреннее напряжение, но всё равно зажимается. — Так вот, я упомянул, что в психбольницу есть вероятность попасть при запланированном рассказе об убийстве или самоубийстве. — Я не планирую ни то, ни другое. Правда. — Мне жаль, что всё как-то неправильно выходит, Арсений. Но я должен говорить прямо. Не знаю, говорил ли тебе Антон, но я знаю, почему ты здесь. — Часто такое? — кусая нервно губы, почему-то шёпотом спрашивает Арсений. — Что именно? — Что ты знаешь главную проблему клиента ещё до первого сеанса? — Бывает, — кивает медленно Серёжа. — Когда-то я работал с детьми и подростками в большей мере, чем со взрослыми. Их приводят родители, которые говорят, что с их ребёнком «не так». Но это одно. Понимаешь, оно ведь как: обозначенная кем-то другим проблема может из себя представлять проявление проблемы совершенно иной. А о том, откуда ноги растут, вообще говорить не стоит. Это узнаётся в процессе работы. Есть люди, которые понимают, откуда растут ноги их проблемы. Есть люди, которые догадываются, но не уверены. А есть те, кто понятия не имеет, откуда их проблема взялась. — И как в моём случае звучит проблема? — Ты почему-то веришь, что люди вокруг тебя умирают по твоей вине. Серёжа ставит перед Арсением чашку чая, усаживается в кресло напротив него. От его взгляда не становится некомфортно. Серёжа своим присутствием не давит, но и не скажешь, что его присутствие не ощущается. — Я думал, Антон больше жаловался на то, что я веду себя как мудак, — горько хмыкает Арсений, крутя нервно кружку на блюдце. — Твоё поведение — своего рода броня. Это нужно, чтобы отталкивать людей, ведь иначе, как ты считаешь, ты им навредишь. — Не я, — жмурясь, резко качает головой Арсений. — В такой формулировке это звучит так, будто я какой-то лунатик, который может зарезать во сне. Или шизофреник, который в приступе галлюцинаций может задушить. Но нет, нет же. Я никогда, на самом деле никогда не причинил никому вреда. Никогда никого не бил, не на что не подстрекал, ничего такого. Серёжа кивает медленно, иногда что-то помечает. Но редко, этот жест не притягивает внимание. Арсений прекрасно понимает, он и сам любитель записывать то, что показалось интересным в чужих словах. Потом проще написать полноценную статью для книги… — Как звучит правильная форма твоего убеждения? — Исходя из опыта… Погибают именно те люди, рядом с которыми я чувствовал себя счастливым. С кем мне было хорошо. Всегда… Это как-то странно, — Арсений старается говорить спокойно, но эмоции душат. Делает глоток чая. — Эти смерти слишком странные. Преждевременные, неестественные. — Можешь, пожалуйста, привести пример? — Девушка, с которой я год был в отношениях, ни с того, ни с сего скатилась по лестнице дома, в котором жила с детства. Сломала шею. — Сочувствую, Арсений… Видно, как у Серёжи чуть нахмурились брови, видно, как сжались губы. Что ж, видеть то, что о смертях говорить сложно — Арсения успокаивает. Потому что не должно быть легко говорить об этом. — Это лишь один случай. — А сколько их всего? — Двадцать четыре. Я могу перечислить их всех. — Если можно, — кивает медленно Серёжа. — Мама умерла, когда рожала меня. Бабушка и дедушка умерли в один год в возрасте пятидесяти четырёх лет. Одноклассница, с которой я дружил, провалилась под лёд. Учительница, с которой я проводил много времени, потому что не хотел возвращаться домой, разбилась на машине. Арсений загибает пальцы, впиваясь глазами в Серёжино колено, взгляд застывает. Головой Арсений не здесь, а на одних похоронах за другими. — Моя первая любовь, с которой я близко дружил, перерезала себе вены осколками зеркала. Прямо в школе… В одиннадцатом классе сосед по парте, тоже друг, сгорел со всей своей семьёй в доме. В одном со мной подъезде жила бабушка, у которой я начал прятаться, когда отец выпивал, она подхватила бешенство от одного из котов, которых кормила на улице. На четвёртом курсе умер от болезни приятель, я даже не знаю… Никто так и не узнал, что это была за болезнь. Его сестра, с которой я встречался до этого всего, после его смерти ударилась во все тяжкие, умерла от передоза какой-то дрянью. Взгляд Арсения медленно перемещается к чаю. — Какое-то время я работал в театре, хотя… Скорее жил в театре, — хмыкает с улыбкой Арсений. — Почти со всеми там дружил… Двенадцать актёров. Один гастрольный автобус. Одна авария. Ни одного выжившего. Не успел от этого отойти, узнал, что мой друг детства повесился… И ещё одно самоубийство — директор театра. Не перенёс… У Арсения в груди воздух будто спрессован. Не вдохнуть, не выдохнуть. Хочется только кричать внутрь себя. — Мне очень жаль, Арсений… — Спасибо? Прости, я не знаю, как отвечать на соболезнования. Так и не узнал, как… Как правильно. — Нужно немного отдохнуть после?.. — Нет, — качает головой Арсений, жмурясь. — Я проговариваю все эти смерти каждый день в своём уме. Мне не нужно отдыхать после этого воспоминания… Мне тяжело, но эта тяжесть — моя обыденность. — Никакая тяжесть не должна становиться обыденностью, Арсений. Никакая травма, боль, неприятная ситуация не должна восприниматься как что-то само собой разумеющееся. — Я ничего не могу изменить. Людей вернуть не могу. Что мне остаётся, кроме как вспоминать их? — Вспоминать можно без тяжести. Скажи, пожалуйста, тяжесть ведь идёт от вины? — Да… — Поэтому в этом списке нет отца? Его смерть никак с тобой не связана по твоему убеждению? — Ни коим образом, — раздражённо морщится Арсений. — Я никогда не был с ним счастлив. Он умер, потому что годами пил. Иногда не просыхая. Иногда до беспамятства. До алкогольной комы. До белочки. Его печень должна была отказать намного раньше. Но даже не она отказала в итоге. Подвело сердце. — А вот теперь, как мне кажется, тебе хочется передохнуть в разговоре. — Когда я вспоминаю двадцать четыре трупа своих близких, мне тяжело, но, когда речь заходит об этом человеке, я чувствую только злость. — А страх? — Ушло то время, — скрежет зубами Арсений. — Я смог показать силу, когда перерос его. Стал выше, сильнее, быстрее. Я поставил его на место. Я смог отстоять себя. Больше не нужно его бояться. Но иногда, — переходя на шёпот и опуская глаза, говорит Арсений, — я чувствую тот же страх, что и тогда. Но не перед отцом… Перед Антоном. Я стараюсь убеждать себя, что я физически сильнее его и, если что, я справлюсь, но… Может, это его рост периодически вселяет в меня неуверенность в своей силе. — Почему ты вообще об этом задумываешься? — немного удивлённо спрашивает Серёжа, склоняя голову вбок. — У Антона тяжёлые отношения со спиртным, — фыркает Арсений, откидываясь на спинку кресла и беря в руки чашку чая. — Мы договорились, что он больше не будет пить, но… Я не верю обещаниям. — Я знаю Антона не так давно, эм, ты считаешь, что у него действительно серьёзные проблемы с алкоголем? — Он себя не контролирует! Серьёзные ли у него проблемы? Даже не знаю, — саркастично хмыкает Арсений. — В таком случае, послушай, Арсений, я сейчас не оправдываю ни Антона, ни твоего отца, но ты кое-что должен понимать. Лечение алкоголизма — это не просто воздержание от выпивки. Это тоже очень объёмная работа с психикой. Нужно работать с психотерапевтом или наркологом, вычислять причину прибегания к этой вредной привычке, искать то, что её заместит. Я видел людей, которые отказывались навсегда от бутылки, но так и не смогли найти то, что сделало бы их такими же счастливыми, как выпивка. Отказаться от спиртного — не равно искоренить алкоголизм. — В таком случае… Тебе стоит поговорить с ним об этом. — Да, я поговорю, — кивает Серёжа, чуть хмурясь. — Просто… Мы выпивали с ним только два раза. Один раз был на выходных, он отдыхал, другой раз был в плохом настроении… Это не моя сфера, хотя я должен замечать алкоголиков сразу… — Должен? У меня психолог с комплексом отличника? — весело усмехается Арсений. — Да не-е-е, у тебя психолог, у которого тоже был бухающий в хламину отец. — О, так у нас тут клуб анонимных сыновей алкоголиков, — шутливо протягивая Серёже ладонь, тянет Арсений. Серёжа даже принимает это рукопожатие, улыбается немного грустно. — Да уж… Как далеко заходило, когда отец выпивал? — По-разному, — пожимает плечами Арсений. — Иногда он просто уходил и возвращался только на следующий день. Иногда цеплялся за что-то, начинал орать, а потом и… Я помню, как в один вечер, напившись, он увидел неотмытое пятно на раковине. Уже через полчаса я вымывал эту раковину от своей крови. Когда он показывал мне на пятно, он словил сзади за шею и начал бить меня лицом об угол стола и эту чёртову раковину… Синяки от ремня были привычными. Первый зуб у меня выпал не сам, а с помощью его кулака, — медленно кивает Арсений, снова замирая взглядом в одной точке перед собой. — Когда я ещё учился в школе, я попросил у него денег на новую форму, потому что из старой вырос. Он сказал, что даст деньги, если я смогу вытерпеть тушение сигарет, которые он выкурит за вечер, о моё тело. Знаешь, что было самое обидное? Новая рубашка-то заляпалась в первый же день… От того, как лопалась от движений корочка на ожогах на спине. Арсений выдыхает долго, прикрыв глаза. Разминает затёкшую шею. И делает глоток чая. — Только это всё неважно уже. Его нет. И того меня, готового терпеть за новую форму издевательства, нет. Беспомощного меня нет. А его вообще нет. А люди умирают, — гулко сглатывает Арсений, качая головой. — Допустим, я верю, что у Антона иммунитет на это проклятие. С тобой всё будет хорошо, потому что уже сейчас наш разговор не назовёшь жизнерадостным и весёлым. Но как мне не подставить других людей? — Арсений, ответь, пожалуйста, в чём для тебя главное проявить тёплые чувства к человеку? — В каком смысле?.. — Говоря утрировано, что является твоим языком любви? — Готовность разделять ответственность. — Да, я так и подумал, — улыбается мягко Серёжа. — А ты не думаешь, что твоё взятие на себя ответственности за смерть этих людей — это как последний жест любви к ним? — Думаешь, я считаю себя виноватым в их смерти, потому что люблю их? Ты построил этот вывод, исходя из того, что я не привязываю к себе смерть отца? — Почти, — кивает Серёжа. — Дело в том, что смерть отца ты объясняешь таким образом, что только обвиняешь его в том, что он умер. Он умер, потому что постоянно пил. Ты будто обвиняешь его причину смерти. А причины смерти остальных — оправдываешь. Сначала ты говоришь, что эти люди для тебя значили, проявляешь к ним любовь, а потом говоришь о том, как они умерли. — Они не виноваты в своих смертях… — Кто-то нет, но… Разве не виноваты в своей смерти те, кто сам наложил на себя руки? В глазах большинства людей самоубийцы — люди, выбравшие лёгкий путь, сдавшиеся люди. Что о них думаешь ты? — Не знаю. Я не верю в то, что кого-то можно до чего-то довести, ты сам принимаешь решение. Сам ломаешься, не выдерживаешь, сам даёшь чему-то ударить по тебе. Моё решение отстраниться от людей — мой выбор. Убить себя — выбор самоубийц. Убить кого-то — выбор убийцы. Никто никого не доводит, все сами с охотой ведутся на то, что кажется им правильным или заманчивым. — У тебя довольно твёрдая, я бы даже сказал, строгая житейская философия. В жизни бывают разные случаи… Если к виску приставят пистолет и скажут стрелять в другого. Разве не выстрелишь, чтобы не оказаться застреленным? — Во-первых, можно выстрелить в того, кто заставляет стрелять. Необязательно насмерть, главное, что это поможет вырвать пистолет из его руки. — Ты однозначно из меньшей группы эксперимента Милгрэма. — Что это? — Эксперимент Милгрэма? Социальный эксперимент о подчинении людей тому, кто выступает в роли авторитета. Босс командовал человеку нажимать на кнопку, а актёр за стеклом изображал, что его бьёт током. И даже видя, как человеку больно, многие продолжали нажимать на кнопку и даже повышать по команде силу тока. Этим людям не приставляли к виску пистолет, их просто заверили, что ответственность не на них, а это всё нужно для эксперимента. Говорили: «Повышайте, это необходимо, продолжайте, пожалуйста». Шестьдесят пять процентов испытуемых дошли до верхней отметки напряжения тока. — От того, что люди не принимают на себя свою ответственность, и идут все проблемы… Войн бы не было, ну, или бы они кончались гораздо быстрее, если бы солдатики не шли по приказу, куда отправят. Убийств, насилия не было бы, если бы люди понимали ответственность. И не было бы всё так мрачно с экологией. Постоянное перекладывание ответственности с себя. На босса, командира, Бога, ситуацию — лишь бы на что. — Но ты взял ответственность за то, на что вообще никак не влияешь. — Я уже говорил Антону… Если бы это было заблуждение, ответ с натяжкой, лишь бы что-то ответить, я бы не был в этом так уверен. А я уверен, что… Не знаю, как, но… Выходит, я суеверный? — А ещё в чём-то замечал за собой подобное? — Иногда мне кажется, что меня преследуют четвёрки, — нервно усмехается Арсений, поправляя рукава рубашки. — В Цветущим Мысе за нами с Антоном гналось четыре собаки, двадцать четыре смерти, а у Антона — четыре похороненных родственника. Когда он рассказывал об отце, сказал, что видел его всего четыре раза в жизни. Часто бывает, что смотрю на часы ровно в момент, когда сорок четыре минуты. Я даже пытался найти что-то об этом в интернете, но естественно меня перекидывает на сайты с нумерологией. — А что ты искал? — Ну… Не знаю, вдруг есть какое-то расстройство личности, когда человеку начинает казаться, что его преследуют цифры. — Скорее это про акцентуацию твоего внимания. Почему-то ты сконцентрирован именно на этом числе и поэтому замечаешь его повсюду. Вот смотри, на часах сейчас 17:38… — Ага, через две минуты будет сорок. — И правда какой-то сдвиг у тебя на четвёрках. — Это прозвучало как-то не профессионально для психолога, — буркает Арсений. — Прости, меня на самом деле часто упрекают в том, что я… Перехожу границы этики. То мат вкину, то про себя что-то расскажу, как тебе, вон, про отца уже разболтал. — А мне нравится, — улыбается мягко Арсений. — Зато чувствуется в тебе живое. Человеческое. А то… Вспоминаю этих психологов из фильмов, они же… Как роботы. — Зато профессиональны, — усмехается тихо Серёжа. — Вообще это очень интересно, ну, я про четвёрки. Думаю, нам стоит с тобой узнать, почему твоё сознание словило фокус конкретно на этой цифре, раз всегда её так подсвечивает. Как бык на красную тряпку, у тебя сознание на четвёрки реагирует. У тебя есть какая-то ассоциация с этой цифрой? — Ну, в последнее время ассоциировалась с треком, который… Вот даже здесь! Антон написал трек «Four», «Четыре», вот почему именно это число??? — Да уж, а до этого трека какая была ассоциация? — Не знаю… — «Не знаю»? Ты уверен, что это хотел сказать? — В смысле? Ну да. К чему ты это? — Твоя мимика… Эм, ты будто бы хотел сказать скорее «не помню». Так обычно выглядят, когда пытаются вспомнить. — Не думаю, что я забыл ассоциацию к четвёрке, — качает головой Арсений. — А… Послушай, это я уже тоже знаю, но всё же спрошу, потому что хочу увидеть и услышать, как ты ответишь. Тебя кто-то обвинял в смерти перечисленных тобою людей? — Я недавно говорил об этом Антону, повторюсь, нет. И я понимаю, почему возникает такой вопрос. Поверь, никто из близких тех людей, которых я похоронил, не обвинял меня в произошедшем. — А сам ты видишь какую-то косвенную связь смертей с тобой? Не считая твоего убеждения, Арсений. — В каком смысле? — Ну вот например, один человек просит своего друга приехать к нему в гости. И во время дороги он попадает в аварию. И этот человек начинает винить себя, думая, что, если бы он не позвал к себе в гости, с его другом всё бы было хорошо. — Нет, Серёжа, ничего такого, — качает понуро головой Арсений. — Просто я знаю, что… Я понимаю, как абсурдно это звучит. И я бы сам не верил, но я же не могу закрывать глаза на то, что есть на самом деле. — Но ты готов закрыть глаза на то, что с Антоном всё в порядке, несмотря на то, что тебе хорошо рядом с ним. — Видимо, он какое-то исключение… Не знаю. — Разве он один единственный человек в таком роде? Разве нет больше людей, которые приносили тебе положительные эмоции, но при этом живут и здоровы? — Есть, но они мне не очень близки… Мне нравится общаться с Димой, нашим редактором, я могу перекинуться парой слов с девушкой из нашего подъезда, потому что она часто выбегает на пробежку в одно время со мной. — И с ними всё хорошо, Арсений. — Потому что я общаюсь с ними не близко. — Разве в этом суть твоей закономерности? Ты ведь сказал, что всё из-за того, что тебе было хорошо рядом с этими людьми. Я уверен, что среди твоих покойных приятелей были те, с кем ты общался не так уж и близко. — Но они дарили мне положительные эмоции. — То есть, это ключевое всё-таки. То, что они дарят тебе радость. — Да. — Ты смотришь какие-нибудь шоу? Стендапы? — К чему ты это?.. — Смотришь, Арсений? — Смотрю. — И до сих пор со всеми артистами всё в порядке. — Но я же не видел их никогда в живую! Не общался с ними ни разу. — Так не это ведь главное, — качает головой Серёжа. — Не хочу прозвучать грубо, но дебет с кредитом не сходится, Арсений. Ты сказал, что ключевое то, что в твою жизнь эти люди принесли положительные эмоции. Уверен, что Дима, с которым тебе приятно общаться, приносит эти эмоции. С ним всё в порядке. С Антоном всё в порядке. С девушкой, с которой вы выходите вместе на пробежку, всё нормально. С артистами, которые часто дарят тебе радость, всё в порядке. — Выходит, важно близкое общение и положительные эмоции вкупе. — «Выходит»? То есть, мы уже делаем оговорки в закономерности, которой ты веришь двадцать лет? Ты сказал, что был уверен, максимально уверен в том, что всё работает именно по такой схеме. Сейчас в ней уже появляются оговорки. Не говоря об исключении в виде Антона. Уж прости, но я со школы этой фигни в виде «исключение подтверждает правило» не понимал. — Я почувствовал не только уверенность в этом ответе, в этой закономерности, но и покой. Неверные ответы не успокаивают. — Нет, Арсений. Как раз-таки неверные ответы чаще всего и успокаивают людей. Как мысль «я нажимал на кнопку и бил током, потому что мне приказывали, говоря, что это необходимо». Это неверный вывод, но он успокаивает совесть. Вопрос, почему тебя успокаивает взятие не твоей ответственности, когда всех вокруг успокаивает отказ от неё. Арсений качает коротко головой. Что-то ему нехорошо… — Почему тебя успокоило взятие на себя вины за то, к чему ты не имел никакого отношения? Почему почувствовал покой, признав, что ты каким-то образом привёл самим фактом своего существования этих людей к смерти? Кажется, вопросы Серёжи превращаются в ленту, которая оплетается вокруг горла Арсения. Не даёт выдавить из себя ни звука, душит. — Почему в найденном решении, которое казалось таким верным, вдруг начали появляться оговорки и исключения? Может, потому что оно никогда не было верным? Или может, потому что на самом деле этот вывод никогда не принадлежал тебе, Арсений? Навязанное, как и приказ авторитета, принимать проще, чем правду. Кто-нибудь обвинял тебя в смерти кого-то из этих двадцати четырёх человек? Четыре. Тяжёлые, как удар… — Я… — Арсений трёт отчего-то трясущимися пальцами горло, обвязанное лентой чужих настойчивых вопросов. — Я не помню, — выдавливает из себя тихо, а от удушья наворачиваются слёзы. — Я не могу вдохнуть. — Так, для начала полностью выдохни, — как можно спокойнее просит Серёжа. — Мне что-то нехорошо. — Выдохни полностью, Арсений, — садясь быстро на корточки перед Арсом, чтобы смотреть в глаза, требует Серёжа. — Вот так, выдыхай, правильно. А теперь подышим под счёт, на три-четыре, так сказать. Четыре. — Я могу дышать, могу, не надо считать, — качает головой Арсений. — Почему-то в голове вечно всплывает фраза «тяжёлые, как удар», сейчас и… Я слышу её чётко, когда засыпаю. — Слышишь? — Я не знаю, как это объяснить, — резко качает головой Арсений. — Когда засыпаю… Мне часто слышатся какие-то звуки, которые выдёргивают из сна. Фразы, такие чёткие, будто бы кто-то рядом на ухо говорит. У меня галлюцинации, да? — Это называется гипнагогия, — потерянно хмурясь, говорит Серёжа. Возвращается в своё кресло. — Обычно они у детей и подростков. После перенасыщенного или тревожного дня. Во время засыпания нагоняет образ чего-то пережитого за день. — Я не ребёнок и не подросток уже очень давно… Не помню, когда это началось. Может… Всегда было. И я точно уверен, что слышу не «отголоски» дня. — А что слышишь? — помечая в записях, спрашивает Серёжа. — «Тяжёлые, как удар». — Только эту фразу? — Эту чаще всего. Иногда просто какие-то фразы… Скрип качели, — Арсений прикрывает глаза, стараясь вспомнить то, что слышит чаще всего. — Гроза. Громкий смех за каким-то застольем. — Есть и визуальные образы? — Нет, только звуки. — А как ты определил, что это застолье? — Звон посуды на фоне смеха. Серёжа кивает, записывая. — Лай пса. Какой-то стук. Больше не помню. — Насколько эти звуки яркие? — Настолько, что я уверен, что это реальный звук. Просыпаюсь от этого, пугаюсь. — Оцени, в насколько тревожном состоянии ты находишься последнее время, по десятибалльной шкале, где ноль — это полный покой, пятёрка — переживаю только перед чем-то важным, а десять — нахождение в состоянии волнения постоянно. — Десять, — не задумываясь отвечает Арсений. — Абсолютно всегда? — сожалеюще сводя брови, спрашивает Серёжа. — Всегда… Когда я с Антоном, я не могу перестать думать о том, что я мог ошибиться и никакое он не исключение. А значит, я угрожаю его жизни. Я не могу доверить работу другим людям, потому что мне кажется, что они портят то, что я могу сделать в лучшем виде. Я перечитываю тексты за редакторами, проверяю вёрстку после верстальщиков, проверяю все параметры печати перед печатью. Даже до начала этой оттепели с Антоном я постоянно думал о том, насколько безопасно то, что он живёт так близко, через стенку. Я хотел завести кота или пса, но от мысли, что они умрут в первый же год… Я очень устал, — на выдохе шепчет Арсений. — Арсений, ответь честно, пожалуйста… Обещаю, что не отправлю тебя в психбольницу, думать и планировать — разное. Так что ответь честно, пожалуйста. Как часто ты задумываешься о самоубийстве? Арсений поднимает медленно взгляд к глазам Серёжи. Почему-то кружится голова, в целом в голове какая-то неприятная тяжесть и ощущение, будто мозг под черепом ходуном ходит. Такое чувство раньше было при решении математических задач… — Каждый день, — тихо отвечает Арсений. — Как давно? — Последние шесть лет минимум. — Даже с этим всем… Ты нашёл, ради чего жить? — Нет… Я просто боюсь умирать, — едва шевелящимися губами шепчет Арсений. — Мне почему-то сейчас плохо, не эмоционально… Физически. Я выспался и последняя эмоциональная буря меня отпустила, но… У меня почему-то дико раскалывается голова. И кружится. И рубашка на горло давит, хотя я расстегнул. Боже, вот это я рассыпался в жалобах. — Психологи любят жалобы, — улыбается подбадривающе Серёжа. — Мигрень? — Нет, у меня их нет, — качает головой Арсений. — Кажется, у меня просто перегрузился мозг от нашего разговора? Знаешь, как когда алгебру решаешь, и там прямо печь в черепной коробке начинает. Мозг вскипел. — А где болит? — Чуть выше висков и ещё чуть выше и будто… Внутрь. — Память. — Что? — Ты, может, и не совсем сознательно, но пытался вспомнить что-то важное. Зона которую ты назвал — неокортекс и гиппокамп. Гиппокамп отвечает за эмоциональную память и забывание того, что, как он считает, стоит забыть. Думаю, разгадка, которую ты не смог найти, Арсений, всегда была в твоей голове. — Но я её забыл?.. Серёжа медленно кивает, сочувствующе сводя брови. — И как вспомнить? — Для воспоминания часто воспроизводят ситуацию, похожую на ту, что была. — Но я не помню ситуацию, которую забыл! — Из чего следует, что мы не можем её воспроизвести, — кивает Серёжа. — Сам факт того, что у тебя вскипела голова — уже звоночек о том, что мы запустили процесс восстановления какого-то файла на твоём жёстком диске. — А если файл окажется вредоносным? — продолжая Серёжину метафору и нервно ёрзая в кресле, спрашивает Арсений. — Я уверен, что он и есть вредоносный, Арсений. Но то, что он зарыт где-то поглубже в папки не отменяет того, что у тебя вся система с вирусом. А если восстановим, то сможем… — Правильно удалить? — Да, — кивает более воодушевлённо Серёжа. — Антон говорил, что вы уезжаете через две недели. — Да… — Лучше бы нам хорошенько поработать на этих неделях, пока ты тут. Можем встречаться необязательно здесь, необязательно лично, можем по видеосвязи… — Серёж, послушай, я-то, конечно, расплачусь с тобой за этот сеанс, но за пять сеансов на неделе… — Я не хочу брать с тебя денег. — Что, прости??? — Послушай, Арсений. Заработок, профессия — это всё, конечно, круто. Но вот знаешь, почему я в эту профессию пришёл? Отчасти потому что я сам псих тот ещё, и меня, как Шерлока от убийств, забирает от некоторых случаев. Только вот у меня кайф профессиональный не от распутанной головоломки, а от того, что я помог человеку. И вот есть у меня клиенты, которые приходят о тупом муже поныть утрировано. Ради бога. Но я вижу, что у тебя проблема такая, что с ней действительно работать надо и… — Ты звучишь сейчас абсолютно не профессионально! — Да пофиг, — отмахивается Серёжа. — Я тебе хочу как человеку помочь. Как человек с психологическим образованием человеку с проблемой, очевидно, в психике! Я вижу, что надо работать с периодичностью чуть ли не пять на два, но я понимаю, что с теперешним ценником это и людям с доходом выше среднего будет тяжело себе позволить. А я хочу тебе помочь, Арсений. Понимаешь? Ты себе помочь хочешь? — Хочу, но… — И никаких «но» тут не надо. — Это всё слишком не профессионально, Серёж… — Скажи, Арсений, тебе правда хотелось бы получить охуенного психолога или тебе было бы куда важнее получить другое? Ты сам подметил. От того, что я человек, а не робот-психотерапевт, тебе со мной намного комфортнее. Это крик души, чтоб его. Крик не только о помощи. Это крик одиночества. — Мне нельзя, — сквозь удушье сипит Арсений, зажмуривая слезящиеся глаза. — Как Антон убедил тебя, что у него какой-то там иммунитет? — Он был рядом пять лет и с ним всё в порядке… — Да уж, время мне крыть нечем. Но я смогу, если дашь шанс. Шанс. Снова шанс. Арсений не может этими шансами так безответственно раскидываться! — Нет, — пытаясь поддать голосу твёрдости и смотря ровно в глаза, отрезает Арсений. — И тебе бы стоило получше учить свою профессиональную этику. Психолог, напрашивающийся в друзья к клиенту, даже звучит отвратительно и жалко. — Хм, а это тот самый мудачий режим, да? — расплываясь в какой-то странной улыбке, тянет Серёжа. — Интересный ты случай. И видение Антона тебя не сильно исказило. — Мне пора, — вставая с кресла, шипит Арсений. — Я ещё не закончил. — А я закончил. Можешь продолжить терапию в таком ключе с самим собой. — Есть быстрый способ вспомнить то, что твой мозг заблокировал, — прилетают в спину Серёжины слова. — Дай угадаю, посиделки с тобой каждый вечер за кружечкой чая? — Нет. У меня есть один знакомый психиатр, который практикует гипноз. Травмы, которые заблокировала память, — для него, считай, работа раз плюнуть. Он уже до лечения амнезии дошёл с помощью гипноза. — Разве это не антинаучный метод? — Спросил у меня человек, который верит в то, что все умирают из-за того, что он был счастлив рядом с ними. — Ты отвратительный психолог, — зыркая зло на Серёжу, выпаливает Арсений. — А как человек ещё хуже, — весело присвистывает Матвиенко. — Как знать, может, всё-таки подружимся. — Как найти этого человека? — возвращая себе спокойную строгость и пронзая взглядом, спрашивает холодно Арсений. — Я дам номер, он скажет, куда приехать. — Номер? В каком мессенджере ему написать? — Мессенджерами он не пользуется… — Сразу видно, молодой специалист, — язвительно фыркает Арсений, забирая из пальцев Серёжи протянутую бумажку с номером. — Эйджизм — это плохо, Арсений. Нельзя быть предвзятым. — По возрасту не сужу, а вот по профессиональной халатности — ещё как. — Мы ещё встретимся, Арсений! — К сожалению, — выдавливает из себя Арс. — Я узнаю у Антона, как оплатить этот сеанс. И раз уж ты сам не можешь держать себя в рамках профессиональных взаимоотношений, я сделаю это за тебя. Антон стал хорошей тренировкой. — Тебе пора прекращать брать на себя чужую ответственность и вину за то, к чему ты не имеешь никакого отношения. — Имею ли я к этому отношение, мы ещё посмотрим. — Ладно-ладно, порычали друг на друга и хватит. Голова ещё кружится? — Немного, — тихо вздыхая, признаётся Арсений. — Давай проведу до Антона… — Не надо, — резко отказывается Арсений. — Я могу идти? Мы закончили? — Ну, мы даже засиделись, время уже давно вышло, — пожимает плечами Серёжа. Арсений смотрит коротко на электронные часы, стоящие на столе, время — 18:44. По глазам будто бы лезвием проходится. — Арсений? — Меня мутит, — чувствуя, как отходит краска от лица, бормочет Арс. — Голова разрывается… Надо домой. — Я всё-таки тебя провожу. В этот раз Арсений не отказывается, потому что состояние действительно в край паршивое. Ноги ватные, голова кружится — с таким самочувствием недалеко до обморока. Зайдя в лифт, Арсений направленно игнорирует панель с кнопками. Кажется, его от увиденной ещё одной за день четвёрки вывернет. Чем больше об этом думает, тем хуже становится. — Ты за рулём? — Нет, Антон. — Хорошо, а то за руль в таком состоянии точно не надо, — обеспокоенно бормочет Серёжа. — Ты в целом не был загорелым, но щас хуже бледной поганки. — Не. Про-фе-сси-о-наль-но. — Всё профессионально, пока не анально. — О боже, — скулит Арсений, сжимая чуть крепче виски. — Как тебя к практике допустили? — Допустили? А кто те сказал, что я не в подземке лицензию купил? Да шучу я, Господи, расслабься! Вылупился уже, — посмеивается тихо Серёжа, выпуская Арсения на первом этаже перед собой из лифта. — Тебя шатает очень сильно. — Я не чувствую пространство. — А когда болеть начинаешь, ну, там гриппом типа, не такое состояние? — Нет, такое только, когда накрывает эмоционально, но… Такое самочувствие обычно, когда я подавил взрыв внутри себя, потому что он произошёл не в нужном месте и не в нужное время. Но я уверен, что ничего не подавлял только что. — Может, подавил твой шедевромозг. А что? Воспоминания он за тебя, вон, решает, какие нужны, а какие нахуй пошли. — Без мата. — А мы уже не в кабинете. И где Антон? — Если не здесь, значит, на улице курит. — Смотрю, ты хорошо его знаешь. — Иди ты к чёрту. — Ты же сказал, что будешь следить за соблюдением границ профессионально общения. — Иди к чёрту. — Понял, — с широкой улыбкой кивает Серёжа. — Антон! Нет, сначала докури, потом подходи! Терпеть не могу этот запах, — по секрету сообщает Арсению зачем-то. — Видишь, у нас много общего, нам стоит почаще общаться. — Боже, за что же мне это всё… Антон подходит через пару мгновений, сразу же окружает Арсения со всех сторон своим беспокойством и заботой. Сейчас, пожалуй, то самое состояние, когда Арсу это действительно нужно… Распрощавшись (наконец-то!) с Серёжей, Антон помогает залезть в машину. Арсения на самом деле ощутимо сильно штормит, уносит куда-то в противоположную от нужной сторону. Хоть ощущение удушья и тошноты отошли. — Я дико хочу спать, — с закрытыми глазами шепчет Арсений, слыша, как Антон завёл машину. — Я постараюсь доехать побыстрее… — Не надо, не гони, не вздумай даже. — Ладно. Хорошо, — без колебаний соглашается Антон. — Но постарайся не уснуть в машине. Дома ляжешь отдыхать. — Да… — Было настолько тяжело? Ты болезненно выглядишь, Арс. — У Серёжи отсутствует чувство такта, — вздыхает тихо Арсений, открывая глаза. Дорога мелькает, нервирует. Не выдержав и минуты, Арс прикрывает веки. — Пару раз было прямо тяжело, но… Кажется, мне так плохо в итоге не от того, о чём мы говорили, а от того, о чём мы не смогли поговорить. — Не хватило времени? — Нет, кажется… Не хватило памяти. — В каком смысле??? — Я не смог вспомнить ответы на некоторые вопросы, — шёпотом говорит Арсений. — И у меня до сих пор кипит мозг от ощущения того, как… Будто я пытаюсь вспомнить формулу площади треугольника… Я ведь её знал, но никак не могу вспомнить. Хотя нет, это чувство другое. Я пытаюсь определить его тем, что мне знакомо, но… другое. Мне надо поспать, отдохнуть, голова раскалывается. — У нас на курсах рассказывали об этом. Ну, о том, что из памяти может что-то стереться, точнее что-то в ней может заблокироваться, если психика сочтёт это каким-то кошмаром, который её травмирует. — Я помню достаточно кошмаров. Что такое экстраординарное могло произойти, чтобы это было уже слишком? — Не знаю, Арс… — Шаст. — Да? — Ты ведь так любишь животных… Почему у тебя нет питомца? — Ты хочешь поменять тему? — Я говорил на сеансе о том, почему не позволяю себе завести питомца, ну, причина всё та же… Но я подумал, что у тебя тоже почему-то нет. — В каком-то смысле причина у меня та же… Ну, в каком-то смысле, — повторяет неловко Антон. — У меня нет уверенности в том, что с ним что-то случится, но я боюсь… В общем, боюсь брать на себя ответственность. Боюсь, что зверьку будет у меня плохо. — А я бы был спокоен за зверя, который у тебя, больше, чем за всех зверей на планете, — сдавленно усмехается Арсений. — Ты их очень любишь. Нежничаешь с ними. Если бы у тебя был пёс или кот, я бы мог в те дни, что был у тебя, погладить их хоть пару раз. Я так давно не гладил котов и собак… Почему-то мне хочется от этого плакать. — «Почему-то»? Да если бы я не гладил животных так долго, я бы рыдал в подушку! — Говорю же, — посмеивается Арсений, — за твоего питомца я бы был спокоен. Антон. — Что такое? — Как думаешь, если бы ты подарил мне щенка, он бы получил от тебя что-то вроде защиты? — Арс… Арсений чувствует, как из-под прикрытых век вырываются слёзы и текут по щекам. Он же улыбается, старается держать эту улыбку. Почему до сих пор не получается взять себя целиком под контроль? Слёзы ощущаются холодными, а это значит, что у самого Арсения горит лицо. Может, всё-таки у него простуда, грипп? Хотя скорее всего это из-за головной боли. Антон уже паркуется во дворе, а слёзы всё текут. Значит, спрятать это не получится. Как бы Арсению ни хотелось. А мысли не дают успокоиться. — Я бы так хотел щенка, — вырывается мысль, которую Арсений себе не позволял. Даже мысль, даже подумать не позволял. — Антон, пожалуйста… Подари мне щенка и пообещай, что с ним ничего не случится. Антон глушит машину и смотрит нерешительно на Арсения, так и замирает. Будто каменеет весь, глаза округлились. У Шаста сами по себе глаза большие, красивые. Но от моментов, когда эти глаза смотрят с испугом, Арсению физически больно. — Прости, — дрожащим голосом шепчет Арсений. — За что? Тебе не за что сейчас передо мной извиняться, Арс, — мягко успокаивает Антон, ловя своими пальцами ладони Арсения. У него всегда такие тёплые, почти горячие руки… — Хочу щенка. Арсения будто заклинило. Он понимает, как эта просьба внезапно и по-детски звучит, но никак не может перестать повторять, не может перестать думать об этом. — Он обещал мне щенка, — вырывается из губ само собой. Кажется, до этой секунды Арсений даже не помнил об этом. Будто вырвавшееся изо рта признание опередило само воспоминание о том, как на любой праздник упрашивал отца купить щенка, но в лучшем случае заканчивалось холодным «да куплю, отвали уже». — Я подарю, — шепчет успокаивающе Антон, гладя по замёрзшим ладоням. — Только скажи, какого хочешь. Подарю и всё с ним будет хорошо. Какого ты хочешь, Арс? — Не знаю, любого. Мне что-то совсем нехорошо, Антон. — Пошли домой, тебе надо прилечь. Может, простуда начинается, — вздыхает Антон, прижимая ладонь ко лбу Арсения. — Горячий… — Голова раскалывается. — Пошли, Арс. Тебе надо прилечь, — повторяет Антон, а в голосе уже слышится зарождающаяся паника. Выбравшись из машины, Арсений понимает, что головокружение ухудшилось. То ли в дороге укачало до кучи, то ли в целом состояние ухудшилось, но обычная прямая ходьба даётся с огромным трудом. А потом и вовсе не даётся. Антон оказывается рядом очень быстро, придерживает под руку, ведёт медленно к подъезду, говоря, что осталось совсем немного. Хороший. Какой же он всё-таки хороший… Состояние какое-то пограничное. С одной стороны, Арсений, очевидно, в дрянном состоянии физически, а оттого сердце жадно хватается за заботу и поддержку. С другой стороны, что-то клинит в голове и хочется заявить о границах, хочется Антона уколоть, сделать из его доброты наивную тупость трёхлетнего ребёнка, сующего пальцы в пасть хищника. И не понятно, откуда это желание идёт. То ли из-за того, что в последнее время слишком часто приходится к помощи Антона прибегать, а это портит почему-то мнение о самом себе. То ли из-за ощущения того, что если Антон привычно огрызнётся, это будет словно вылитое на голову ведро холодной воды, отчего тут же прояснятся мысли. Четвёрка, нарисованная жирной линией на соседнем доме, заставляет голову взорваться от новой вспышки боли. А от этого возрастает не понятно откуда взявшаяся злость. — Я могу стоять, — отмахиваясь от рук Антона, стоя в лифте, шипит Арсений. — Тебя трясёт и шатает, я просто… — Я могу сам стоять! — вспыльчиво восклицает Арсений, и Антон всё-таки одёргивает свои руки. Смотрит немного испуганно. — Если ты держишь меня для своего успокоения, то можешь не волноваться. Стою. — Я держал, потому что так, мне казалось, легче стоять тебе. Если бы надо было, я бы тебя и на спине донёс, — зыркая из-под нахмуренных бровей, говорит Антон. Из-за того, в каком Арсений состоянии, он стоит, полусогнувшись, а от этого Антон кажется ещё выше, чем обычно. И что-то дёргается испуганно в животе от того, что они в закрытом помещении лифта. — Не понимаю, что со мной происходит, — едва слышно шепчет Арсений. — У меня какой-то гормональный сбой или эмоциональное цунами, я… не понимаю. — Ну конечно, — хмыкает горько Антон, кривя губы. — А чего ты ждал, Арс? Годами держать эмоции под замком, строя из себя лучшего актёра, а потом за максимально сжатые сроки пытаться открыться выбранным людям и психологу. Конечно, тебя будет накрывать. Арсению сейчас нужно было услышать совсем не это. Рациональное обвинение от Антона бьёт колюче под дых, заставляет почему-то чувствовать себя обманутым. Арсению нужно было услышать от Антона обещание, что со временем станет лучше, легче. От непредсказуемой чужой реакции и будто бы резкого отстранения снова лезут слёзы на глаза. Дрожит от давно забытого чувства сильной обиды нижняя губа, которую Арсений быстро поджимает. Антон больше ничего не говорит, выходит из лифта, не пытаясь больше придержать. Возле двери Арсения вынимает ключи из его пальцев и сам открывает дверь, говоря, что пойдёт к себе, как только доведёт Арса до кровати. Он говорит так сжато и почти сухо, что Арсению кажется, что Шаст хочет от него уже побыстрее на сегодня избавиться. Он не пытается больше прикоснуться, не смотрит в глаза. Арсений сам попросил эту дистанцию, но от неё ему стало в разы хуже. Антон на него обижается? Антон разочарован? Антон на него злится? — Может, стоит вызвать скорую? Ты реально хреново выглядишь, Арс… Арсений слышит этот вопрос, но не осознаёт слова, скорее вычленяет из них то, что нужно. Антон старается заботиться, не будучи навязчивым. Может, Арсений не отстаивает свои границы, а только неравнодушие Антона портит, искажает? Может, это с ним что-то не так, раз забота Антона выглядит для него как нарушение границ? В голове столько мыслей, что, кажется, череп взорвётся изнутри. Прикосновение Антона к плечу ощущается настоящим ожогом. — Прости, — выпаливает шёпотом Антон, отдёргивая руку и поджимая крепко губы. От его испуганного, взволнованного взгляда скручивает холодом живот. Начинается гипервентиляция лёгких, но от большого прихода кислорода в голове не становится тише. От проглоченных слов, мыслей и эмоций начинает сильно тошнить. — Померь, пожалуйста, температуру, — просит шёпотом Антон, протягивая принесённый с кухни градусник. Арсений уверен, что это не грипп, у него не будет температуры, но ему проще сконцентрироваться хоть на каких-то действиях. Это избавляет от неловкости за своё состояние, за свой ступор и свою дрожь. — Это как?.. — почти беззвучно шепчет Антон, смотря на вытащенный запиликавший градусник, показывающий температуру «34.7». — Это точно ненормально, но… Я никогда не видел, чтобы температура была не выше, а ниже нормы. И лоб у тебя горячий. Может, градусник сломался? — Это из-за стресса, кровообращение… Замерзаю, — осипло шепчет Арсений, раздеваясь и заползая под одеяло. — Я буду в порядке… Надо успокоиться и поспать. Антон бегает по его лицу взволнованным взглядом, видно, что хочет что-то спросить, уточнить, но в итоге только тяжело вздыхает. Он оставляет градусник на прикроватной тумбочке, занавешивает плотно шторы и остаётся стоять у них, спиной к Арсению. Только дышит тяжело. — О чём ты думаешь? — пытаясь снова переключиться и замять неловкость, спрашивает шёпотом Арсений. В нём совершенно не осталось сил на громкость. — Пытаюсь понять, не сотворил ли я полную хуйню со всем… этим, — с ощутимым отчаянием вздыхает Антон. — Надо было ли пихать тебя к специалисту, если… вот так всё. Если тебе настолько хреново. Если вместо хоть маленького облегчения, твой мозг получил только больший урон, блять. Кажется, я проебался. Каждый раз, когда берусь за что-то ответственное, феерично проёбываюсь. — Антон… — Много мата, да, прости. — Я не… Я не об этом. Мы оба понимали, что будет тяжело. — Да, блять, это другое! Серёжа прав. Я затащил тебя туда со своими «договорами», это было не твоё собственное решение, это раз. Тебе пиздец как херово, и я никак не смогу с этим помочь, да я даже быть рядом на сеансе не смог, как обещал. Ты ведь злишься на меня, Арс. Затащил тебя туда силой, не был рядом, как обещал, а тебе ещё и хуёво, а я говорил, что будет наоборот, что будет легче. Я трижды проебался только в одной ситуации. И буду проёбываться раз за разом, потому что, видимо, тупой. От ответственности вечно бегал, а теперь не понимаю, как с ней быть, ошибаюсь и не могу даже на один ход вперёд предугадать развитие всего этого. — Я не злюсь на тебя, Шаст. — Мг. Именно поэтому так смотришь и отталкиваешь. Антон всё ещё повёрнут спиной, слышится тихий шмыг носом. — Нихуя не выйдет. — Что?.. — Ты понял, о чём я. Арсений медленно усаживается на край кровати, смотрит напряжённо, с долей испуга в спину Антона. — Шаст… — Если уже сейчас всё вот так, всё через жопу, то на большее ставить… глупо, — горько хмыкает Антон. — Я думал, что помогаю, но если взглянуть правде в глаза… Может, и в заблуждении, может, и в изоляции, но такое чувство, что до того, как я взялся тебе помогать, тебе жилось куда лучше. По крайней мере до этого всего я ведь ни разу не видел, чтобы ты плакал. Чтобы тебя так трясло. Чтобы тебе было настолько плохо физически и эмоционально. — Это было, это всегда было. Проблема в том, что сейчас ты это видишь? — утопая постепенно в отчаянии, неверяще шепчет Арсений. — Ха… Это то, о чём я говорил с самого начала, — натягивая на губы улыбку, качает головой. — Ты не мог меня любить ни в каком смысле, потому что ничего обо мне не знал. Что такое, Антон, реальная картинка глаза режет, да? — Дело не в этом! — повышая на эмоциях голос, взмахивает руками Антон, резко поворачиваясь. В его глазах нет разочарования или злости. В его глазах — отчаяние и страх. — Я уже много раз говорил, но если ты меня жопой слушаешь, я ещё раз повторю! Ты мне начал нравиться, я тебя полюбил не только из-за тех проблесков чего-то светлого. Но и не из-за того, что ты такая ходячая сложная головоломка, отрицающая то, что живой человек. И не из-за того, что я мазохист, а ты грубишь вечно! Дело не в том, что я типа рассмотрел тебя получше и понял, что ты мне нахуй не нужён, не в этом, блять, дело! Дело в том, что я делаю тебе только хуже. В том, что я хочу как лучше, а получается, что делаю тебе только больнее. Если твоя психика так сопротивляется изменениям, что после одного сеанса с психологом тебя раскатало нахер, что могу сделать я? Разве я могу что-то сделать? Разве я могу тебе помочь? Как мне тебя спасти, если от одного вида, как тебе хуёво меня всего трясёт, а ты отталкиваешь? Как я?.. Антон замолкает так же резко, как и повысил тон. Замолкает в момент и только утирает со злостью навернувшиеся слёзы, втирая их в щёки, размазывая по лицу. — Меня не надо спасать, Антон… Из Антона вырывается какой-то обессиленный рык. Поднимая напряжённый взгляд к потолку, только губы закусывает, кажется, почти до крови. — Дело в том, что я сам должен себя спасти. Выражение Шастового лица меняется, но он, кажется, избегает смотреть в глаза. Хоть и выглядит сбитым с толку. — Послушай… Я говорю не о том, что не могу принять чью-то помощь, хотя, буду честен, с этим явно есть проблемы. Но мозгами я не убеждён в том, что должен справляться со всем в одиночку. Может, на работе я привык взваливать всё на себя, потому что не верю в то, что кто-то справится лучше, но у меня ведь есть ты. — Я не понимаю, что это значит в контексте всего, — снова всплёскивает руками Антон, наконец смотря в глаза. — Я знаю, что я могу на тебя положиться в работе… — Речь. Не. О работе! — Я знаю, — спокойно отвечает Арсений, медленно кивая. — Просто дослушай. Эта работа стала для меня огромной составляющей моей жизни. А последние шесть лет — это фактически вся моя жизнь. У меня нет ничего, кроме неё. И как мы уже с тобой говорили, ты часть этой работы. — Ага. Нелюбимая часть. — Ты же знаешь, что я это сказал тогда, чтобы кольнуть тебя. — А в лифте? Ты говоришь мне в лоб, что я навязываюсь, блять, Арс, я не знаю, я не понимаю, что я должен думать! Ты говоришь, что я тебе нравлюсь, но у меня слишком часто возникает мысль, что ты выбрал меня по принципу «на безрыбье и рак рыба». Это свидание, вот скажи честно, Арс, если бы ты не поверил в то, что я единственный человек, который не пострадает от твоей компании, если бы ты мог выбирать из кого угодно… Ты же не выбрал бы меня. Это даже не вопрос. Антон начинал это как вопрос, но закончил как утверждение. Становится обидно. Обидно за свои чувства, которые почему-то не воспринимают всерьёз. Но ещё больше в Арсении сейчас боли и сочувствия, и всё это за Антонову самооценку. Насколько надо быть неуверенным в себе, чтобы так твёрдо говорить о таком? — Если бы я со всем этим под твой лёд не пробился, я бы продолжал быть в таком же положении, как те женщины, которые подходят познакомиться, получают грубость, а потом уходят. А если бы не было льда, из всех, кто к тебе вот так подходит познакомиться, ты бы никогда не выбрал меня. Но всё так, как есть. И единственное, в чём я представлял для тебя ценность — это в возможности помочь. Но я не могу, — качает головой Антон, отворачивая лицо. — Я сейчас так тебя ненавижу… Антон тут же поворачивается и смотрит во все глаза, кажется, перестаёт дышать. Из Арсения вырвалась не грубость, из Арсения вырвалась правда. — Что?.. — Всё от того, что мы уже обсуждали. У кого ещё из нас более губительное заблуждение, Антон? Ты трус. Стоило осознать проблему, как ты пытаешься от неё отделаться, оправдываясь тем, что не потянешь. Только одно дело говорить, что не полезешь на детскую площадку, потому что навернёшься там. И совсем другое — обещать, что поможешь, а после первой, придуманной собой же трудности, начинаешь убегать. Ты даже не от неудачи бежишь, а от страха перед этой неудачей. Даже не начал, а уже напридумывал, как дальше будет сложно. — Будто бы это не так! — А, ну раз ты так уверен, раз ты у нас пророк, знающий наверняка, как там пойдёт дальше, то давай, валяй! Взялся за дело, а едва пришло понимание ответственности, так сразу: я не я, и хата не моя. Как я и говорил, ты настолько не веришь в себя, что готов отступить, не попытавшись. — Я попытался! И в итоге это привело к тому, что тебе плохо и!.. — Сейчас — да, сейчас плохо, но никто не обещал, что всё будет легко и получаться с первого раза! Ты сам мне говорил, Антон, что терапия дело тяжёлое и долгое, но почему-то, когда увидел, насколько, видимо, для меня это дело тяжёлое, так сразу поджал хвост! Да, мне плохо, но разве не очевидно, что от твоего ухода мне уж точно не станет лучше?! Чего ты ждал от меня??? Того, что ты скажешь о том, что сдаёшься, умываешь руки, а я скажу: «Да-да, я всё понимаю»? Нет, не понимаю. Страха перед неудачей. Страха перед ответственностью. Я не понимаю, Антон. Я столько раз тебе говорил, что работа — моя жизнь, а потом говорил о том, что я доверяю тебе в работе, но ты не смог сложить два и два! Я выбрал тебя, не от ограниченности «ассортимента», я выбрал тебя, потому что я мог на тебя положиться. Потому что я тебе доверяю. Потому что, несмотря на все промахи, я верю, что ты исправишься, образумишься, бросишь пить, не подставишь меня, будешь рядом, когда нужен. Несмотря на те моменты, когда ты, откровенно говоря, подставлял меня, я всё равно считал тебя надёжным. Сейчас я тебя ненавижу, потому что своей трусостью ты убиваешь человека, которого я люблю. Я не знаю, как это прозвучит, но то, как ты принижаешь сейчас себя, очень ранит меня. Арсений прижимается виском к изголовью кровати, голова по ощущениям вот-вот взорвётся. Боль сжимает виски, опоясывает обручем. — Пожалуй, теперь я понимаю то, что ты чувствуешь, — прикрывая глаза, шепчет Арсений. — Не я один тут с вредоносным убеждением, на которое не получается повлиять. Если тебе так же больно от этого, как мне сейчас, мне очень жаль, Антон… Я не знаю, как доказать тебе, что ты не какой-нибудь второй сорт или что-то в этом роде. Поверь, если бы человеком с иммунитетом был кто-то другой, скажем, наш же Стас, я бы предпочёл умереть в одиночестве… Но я полюбил тебя. И гораздо раньше, чем ты проломил стены. Я не знаю, как сказать, чтобы ты поверил в мои чувства. Не знаю, что сказать, чтобы ты понял, насколько ты прекрасен в моих глазах, не без недостатков, но я и не говорю «идеальный». И я не знаю, как вбить в твою голову то, что «спасение» — это не одно единственно важное, что ты мне можешь, а в твоём понимании так и вообще «должен», мне дать. Мне не нужен спаситель, Антон. Мне нужен близкий человек, который просто… Арсений замолкает на минуту. В голове вертятся фразы, обрывки мыслей. Он не хочет держать Антона силой при себе. Но не хочет и чтобы Шаст всё оборвал из-за своих сомнений и не лучшей черты своего характера в виде избегания ответственности. В голове, на кончике языка вертится мысль, которую Арсений не позволит себе сказать вслух. «Если ты бросишь меня одного, я точно убью себя». — Ты мне очень нужен, — шепчет вместо этого Арсений, открывая через усилие глаза и смотря на Антона. — Кажется, даже ссорой ты мне помогаешь… Не так, как раньше, наоборот, вышло много плохих эмоций и… Голова всё ещё раскалывается, но мне намного легче. Не бросай всё это, Антон, пожалуйста. Пойми. Я не жду от тебя каких-то подвигов, магической помощи. Не жду, что ты решишь все мои проблемы за меня и избавишь по щелчку пальцев от всей этой боли. Мне намного лучше уже от того, что я могу с тобой открыто говорить. Мне намного лучше от того, что я могу с кем-то обсудить не только работу. И мне лучше от… твоих прикосновений, объятий. Поверь, я не стал чувствовать себя хуже, чем это было до начала нашего открытого общения. Нет же, наоборот… Да, мне тяжело, потому что мне приходится вскрывать раны, в которых зараза копилась аж двадцать, а то и все сорок лет. Мне тяжело, но что я знаю наверняка: без тебя это было бы не тяжело, а невыносимо, непосильно. Без тебя это было бы невозможно, Шаст. Ты моё маленькое карманное солнце, — грустно улыбается Арсений, поворачивая голову к боязно севшему рядом на кровати Антону. — Как сказал сегодня Серёжа: порычали друг на друга и хватит… — Теперь мне стыдно… — И правильно. Такое выкинул, конечно, стыдно будет. — Спасибо, Арс, — хмыкает горько Антон. — Я стараюсь быть с тобой настолько честным, насколько это только возможно. У меня что-то… Что-то не так с головой, Антон. Не в том смысле, — предупреждающе говорит Арсений, видя многозначительный изгиб брови Антона. — Я явно чего-то не помню. И в этом ключ. Возможно, настоящая разгадка всего, что было… — Значит, нужно только вспомнить? — Только, — горько усмехается Арсений. — Ну да. Только. — Я понимаю, что это звучит почти невозможно… — Мне дали контакты какого-то гипнотизёра. — Гипноз… Я думал, это для шарлатанов методика. — Я тоже. Но Серёжа посоветовал. Хотя доверие к Серёже после этого сеанса у меня, ну, скорее ушло в минус, чем повысилось. У меня к нему смешанные чувства. С одной стороны он меня бесит, а с другой… Именно такой типаж людей я выбирал себе в близкие друзья. Впрочем, туда он и напрашивается, а это неправильно. — Как-то не профессионально… — Думаю, он с самого начала не смотрел на меня, как на клиента. Видимо, из-за того, что вы с ним говорили обо мне раньше. Но я-то в любом случае к нему пришёл как к психологу, вот и общается со мной пусть, как подобает. — А если станет другом, это прямо плохо? — Это не профессионально. Это халатность. Безответственность… — Твоё бурчание сейчас звучит неискренне. Арсений только фыркает, наконец ложась в кровать. Так головная боль почти не ощущается. — Прости, Арс. Я чуть всё… — Да. Но я надеюсь, ты вынесешь какой-то итог из этого. Надо работать с самооценкой, твоим дурацким комплексом спасателя — он меня особенно раздражает теперь — и с боязнью неудачи, отчего ты отказываешься от чего-то в целом. Хм, нет, меня абсолютно всё из этого раздражает. — Прости… — Стрессовая ситуация. Мы поддались эмоциям. — Тебе хуёво, а я тебя добил. — Вот, Антон, давай только без лишней драматизации, — буркает недовольно Арсений. — Я жив. Значит, не добил. Да и, говорю же, после этой ссоры у меня даже чуть-чуть полегчала боль. Видимо, это всё-таки была подавленная буря. — Что было??? — Подавленная буря. Когда эмоции накапливаются не в том месте, не в то время, ты не можешь поплакать или сделать себе больно, приходится подавлять. По ощущениям это похоже на то, будто ты проглатываешь ком липкой грязи, если честно… — Не глотай. — Надеюсь, это не была очередная неуместная шутка? — Что? Нет! Я вообще об этом не думал! — Тогда ладно. Мы однозначно ещё не раз об этом поговорим и, надеюсь, в более спокойной форме, а сейчас прости, но мне нужно поспать, голова всё ещё болит и немного кружится. — Тогда не буду тебе мешать отдыхать, — улыбается виновато Антон. — Пойду… — Останься, — ловя за ладонь, выпаливает Арсений более эмоционально, чем хотел бы. — Пожалуйста, — добавляет на тон тише, стараясь звучать спокойно. — Руки ледяные, — мягко и устало улыбается Антон, садясь обратно. — Эм, сейчас не подумай ничего лишнего, просто доверься мне… Отвернись от меня, приляг на бок. Арсений смотрит немного взволнованно в Антоновы глаза, но в этой зелени не разглядишь ничего, кроме немого упрашивания. Переворачивается на бок, спиной к Антону. Вслушивается в шуршащее копошение, прикрывает глаза, стараясь остановить расползающуюся улыбку. Понял уже, что Антон собирается делать. — А теперь не пугайся, я не маньяк, клянусь, — забираясь под одеяло, бормочет Антон. Арсений чувствует, как прижимается к голой спине горячая кожа, как обволакивают теплом руки Антона. Шаст берёт ладони Арсения в одну свою, греет. — Стопы — сосульки. А ну прижимай к ногам. — А точно ли не маньяк? — смешливо тянет Арсений, но стопы к голеням Антона всё-таки прижимает. — Спасибо, так и правда намного лучше. — Немного неловко… — Судя по твоему голосу, не немного. — А тебе вообще пофиг? — А мне хорошо, — улыбаясь, шепчет Арсений. — Говорю же… Ты моё карманное солнце, Антон. — Для солнца я слишком непостоянный… — У настоящего Солнца случаются вспышки, что ведёт к изменению температуры и магнитным бурям. Никто и ничто не идеально. И в этом красота. Антон ничего не отвечает на это. — Я слышу, как ты думаешь, Шаст. Перестань. — Думать? — Перестань искать доказательства того, что я был с тобой не честен. — Я не… — И не ищи недостатки в себе и ошибки. — Кажется, я навязчив не только в помощи, но и в признаниях… Мы уже несколько раз говорили об этом всём и ты говорил прямо, но я всё продолжаю искать какие-то несостыковки и… — Прекрати, — обрывает с тяжёлым вздохом Арсений, оборачиваясь через плечо. — Я чувствую себя из-за этого глупо, даже жалко, но мне так и хочется снова и снова просить у тебя говорить мне… всё… это. И я бы, конечно, хотел смахивать на то, что я слишком долго ждал, вот теперь и хочу поверить, но… Да, ты верно подметил, мне сложно в это поверить не из-за времени, а из-за того, что я не верю в себя, в то, что ты мог… меня?.. — Раз ты понимаешь, что проблема в самооценке, то ты должен понимать и то, что, сколько бы раз я ни повторял тебе комплименты и признания, это не поддаст тебе веры в них. Потому что ты сам в себя не веришь, а оттого будешь всё равно отрицать мои слова. И я, конечно, мог бы продолжать говорить, чтобы снять с себя ответственность. Типа всё, что от меня зависело, я сделал, а остальное не моя проблема. Только не тот я человек, Шаст. — И, э, какой у тебя план? Не говорить мне ничего? — В этом ещё меньше смысла. Не знаю, я что-нибудь придумаю. Но не сейчас. Сейчас мне надо поспать. Чувствуя, как тепло окружает приятно со всех сторон, через какое-то время Арсений наконец засыпает.
