Возрождение и Просвещение
17 марта 2025 г., 21:16
***
Антон сначала думал тоже поспать, насыщенный эмоциями день склонял к позднему (очень позднему) тихому часу. Да и к тому же сейчас, когда тело Арсения, прижатого к себе, наконец перестало быть ледышкой и начало даже источать тепло, вероятность уснуть выросла. Только в голове слишком много мыслей. «У кого ещё более губительное заблуждение?». Конечно, после этого высказывания у Антона не перевернулось всё в голове и не стали собственные проблемы важнее или серьёзнее Арсовых казаться. Но не задуматься о том, сколько по жизни пришлось перетерпеть или разгрести дерьма из-за этого, не получается. У Антона три проблемы, сплётшиеся тесно между собой в один тугой клубок. И вроде, есть понимание того, как распутывать каждый клубок по отдельности, благодаря курсам по психологии. Но вот как работать с самим собой, да ещё и когда эти три проблемы уже как симбиоты друг с другом сцепились паровозиком… Это Антон не очень хорошо понимает. Будто только с Арсением пришло понимание того, сколько Антон на самом деле упустил, вероятно, на самом деле кайфовых моментов в жизни из-за своего «да не получится, не буду пытаться даже». И чуть не проебал из-за этого Арса… Накрыло паничкой. Херовое состояние у близких Антон всегда переносил с большим трудом. А с подросткового возраста прочно сформировалась мысль, что на это и нельзя просто смотреть, да и не это только, нельзя и просто словом подбодрить. С юности у Антона сформировалось прочно «я должен что-то сделать, чтобы помочь». С одной стороны, он явно любитель давать успокаивающие обещания, видно по едва начавшейся оттепели с Арсением. С другой стороны, Антон старается, искренне старается эти обещания выполнять. Вот уже поставил ведь себе в машине в воображаемом списке дел «купить Арсу щенка». И сделает это. И сделал бы всё, что Арсу обещал, даже не будучи с ним в оттаивающих льдах, а вернувшись в снежный замок. Если бы всё рухнуло снова, и обломками в этот раз их бы придавило, Антон бы всё равно подарил щенка, больше не взялся бы за бутылку, не навредил бы Арсению физически. Оттепель оттепелью, романтика романтикой, дружба дружбой, но даже если бы это всё исчезло, если бы всё вернулось к привычному, Антон бы продолжал исполнять данные Арсению обещания. Так правильно. Но из-за собственных внутренних демонов он чуть сам всё не сломал. А Арсений… А Арсений снова смог взять всё в свои железные руки, даже в таком плачевном состоянии. Конечно, Антону сейчас стыдно. За то, как легко поддался панике и привычному «ничего не выйдет», за то, как всколыхнул ещё сильнее и так шаткое состояние Арсения. Стыдно за то, что вместо помощи скорее оттолкнул. Хочется оправдаться, что он ведь тоже человек, у него есть эмоции, переживания, страхи, заскоки. Но почему-то внутренний голос упрямо твердит на повторе о том, что свои чувства надо было засунуть куда подальше и быть крепкой опорой Арсу. Это, пожалуй, не столько внутренний голос, сколько шёпот другого таракана. Таракана-спасателя. «Ты больше, чем это. Ты больше, чем это», — пытается, словно мантрой, перебить навязчивые упрёки «спасателя». Больше ли? Если убрать эту его часть, что от него останется? Что Антон вообще будет из себя представлять, если перестанет быть верным помощником? Все эти «ты такой уютный, домашний, комфортный», все «ты такой надёжный, на тебя можно рассчитывать», все благодарности и доверие. Разве всё это Антон заслужил не этим? Не поддержкой, не помощью? Кажется, сейчас разболится голова и у Антона… Судя по времени на часах, стоящих на прикроватной тумбочке, уже восемь вечера. Может, стоит Арсения разбудить? А то потом ночью не поспит нормально, а потом собьёт себе режим. Он как-то бурчал на то, что один дальний полёт сбил ему весь режим джетлагом. С другой стороны, он был не в том состоянии, когда ему требовался сон, чтобы по пробуждению жаловаться на сбитый режим. Там у Арсения скорее будет мысль «Слава богу, стало лучше». Антон очень надеется, что после сна действительно станет лучше. Арсений ворочается, переворачивается на другой бок, укладываясь в объятиях лицом к Антону. Но не просыпается. Есть соблазн снова начать пунькать в носик, но даже во сне Арсений выглядит уставшим. Пунькание отменяется. Кажется, этот тип носа называют «кнопкой», ну да, соблазн «нажать» велик. Всё-таки надо уговорить Арса на ещё парочку фотосессий. А может, не парочку. От мыслей влюблённого в свою музу фотографа Антона отвлекает то, что Арсению явно что-то начинает сниться. Ну да, он начал ворочаться, выходит, сейчас в быстрой фазе сна, именно в ней и снятся сны. Антон пытается вслушаться в сонное бурчание Арсения. О боже, он даже во сне ругается с кем-то из издательства из-за плохой вёрстки. Какой ужас. И на кого он так надуто бурчит? Улыбку сдержать не получается. Будить не хочется, но как-то поддержать во сне, где Арсений с кем-то спорит о «размере внешних полей», нужно. Поэтому Антон и шепчет «пожалуемся на них Стасу, он быстро их на место поставит». Кажется, Арсений его слышит и успокаивается. Небось во сне вместе с ним идёт к Стасу ругаться. Антон надеется, что Арсу не снится Стас, он бы никому такого не пожелал. Хотя-я-я, если выбирать между Шеминовым и тем, что снилось сегодня с утра Антону… Да уж лучше Стас, намного лучше. И лучше бы Арсению тоже снился Стас. Но ему снится явно не он, а что-то другое. Антон уже наблюдал эту картину в ту ночь, когда Арсений впервые ночевал в его квартире. После сильной эмоциональной встряски, после обрушения. Кажется, будто Арсений во сне пытается избавиться от чего-то или кого-то. Дёргает ногой, ударяя случайно по Антоновой стопе. Куда больше внимания Антон обращает на другое. Как и в ту ночь, Арсений будто пытается содрать что-то с шеи, избавиться от удушья, едва ли не расцарапывая себе кожу. Как и в ту ночь, Антон осторожно ловит чужие руки и сжимает в своих пальцах беспокойные ладони. Гладит по плечу, стараясь успокоить, увести от плохого сна. Арсений успокаивается довольно быстро, переключается на прикосновение и жмётся к груди, чуть сопя учащённо. Со временем дыхание выравнивается, а он сам продолжает спать. Мысль, которая внезапно приходит в голову, пугает и ранит в одинаковой мере. Что, если Арсу снится тот момент, когда Антон, будучи в раздражении, сжал его шею? Арсений выглядел тогда не на шутку напуганным, хоть и продолжал сучиться, будто бы даже рефлекторно. Впрочем, Антон прекрасно помнит, что это действие ввело Арсения на несколько секунд в ступор и ощутимое оцепенение. — Прости, — шепчет Антон, едва справляясь с собственным дыханием. — Прости, Арс, — повторяет так же тихо, гладя дрожащими пальцами по голым плечам и лопаткам. Надо будет поговорить об этом, спросить прямым текстом. Извиниться перед Арсением, глядя ему в глаза. А пока только успокаивает спящего рядом Арса, поглаживая по спине. Пальцы нащупывают старые шероховатости у лопаток. Лучше бы Антон не находил, лучше бы не смотрел… Это точно шрамы от ожогов. А судя по форме, да, это ожоги от сигарет. Боль скручивается в груди горячим, колючим шаром. Антон зажмуривается, скрежет зубами, пока под закрытыми веками слёзы на глаза наворачиваются. Очень быстро, пугающе быстро все эти эмоции перевоплощаются в гнев, в ненависть. В голове одна мысль на повторе: «Тебе повезло, что ты уже мёртв, ублюдок». — Это домогательство? — сонно улыбается Арсений, приоткрывая один глаз. Эмоции тут же переключаются в другое направление. — Ты всё ещё здесь, — открывая уже полностью глаза, шепчет Арс. — А… Я должен был уйти, когда ты уснёшь? — растерянно моргает Антон. — Нет, наверное. — Тогда что ещё за «ты всё ещё здесь»? — буркает недовольно Антон. — Ну-у-у, до того, как я улёгся спать, ты собирался всё оборвать. — Арс, послушай, я поддался панике и просто на эмоциях… — Я всё понимаю, Антон, — с мягкой улыбкой прерывает Арсений. — Тогда чё ты начинаешь? — Ну прости, не ворчи, — посмеивается тепло Арсений. — Я правда не люблю манипулировать, и ты знаешь, что создаю неприятное впечатление о себе я только с одной целью… Но ты так мило и по-детски ведёшься на всё, что бы я ни сказал. — Ну да, посмейся, — бурчит Антон, надуваясь. — Это очаровательно, Антон, — продолжает тихо посмеиваться Арсений. — Какая-то очаровательно детская наивность. Иногда мне кажется, что ты поверишь в любое моё высказывание, только потому что я это сказал. — Я тебе верю, — тихо, шёпотом признаётся Антон. Не удерживается, касается пальцами щеки, а Арсений — всё с той же мягкой улыбкой — чуть ластится к этому прикосновению, прикрывая глаза. — Что бы ни стрельнуло кому-то из нас в голову, как бы мы с тобой ещё когда-нибудь ни поругались, Арс, пожалуйста, не говори, что я не могу тебя любить. — Хорошо, — легко соглашается Арсений, это удивляет. — Но и ты не говори о том, что я тебя выбрал из-за отсутствия иных вариантов. — Прости. — Не извиняйся, а не говори так. — Хорошо… И прости. — И ты меня, — улыбается устало Арсений. — Наверное, мы, может, даже не осознавая, пытаемся ударить по больному, когда… ссоримся. Не хочу с тобой ссориться, Антон. — Я тоже, — тихо вздыхает, гладя по тёмным волосам. — Ты только проснулся, но я не могу не спросить… — Хочешь продолжить тот разговор? Я могу тебе сказать, что мне в тебе нравится, Антон. Но это не значит, что твоя самооценка даст тебе в мои слова поверить или переубедить. — Я вообще-то не об этом хотел, — удивлённо хлопает ресницами Антон. — Но… Раз уж ты заговорил об этом… — Мг, — недовольно тянет Арсений. — Ладно, — со вздохом расслабляется, — ты уже говорил о том, что тебе нравится во мне, и, пожалуй, я должен был сразу ответить таким же откровением… — Ничего ты не должен, Арс. И уж точно не мне… — Давай только без психологии, мне её на сегодня хватило, — фыркает Арсений. — Не цепляйся, это только форма речи. Так вот. На самом деле я тебе говорил уже большую часть, но видимо, у тебя проблемы с тем, чтобы собрать всё в кучу и читать между строк… — А ты можешь рассказать о том, что тебе нравится во мне, не говоря о том, что тебя во мне раздражает? — обречённо скулит Антон. — А то я так не пойму: обосрал ты меня или похвалил в итоге. И вообще, — ворчливо бубнит Антон, — о том, что тебя во мне раздражает, я уже наслушался, по горло, знаешь? — Знаю… Но и о том, что нравится, я тоже говорил, но ты почему-то меня решил… Ладно, ладно, — осекает себя Арсений. — Давай немного упорядочим, разделим на внешнее и внутреннее. Внутреннее тоже было бы неплохо упорядочить… Но ладно, я всё-таки хочу тебе комплиментов наговорить, а не составить твою характеристику и в пробирке закрыть, к чёрту. Если говорить о внешности, я уже вчера утром наговорил много. Я правда считаю тебя очень красивым, Антон. Я не могу говорить, что ты красив для всех, потому что у разных людей, народов и так далее разные стандарты красоты, но для меня и большинства народа европейского ты безумно красивый. — Прям уж и… — Антон, — строго окликает Арсений, щуря глаза. — Я не стал бы тебе врать о таком. По внешней красоте тебе в пору тягаться с изображениями и скульптурами времён Ренессанса, и давай не будем принижать творения того времени, говоря о том, что ты не красив. — Так мы не их принизим, а… — Антон. — Молчу. — Мне в твоей внешности, пожалуй, да, мне нравится всё. — Особенно ноги? — хорохорясь, усмехается Антон. — Они… На втором месте после твоей головы, — беззлобно закатывает глаза Арсений. — Лицо, глаза, волосы — говорю же, ты сам будто сошёл с какого-нибудь шедеврального полотна времён Возрождения. — Ты говорил Ренессанс. — Это и есть Возрождение, Антон… В переводе с французского. — Я почему-то всегда думал, что это разные эпохи, — жмурясь, шипит Антон. — М-да… А. Ты, наверное, перепутал с Просвещением. Эпоха Возрождения и Просвещения — разные эпохи. — Точно. Да, — неловко улыбается Антон. — Так вот да, ты определённо творение Ренессанса. — А ты, судя по всему, Просвещения, — усмехается уголком губ Антон. — М-да… — И чё у тебя лицо такое недовольное??? — Довольное-довольное, Антон, какое ещё-то? — прыскает со смеху Арсений. — Внешне ты сногшибательно красив. — А внутренне — пиздец какой урод? — А внутренне… Есть над чем работать, но ты хороший человек, Шаст. Я говорил о тебе, как о работнике издательства много раз. Ты не подводил, твои работы: что статьи, что фотографии, что иллюстрации и та обложка — они потрясающе. У тебя творческий склад ума, ты, как пелось в той песне Алёны, «ты видишь красоту там, где никто не смотрит». Это на самом деле удивительная способность, Антон. Первое время нашей совместной работы я очень… В общем, не буду скрывать, я смотрел крайне скептически, когда ты останавливался посреди пути, чтобы сфотографировать какую-то… ерунду. — О да, я помню, ты не молчал об этом. — Кхм, да, я говорил, что это явно не то, что нужно ловить в объектив, но… — Арсений краснеет немного. — Я точно не должен был лезть не в свою сферу работы, в то, в чём не разбираюсь. Но дело даже не в том, что я не понимаю этих ваших фотографских штучек. Дело в тебе. Ты даже ржавый ключ на асфальте сфотографируешь так, что он превратится в кусочек эстетики места. А то, как умело ты приплетаешь свои снимки к написанным статьям? За это мне особенно нравятся твои статьи. За эту иллюстративность. Ты будто в детстве читаешь книгу с картинками, где на каждое интересное действие есть какая-то интересная зарисовка. И сам по себе текст у тебя очень живой. Прямо-таки оказываешься в месте, которое описываешь; рядом с людьми, с которыми говоришь. Твои кусочки книги — это полное погружение. — А мне у тебя нравится замудрённость, в плане, ну, там не то что двойное, там пятерное дно. В твоих текстах. Это интересно. — Спасибо. Мне приятно, что ты заметил, и… Как я и говорил, ты любишь читать между строк, хотя у тебя это и не всегда хорошо получается, если мы говорим о жизни… Но сейчас не об этом. И не переводи стрелки. Моя очередь рассыпаться в комплиментах. — Как скажешь, — улыбается Антон. — Твоё умение находить красоту везде и повсюду. Твоя на самом деле большая терпеливость по отношению к людям. Ты ведь даже мои выпады очень долго переносил довольно стойко. Конечно, за пять лет на меня уже никакого терпения не осталось, но ты всё равно… Ты умеешь держать себя в руках в том, что касается общения с людьми, Антон. И мне даже жаль, стыдно, что я… Что я сорвал этот кран по отношению к себе. — Ты сказал, что считаешь, мол, нельзя никого до чего-то «довести». — Я говорил о применении физического насилия. А грубостью на грубость вывести — да, возможно. Но кто бы тебе как ни грубил, ты всегда остаёшься с людьми до последнего вежливым и доброжелательным. Это, конечно, если мы говорим не обо мне, который запарил тебе мозги придирками за пять лет, и если ты в трезвом состоянии. Но, тем не менее, ты очень стойкий, сдержанный. Мне это правда симпатизирует. Ну, я про то, что ты до последнего будешь стараться свести конфликт на нет, будешь пытаться сгладить углы. Но и, как это говорят, «терпилой» тебя не назовёшь. Когда уже действительно кто-то наглеет, на место ты поставить умеешь. Мне это нравится. А ещё нравится, что у тебя своё собственное мнение и взгляды, ну, я про то, что ты сам всегда строишь картинку происходящего. Кому-то вот скажи, что оно вот так, он не проверит и будет верить, что так оно и есть. То есть, это получается про критическое мышление, про собственный анализ. Это я уважаю в людях. Уважаю в тебе. Арсений говорит это всё так легко, с такой тёплой улыбкой, что Антона начинает заносить. Он часто смотрит на губы людей во время разговора, так проще почему-то понимать речь и эмоции, но вот на губы Арсения взгляд то и дело опускается точно не из-за того, что Антону недостаточно понятна его речь. Надо бы вылезти из кровати… — Ещё нравится твоё неравнодушие. Не про комплекс спасателя, а про действительно очаровательное неравнодушие, которые ты, кажется, даже не замечаешь. Ты так легко предлагаешь что-то в качестве помощи или поддержки, совершенно не задумываясь об этих жестах. Как, вот например, ты ходил в магазин и купил газировку, которая мне нравится. Просто потому что мог, — весело пожимает плечами Арсений. — Или как всегда придерживаешь двери, как бы ни спешил. А когда завариваешь себе кофе на работе, всегда приносишь кофе и мне. И… Может, это прозвучит грубовато, но такие моменты мне нравятся больше, чем те, когда ты сознательно ставишь себе целью помощь или спасение. В такие моменты это становится будто чем-то маниакальным, навязанным, стираются границы личного того, кому ты решил помогать. — Ненавязчивая помощь, о которой я даже не задумывался, ощущается приятнее? — Любая твоя помощь ощущается приятно, Антон. Дело в том, что одна действительно милая и безобидная, а другая иссушает тебя мыслью, что ты что-то там должен. А потом… Ты взрываешься из-за неоправданных ожиданий насчёт себя самого. Мне действительно нравится твоя поддержка, она приятна. Но стоит мне заметить, что ты будто заставляешь себя в чём-то помогать, будто бы это какое-то обязательное действие… Когда вижу, что ты возводишь эту помощь в некую миссию, мне становится не по себе. Наверное, от того, что я вижу, что в эти моменты со мной рядом не знакомый Антон Шастун, а какой-то крепкий-надёжный-непоколебимый спасатель. Будто в эти моменты ты… это не ты. — Я пиздец как хочу тебя поцеловать. — Антон! Ты меня слушал вообще??? — Да, всё-всё слушал, — жмурясь, шипит, кажется, на самого себя Антон. Вот это он выдал, конечно. Само с языка сорвалось. — Видимо, из-за того, что ты говорил, и захотелось так сильно. Я, наверное, лучше отодвинусь, а может, вообще к себе стоит пойти… — Антон, — ловя за руку, Арсений прерывает попытку встать. — Я не против. Блять, Арсу точно не стоит говорить ему подобное. Это ощущается пыткой. Ещё и на самом деле просящее выражение лица у Арсения. — Я не могу, — тихо признаётся Антон. — Я пообещал себе, что не полезу к тебе целоваться, пока мы не разберёмся с твоей закономерностью. — И принципиальность твоя мне тоже очень нравится, — вместо разочарования на лице Арсения расцветает мягкая понимающая улыбка. Арсений прижимается лбом к ключицам, там наверняка чувствуется безумно ускоренное сердцебиение, но это не хочется спрятать. Арсению это хочется чуть ли не напоказ выставить, чтобы не сомневался в том, что Антон может его любить. В том, что он его любит. — А в этом твоём обещании есть какой-то пункт касательно ситуации, если я полезу к тебе целоваться? — Арс-с-с. Сейчас худший момент, чтобы дразниться. — А если я не дразнюсь, а всерьёз? — Мне придётся тебя остановить, потому что… Я уже сказал. Нам не стоит падать в это всё с головой, пока мы с твоей головой не разберёмся. — С твоей тоже было бы неплохо разобраться, — буркает недовольно Арсений. — Будто тут только я всё задерживаю. — Не задерживаешь, — успокаивает мягкой улыбкой Антон. — Просто так будет лучше. И да, ты прав, мне тоже надо разобраться со своими тараканами. Правда, я совершенно не понимаю, как с ними разбираться… По отдельности — может, понимаю. Но там всё перепуталось уже давно. — Думаю, для нас двоих будет уместным начать всё с чистого листа, как говорится. Надо отсечь прошлое от настоящего. Хотя, вернее будет сказать, что нам нужно отсечь плохое из прошлого от того, что есть у нас в настоящем. — Арс, — тихо зовёт Антон. — Ты веришь в то, что люди меняются? — Конечно. А ты нет? — потерянно хмурится Арсений. — Если я посмотрю на себя сейчас и вспомню, каким я был, скажем, ещё даже лет десять назад… Будто два разных человека. Многое в мировоззрении изменилось. Ощущаю себя из прошлого, будто это почти что совсем другой человек. Хоть и понимаю, что я, но… Если мы говорим о каких-то ошибках, ну, или в целом о каких-то собственных поступках, сейчас я бы многое сделал по-другому. А ты? Ты думаешь, что мы не меняемся? — Уверен, что меняемся, но иногда будто возвращаемся в шкуру того, кто в прошлом… начудил. — Это и есть отчасти приветик ответственности, Антон. Если что-то было сделано в прошлом, как бы ты ни изменился, бумеранг ответственности даже спустя года всё-таки вернётся и… Лучше бы быть к этому готовым, а то может вдарить по затылку. Хорошо, если только с ног собьёт на время, но бывают случаи… Если ты запустил крайне опасный бумеранг, то спустя годы он может и убить тебя, вернувшись. — А словить его нельзя? — Можно. Я ведь, говоря о бумеранге, имею в виду ответственность. И словить этот бумеранг — ничто иное, как взять на себя ответственность за то, что ты когда-то сделал. — А если… Если я не понимаю, как взять на себя ответственность за конкретный момент? Точнее… Мне не нравится прерогатива оказаться в тюрьме? — тихо спрашивает Антон. Взгляд Арсения становится в момент более обеспокоенным, взволнованным. Но не напуганным или осуждающим, почему-то Антону от этого намного легче продолжать об этом думать и говорить. — Это связано с тем, о чём ты не хочешь говорить, потому что «перестанешь быть хорошим человеком» в моих глазах? — осторожно интересуется Арсений. Антон в ответ только кивает один раз медленно. — Как давно ты выпустил из рук этот «бумеранг», Антон? — Началось в четырнадцать-пятнадцать, а выпустил из рук и поля зрения, получается… Десять лет назад. Арсений ничего не отвечает, кивает едва заметно, бегая глазами по стене за Антоновым плечом. Думает о чём-то. — Но напрямую ты мне рассказать не можешь, о чём идёт речь? — Кажется, мне проще открывать такие вещи медленно и по кусочкам… Прощупывать почву, так сказать. — Это… Это было что-то для получения денег? — Почему ты так решил? — С четырнадцати, ты сказал. В четырнадцать, по твоему же рассказу, случилась трагедия с твоим дедушкой… — И как это связано? — Лекарства, лечение, похороны — это очень дорого, а я помню, как ты несколько раз говорил о том, что семья достатком не отличалась. Да и отец ушёл. Бабушка на пенсии, а значит, вас содержала только мама на свою зарплату. Пенсия не то чтобы большая, зарплата у мамы, допустим, средняя, а надо содержать сына родителей, отца, больного Альцгеймером. У Антона взгляд медленно стекленеет, он сам может сейчас разве что медленно кивать, утопая в воспоминаниях о том, как они с семьёй вечно едва сводили концы с концами. — Вам пришлось влезть в долги, чтобы позволить хоть какое-то лечение дедушке, да? — аккуратно касаясь плеча, спрашивает почти шёпотом Арсений. — Сначала долги по друзьям и знакомым, дальним родственникам. Потом банк — кредит. Второй не дали. Да уж… Денег фактически не было. Не то что «лишних», но даже необходимых довольно часто не хватало. — И ты влез в какой-то не очень надёжный заработок? — Он был надёжным, но не законным, — кривится Антон, резко жмурясь. — У меня в голове довольно много разных вариантов, Антон, и я не хочу додумывать сам все эти версии… — Не додумывай, — тяжело сглатывая, просит Антон. — Но и сам прямо ты мне сейчас не скажешь, я прав? — Если не скажу, будешь додумывать? — Нет, — качает головой Арсений, успокаивающе улыбаясь. — Хоть это и будет трудно, ну, не задумываться об этом. Но я точно не стану навешивать на тебя какие-то ярлыки. По крайней мере до тех пор, пока ты сам не захочешь его на себя повесить. Что ты думаешь о том, что было, сейчас? — О том способе заработка? — Угу, — мычит Арсений, внимательно разглядывая лицо. — Мне от этого херово. Тошно. Стыдно. Мне снятся кошмары, где мне приходится снова работать, как тогда. Меня заела совесть, точнее, она-то заедала ещё тогда. Когда я был в этом всём с головой. Уже тогда все эти чувства были. — Ты начал пить уже тогда? — Да, но… Это не всегда удачно работает. — В каком смысле? — Когда я выпиваю недостаточно много, совесть или какие-то херовые мысли продолжают выклёвывать мне мозг. А если допиваюсь до той кондиции, когда внутренний голос отключается, тогда уже… Вообще от меня будто бы ничего не остаётся, становится так похер на всё, что… Поутру память об этом состоянии пугает. Потому что я ведь знаю, что мне не всё равно. И неправильно это, чтобы было всё равно, — тараторит Антон, зажмуриваясь, чтобы избавиться от жжения в глазах. — И ответ простой: не напивайся, если в одной кондиции ещё больше совесть ебёт, а в другой вообще ничего не ебёт, и это пиздец как ебёт постфактум. Но иногда так тошно становится, что… Ты думаешь: похер, пусть постфактум будет стыдно, лишь бы сейчас избавиться от того, что ебёт мысленно, эмоционально. Это замкнутый круг отвращения к себе. Напиваешься, потому что ты себе противен. А потом чувствуешь, как тебе противно от того, что ты опять напился. Бред какой-то, блять. — Сегодня на сеансе Серёжа сказал, что лечение алкоголизма — это не просто отказ от выпивки, а искоренение того, что заставляет к ней прибегать, — тяжело вздыхает Арсений. — Тебе нужно поработать с этим со специалистом, Антон. — По очереди будем друг друга к психологу водить? — усмехается горько Антон. — Почему нет? Это ведь тоже забота, а я… Я тоже хочу заботиться о тебе. У Антона перехватывает дыхание. Он замирает недвижимо, едва ли дышит, прикрыв глаза. Если бы вот такие чувства были главным стрессом для него, жизнь была бы куда лучше. — Думаю, действительно стоит обратиться к специалисту. К наркологу или психологу с нужным опытом для решения этой проблемы. Серёжа сказал, что поговорит с тобой об этом. Прости, я, наверное, не должен был обсуждать тебя с Серёжей и… — Всё нормально. Было бы пиздец как лицемерно осуждать тебя за это с учётом того, что я обсуждал с ним тебя. — Ну да… В общем, он-то с тобой поговорит, но я не знаю, стоит ли обращаться за помощью именно к нему. — Не понравился тебе? — Он фамильярничает, — надуто бурчит Арсений. — Игнорирует нормы профессионального общения и соответствующие границы. — Но он тебе нравится, — тянет с улыбкой Антон. — Понятия не имею, с чего ты это взял вообще, — щуря на Антона глаза, ворчит Арсений. — Ты обещал не врать мне. Или ты сейчас самого себя наебать пытаешься? — весело усмехается Антон. — Ой, а иди ты к чёрту! — Куда ты вскочил? — смеётся Антон, садясь в кровати, наблюдая за быстро одевающимся в домашнюю одежду Арсением. — Заспался, а ещё и завалялся с тобой. Вон, время сколько. Не хватало ещё режим сбить, — бурчит недовольно, кидая в Антона его оставленную на стуле майку. — Пошли на кухню, приготовлю нам что-нибудь… Хм. Хочу лазанью с грибами. Сбегаешь в магазин за шампиньонами? Я дам тебе свою карту. Антон ничего не отвечает, влезает молча в свою одежду, а потом в один широкий шаг подходит к Арсению и обнимает, повиснув на плечах. — Это значит «да»? — поглаживая по плечам, улыбается Арсений. — Угу. И я куплю за свои деньги. Но с тебя кусочек, угостишь меня, можно? — Я собирался на нас двоих готовить, нет, блин, не угощу, — язвительно фыркает Арсений, закатывая глаза. — Две порции лазаньи в одно лицо заточу, а потом завтра целый день бегать буду, чтобы всё лишнее стрясти. — Ты тростиночка, Арс, — шепчет на ухо с улыбкой, — что тебе там растрясать, не ври. — У меня организм очень легко набирает вес, это вообще-то проблема! — вспыхивает красным Арсений. — Сегодня тростиночка, а завтра бёдра как у коня будут! — М, только бёдра или… — Антон!!! А ну в магазин пошёл, — бормочет уже в край смущённо Арсений, пропихивая за плечи в прихожую. — Сейчас метнусь туда-сюда, через минуту продолжим этот разговор? — Какой??? Не буду я дальше никакие конские размеры с тобой обсуждать! — А если я грибочки принесу? — Антон, — с давящим укором тянет Арсений. — Да? Не улыбаться, глядя на одновременно смущённого и надувшегося Арсения, у Антона не получается катастрофически. Снова взглядом на Арсе подвисает, засматривается на него безбожно. — Шаст, — сильнее краснея, шепчет Арсений, пытается глаза спрятать где-то. — Ну хватит уже… Я ведь правда полезу целоваться. — А вот теперь мне пора, — быстро обуваясь, выпаливает Антон. Арсений ловит за руку у двери, останавливает, но не говорит ничего, только смотрит этим своим любопытно-горящим взглядом. А через секунду, подтягивая за руку чуть вниз, оставляет короткий поцелуй на щеке. — Так ведь можно? — со смущённой улыбкой спрашивает у Антона. — Всё можно, если осторожно, — хрипит, чувствуя, как щёки загораются, особенно то место, где коснулись кожи чужие губы. — А может, в пизду это всё?.. — замирая у двери, тянет Антон. — Ну вот если до разбирательства с бошками засосёмся, что от этого сильно в нашей жизни изменится, а? — Так, иди давай, философ, — посмеивается Арсений, открывая дверь. — Хотя подожди, я ещё кое-что хотел сказать насчёт того, о чём мы говорили до этого. Антон прикрывает дверь, опирается на неё спиной и смотрит на Арсения, чуть сведя брови в взволнованном, напряжённом ожидании. — Я не знаю подробностей, не знаю, что именно ты наворотил в прошлом, Антон, но есть три момента, которые я считаю нужным озвучить. — Три? — нервно усмехается Антон. — Что-то мне дурно… — Вот опять начинается, ты даже не знаешь, что я скажу, а уже убежать готов, потому что понадумал там чего-то, — упирая руки в бока и хмурясь, ворчит Арсений. — Стою, как… — Не вздумай, — рассекая воздух ладонью, прерывает шутку Арсений. — В общем, по порядку, — тихо вздыхая, сложив руки на груди, тихо говорит он. — Во-первых, я считаю, что факт того, что ты осуждаешь себя за… что бы там ни было, — показатель того, что ты всё-таки хороший человек. Во многом это ведь и есть показатель этого, Антон. Как ты сам сказал, настоящие мудаки не понимают того, что они мудаки. А если ты понимаешь, что делал что-то плохое, то ты всё-таки хороший человек внутри. Почему ты не смог примерить на себя собственное утверждение? — Не знаю… Потому что оно не перебивает уничижения от совести? — горько хмыкает Антон. — А что второе и третье? — Второе. Исходя из моего жизненного опыта, действительно хорошие люди, это те, кто прошёл через многое. И в том числе через ошибки, и понимая, что то было ошибкой, сформировали новых, лучших себя. И третье. Как бы там ни было, я буду судить тебя только по тому, кто ты есть сейчас. Мне кажется это справедливым. Думаю… Я бы и сам хотел, чтобы ты судил меня по тому, какой я сейчас. Когда мне было пятнадцать, я тоже был другим человеком. Сейчас я бы так не поступал, речь даже не о моей закономерности, речь об отце и некоторых ситуациях в школе. Вспоминая что-то, я чувствую стыд за того себя. Без гордости, слабый, несамостоятельный и моментами действительно глупый. Сейчас я не такой. И то, что я когда-то был таким, не делает меня таким в реальном времени. Это прошлое. Само это слово несёт в себе смысловой ключ: что в прошлом, то прошло. — Но иногда в прошлом ключи к нашим настоящим проблемам. — Ты говоришь о травмах. А я о личностной характеристике. — А оно друг на друга не влияет разве? — Оно влияет на твою жизнь, твои реакции. Но оно не ты целиком. Разве факт того, что я боюсь насекомых, сводит всю мою личность к этому страху? Антон кивает медленно, переваривая этот разговор. Как и говорил о комплексе спасателя Дима, это не весь Антон. Он не только это. А комплекс спасателя всё-таки строится именно на этом, на травме. И херовой самооценке. — Что бы там ни было в прошлом, — чуть сжимая ладонь Антона, улыбается мягко Арсений. — Я знаю тебя сейчас. И ты хороший человек, Антон. Даже не сомневайся. Прерывистый вздох сам вырывается из лёгких, а руки притягивают Арсения к себе в объятия. Антон ведь от многих друзей и знакомых слышал этот комплимент, слышал тёплое «какой ты хороший». Но кажется, что только слова Арсения пробрались до самого сердца. Потому что своими словами Арс копнул в разы глубже, а не просто вкинул приятную фразу, эффект от которой быстро выветрится. — И будешь ещё лучше, если прямо сейчас сбегаешь за грибами, — смешливо добавляет Арсений, осторожно поглаживая ладонями по спине. — Всё испортил одной фразой. — Да я же шучу, не цепляйся, — беззлобно закатывает глаза. — Беги, — улыбается солнечно, щуря на Антона глаза. — Я так тебя люблю, — вырывается само собой. У Арсения на миг широко распахиваются глаза, округляются. Через мгновение Арсений моргает часто-часто, опуская смущённый взгляд, пытается спрятать такую же улыбку. И щёки покраснели. Боже… Он прямо-таки расцвёл. У Антона сейчас сердце остановится. — Тебе всё равно придётся идти за грибами, — неловко хихикнув, поправляя волосы, говорит Арсений. — Вот приспичило тебе!.. — Кушать очень хочется. И… Тебя накормить — тоже. — Я щас просто тебя сожру. Вот, блять, прям щас… — Иди в магазин! — выталкивая Антона из квартиры, смеётся Арсений. Как же хорошо слышать его смех…***
После позднего ужина сидят какое-то время на кухне Арсения. Антон притащил из своей квартиры какую-то недавно купленную настолку для больших и не очень компаний. Как в итоге оказалось, выбранная настолка вот прямо не для него. Зато очень даже для Арсения. Суть игры — называть слова из нужной категории на вытянутую букву. От того, как Антон тупит, тормозит, а иногда ляпает что-то совершенно невпопад, Арсений смеётся в голос и до боли в животе, утыкаясь лбом в плечо. Что ж, если проигрывать, то только вот так. К концу вечера, а точнее уже ночью, за полуночным чаепитием обсуждают планы на завтра и в целом на неделю. Антона последние два дня будто бы совершенно выбили из реальности. Хорошо, что Арсений спросил об этом, а то Шаст бы забыл о назначенной на завтра семейной фотосессии. Надо уже настроить напоминалки на телефоне, ей-богу. — Я не знаю, стоит ли завтра звонить тому специалисту, номер которого дал Серёжа… — Э, в смысле, не знаешь, стоит ли? Конечно, стоит! — Я в том смысле, что завтра воскресенье, Антон, — мягко улыбаясь, качает головой Арсений. — Невежливо, выходной всё-таки. — Ох ты ж ёптыть, где твоя вежливость раньше-то была, — бурчит недовольно Антон. — Позвони. Ты же не на приём сразу к нему едешь, а только записаться. А если он не принимает звонки по выходным, то ты попыткой позвонить никак ему не помешаешь. — Мне кажется, Серёжа дал личный номер… Лучше в понедельник. На завтра есть дела. — Могу поинтересоваться, какие? — стараясь звучать не требовательно и не навязчиво, спрашивает Антон. — Пробежка, зал, бассейн, — пожимает плечами Арсений. — Не многовато ли нагрузки на один день??? — Нет, Антон, мне нормально. Физическая нагрузка хорошо помогает переработать стресс. И лазанью. — О боже, да не наберёшь ты вес от одной порции лазаньи. — Не наберу, — кивает Арсений. — Потому что буду завтра пахать. — А покажи прессуху… — А времени-то уже сколько, — тянет Арсений, в деланном удивлении таращась на часы. — Антон, спать давно пора. У тебя уже через десять часов фотосессия, а ты ещё даже в душе не был и не спал. — Жалко прессуху показать, так бы и сказал. Нет её, так бы и сказал, — ворчит Антон, собирая со стола карточки настольной игры. — Всё. Пойду я. Тебе с такими планами надо выспаться, а я раскидываю свои конечности и — твою мать! Совсем из головы вылетело. Мы сменили тему тогда, и я так и не спросил. — О чём? — удивлённо хлопает глазами Арсений. — Уже второй раз, как ты спишь рядом и я вижу одну картину… В общем, Арс, я понимаю, что значит, когда прошлое догоняет в кошмарах, и мне дико стыдно за тот момент… — О чём ты? — хмурится непонимающе Арсений. — Тебе ведь начали сниться кошмары из-за того, что я тогда тебя за шею схватил? — решает спросить в лоб. Арсений выглядит крайне озадаченным, брови чуть сводит, разглядывает внимательно Антона. — Я не понимаю, о чём ты сейчас, Шаст. То есть, я помню, как ты взялся за шею, и я уже сказал всё, что об этом думаю, но… Но кошмары мне об этом не снились, — качает головой Арс. — А что тогда тебе снится? — неловко переминаясь с ноги на ногу, спрашивает Антон. — Ты будто пытаешься содрать что-то с шеи, и я был уверен, что эта твоя психика так перерабатывает испуг от моего действия. — Может, и так, — медленно кивает Арсений. — Но я не помню никаких снов, никаких кошмаров. — Ну… Как оказалось, ты многое не помнишь. Видимо, это всё-таки защитный механизм твоей психики — забывание. — Я уже говорил это, скажу снова. Я помню достаточно плохих вещей, что такого ужасного могло произойти?.. — А ты можешь соединить то, что не помнишь? — В смысле? — Ну, перечислить то, что, видимо, забыл. Ну, в смысле… — Я понял, — перебивает мягко Арсений. — Видимо, я забыл, почему начал верить в то, что близкие умирают из-за меня. Забываю сны, причём не просто сны, а явно кошмары. А ещё я, видимо, забыл, что такого в цифре четыре, почему она вводит меня в… Почти что панику. — Цифра четыре?.. — М-гу, — мычит Арсений, складывая руки на груди. — Мы обсуждали это с Серёжей. Не знаю, он сказал, что моё сознание почему-то ловит акцент на этой цифре и надо бы узнать, почему. Это может быть частью отгадки. — А щенок? — А что щенок? — Тебе не кажется, что это и с этим может быть связано? Ну, тебя же почему-то именно на щенке после сеанса заклинило… — Думаю, обострившееся желание завести щенка — это был звоночек от одиночества и необходимости найти друга и защитника. — Арс, я пообещал тебе, что подарю, только хочу спросить, готов ли ты сам к этому на самом деле? Или это решение было спонтанно, на эмоциях? — Я бы правда хотел щенка, — неловко пожимает плечами Арсений. — С детства вырастить его в большого пса, который знает тебя всю жизнь. И ты его знаешь всю его жизнь. Но это стоит отложить до момента, когда мы вернёмся после командировки в Орлеан. — Да, я тоже так думал, — кивает с улыбкой Антон. — Разрешишь мне иногда к нему заглядывать играть? Гулять с ним и всякое такое. — Я был бы очень рад видеть вас двоих, — усмехается тихо Арсений. — Уже правда пора спать, Шаст. — Да, ты прав, пора, да. До завтра или до понедельника? — Выпьем вечером вместе чая после всех дел. — Отлично, договорились, — загораясь, улыбается широко Антон. — Спокойной ночи, Арс. — Спокойной ночи, Антон. Уже лёжа в кровати своей квартиры, Антон гуглит боязнь числа, как какой-то «симптом», вспомнив о словах Арсения. Всё говорит о какой-то суеверности. Боязнь чисел. Нумерофобия. Страх перед числом «13», «666», личными «роковыми» числами человека. В некоторых случаях может доходить до необходимости вмешательства специалиста для коррекции и лечения. Может быть частью психических, параноидальных расстройств личности. Может быть как наслаивающиеся друг на друга обсессия и паранойя: обсессия акцентирует внимание на числе, паранойя заставляет бояться от чувства того, что число «преследует». Суеверность… Можно ли Арсения отнести именно к группе суеверных с учётом всего? Пожалуй, да. Через минуту Антон начинает сомневаться в том, что сам не суеверен. Потому что находит боязнь перед конкретным числом, именно перед тем, что пугает почему-то Арсения. Перед четвёркой. «Тетрафобия — страх перед числом четыре. Распространён в странах Восточной Азии. Всё дело в том, что в китайском иероглиф «четыре» имеет почти такое же произношение как иероглиф «смерть»». Дальше Антон о том, как далеко в Восточной Азии это суеверие заходит, не читает. Только буравит взглядом только что прочтённую строчку. Четвёрка и смерть? И почему-то именно эта цифра вызывает у Арсения панику, хотя они далеко от Восточной Азии? Четвёрка, созвучная со «смерть», вызывает страх у Арсения, считающего, что все вокруг умирают рядом с ним из-за того, что он был счастлив с людьми? Суеверным с такими открытиями стать довольно легко… Надо будет завтра спросить у Арсения ненавязчиво, знает ли он о символизме этой цифры что-то. А если не знает… Антон не будет об этом говорить, не хватало подкидывать в голову Арсения дополнительной пищи его сомнениям, складывающимся в суеверные убеждения. Но если честно, это и правда жутко…***
Весь следующий день у Антона уходит на запланированную фотосессию. Фотографировать счастливые и действительно дружные семьи — одно удовольствие. От процесса съёмки Антон искренне кайфует. Муж с женой очень юморные ребята, постоянно вкидывают что-то такое, отчего у Антона трескается от улыбки лицо, а из-за смеха трясутся руки с камерой. Их дети, взрослая дочка и маленький сын, не отстают, веселят Антона какими-то забавными совместными позами. Конечно, потом все отснятые фотографии Антон редактирует, обрабатывает уже дома. Но даже глядя на эти снимки, уже сидя у себя в квартире, никак не получается перестать посмеиваться. Большую часть Антон отредактировал, осталось ещё парочка фотографий, а потом можно будет приступать к оформлению и вёрстке финального альбома, всё-таки семья хочет не только электронные фотографии, но и в материальной, печатной форме. Такие заказы для Антона очень выгодны и полезны. Во-первых, за них он получает действительно большие деньги, которые не назовёшь «копеечкой на чай». Во-вторых, ему нужно побольше альбомов в своё портфолио. Закончив с пластом работы, запланированной на сегодня, Антон лезет в папку с другими фотографиями. В эту папку он сохранил все сделанные снимки Арсения перед свиданием. Арс и правда получается всегда хорошо, фотографии с ним требуют минимум обработки, но как любят говорить учителя творческих вузов: нет предела совершенству. Антон в творческом не учился, но всё-таки посещал кое-какие курсы и творческих людей, начиная с фотографов и дизайнеров, заканчивая танцорами и музыкантами, в окружении много. Арсений, к слову, ведь тоже оказался человеком творческой направленности: актёр театра. Пусть и в далеком прошлом, но всё-таки многое от актёрского в него уже влилось, впиталось крепко, как пролитое на ковёр вино. Арсения почти никак на снимках не редактирует, играется с фоном и цветокоррекцией, немного с освещением. Всё-таки надо было тогда вытащить из шкафа лампу, а то света на фотографии не хватает. Можно было бы подсветить дополнительно фигуру, тогда голубые глаза выделялись бы настоящими сапфирами. Пока Антон играется с обработкой, незаметно наступает вечер. В квартиру стучатся, и Антон тут же радостно бежит открывать, зная, кто к нему пришёл. Продолжает обрабатывать фотографии Арсения уже непосредственно в его компании, рассыпаясь в комплиментах и просьбах о ещё десятке фотосессий, которые будут настоящими, а не два кадра в Антоновой прихожей. Арсений булькает в кружку чая что-то смущённо, но Антон видит, что он заглядывается на сделанные фотографии. Заглядывается с интересом и симпатией. Отлично. Антон знает эту искорку в глазах клиентов, знает, что это значит: к нему как к фотографу вернутся. И пусть Арсений не стандартный для него клиент. Во всех смыслах. Но заметное желание Арсения пополнить счёт личных фотографий — то, что нужно. — И всё-таки, — чуть неловко трёт ладони Арс, — тебе стоит это выложить к себе на страницу, в портфолио. — Почему бы тебе не создать свою страничку в инсте, м? А я помогу её заполнить. — Что? Зачем? — потерянно хмурится Арсений. — Это привлечение внимания, которое повлечёт… — Возможность того, что люди к тебе потянутся? Брось, Арс, в инсте дофига людей, каждый день постящих фотки, но при этом людей может заинтересовать только твоё лицо. А это не про эмоциональное сближение. — Помню, когда у меня была страница в «вк», мне вечно кто-то ломился в личку с предложением познакомиться, — бубнит недовольно Арсений. — И в основном это были мужчины… — Кто-то нарасхват, — играет озорно бровями Антон, вгоняя в краску. — Я слишком давно отошёл от этого… Всего, — неловко пожимает плечами Арсений. — Интернет-пространство теперь ощущается каким-то чужим, не думаю, что мне будет комфортно. — Арс, я настаивать не буду, — тут же поднимает ладони над столом Антон, сбавляя напор. — Просто подумай об этом, ладно? Это как твой личный альбом. Тебе необязательно что-то писать, рассказывать о себе. И уж точно необязательно отвечать в директе, если кто-то начнёт писать. Может, это могло бы стать новым способом избавления от боли. — В смысле? — непонимающе хмурится Арсений. — Ты умеешь писать текст так, что можно голову сломать, но так и не понять, что ты в это вкладывал. Вот и под постами ты мог бы раскрывать свои чувства таким образом, что никто бы не понял, чем ты поделился, но при этом не держать это в себе. — Звучит… Интересно, — медленно кивает Арс. — В общем, правда, подумай над этим. — Я испытываю стресс от мысли вернуться в соцсети, в общество, пусть и в цифровом виде, — тяжело вздыхает Арсений. — Я слишком долго был в изоляции даже в интернете… Но я знаю, что может стать первым шагом. Хотя даже не шагом, а скорее… Знаешь, когда хочешь выйти на лёд, ты одной ногой остаёшься на знакомой, твёрдой земле, а второй ногой даже не наступаешь на лёд, а как бы его прощупываешь, чуть нажимая стопой. — Ага, метафору понял. И через что ты хочешь прощупать, прежде чем выходить на «лёд»? — Добавь какой-нибудь снимок со мной на свою страницу. Какой тебе больше нравится, на твоё усмотрение. А я… Посмотрю реакцию на твоей странице. — Да там не то чтобы обычно прям наваливают комментариев, Арс. — Но тем не менее часто кто-то пишет что-то вроде «какая утончённая девушка» или «какая милая семья». Ну или… «Очень красиво, только родимое пятно глаза режет». — Арс, так, блять, два вопроса, — быстро промаргиваясь, удивлённо говорит Антон. — Во-первых, ты, что, прям настолько следил за моей страницей-портфолио? — Мне очень нравятся твои фотографии, я уже много раз говорил, — рдея, бормочет Арсений. — И мне нравилось и нравится наблюдать за тем, как ты растёшь в своём деле. И нравилось находить людей, которые так же поражались и восхищались твоими способностями и ростом. Я, конечно, ничего не писал, но иногда лайкал чужие комментарии, где писали то, что я сам думаю. — Вот так на, — с удивлённой улыбкой тянет Антон. — Что??? — Кажется, ты и правда меня любишь, Арсений. — Я сейчас тресну тебя этой поварёшкой, — предупредительно зыркает на Антона, тыча пальцем на лежащий на столешнице сзади черпак. — Не надо, пожалуйста, — смеётся Антон, растопыривая пальцы поднятых перед собой ладоней. — Мне очень приятно, Арс. Ну, это твоё внимание и… Может, для тебя это просто наблюдение за моим портфолио, но мной это ощущается как какое-то отдельное проявление веры в меня и поддержки. — Потому что так и есть, — фыркает Арсений. — Если бы я с кем-то общался, и узнавал, что нужна фотосессия, я бы непременно отправлял к тебе. Но я ни с кем не общаюсь, вот и оставалось только наблюдать и радоваться твоему росту, — с лёгкой улыбкой пожимает плечами Арсений. А через мгновение затишья сверкает на Антона любопытным взглядом. — Ну так? Опубликуешь фотографию со мной? — Только если ты ответишь на второй вопрос. Если какая-то интернетная хуйня доебётся до чего-то во внешности… — Я не расплачусь, не маленький мальчик, Антон, — отмахивается Арсений. — Я прекрасно знаю, что интернет — довольно токсичная среда. И когда вижу недальновидных индивидуумов, которые начинают оскорблять чью-то внешность или раздувать конфликты, всё, что мне остаётся, — это пожалеть уровень их интеллектуальных способностей. — Вот в такие моменты, когда ты почему-то переходишь на какую-то, блять, аристократическую, интеллигентную лексику, желание выпрыгнуть из штанов вырастает до… — Антон! — Я просто честен, — посмеивается, разглядывая вспыхнувшее красным лицо Арсения. — Скажи чё-нибудь на интеллигентом. — Чтобы ты из штанов выпрыгнул? Нет уж, — качает головой Арсений. — Тогда ругнись. — Зачем? Не буду я, — надуто сопит Арсений. — А можно сказать, что ты уже ругнулся. — Когда??? — Ты сказал слово «блять». — Не говорил я! — В слове «оскорблять» есть слово «блять». Значит, сказал. — О боже, — у Арсения глаза закатываются так выразительно, что не получается сдержать смех. — Ты вот… Не удивлюсь, если ты в школе был одним из тех умников, которые учили матерные стихи Есенина ради смеха. — Не тужи, дорогой, и не ахай, жизнь держи, как коня за узду, посылай всех и каждого нахуй, чтоб тебя не послали в пизду. — Что и требовалось доказать, — негодующе качает головой Арсений, смотря на улыбающегося широко Антона. — Надеюсь, на весь класс ты не этот стих читал? — Не, это я так, для друганов, — посмеивается Антон. — А для учителя… Не помню. Да и вообще не люблю Есенина, если честно. Мне больше по душе Маяковский. — Бульварщина, — передёргивает плечами Арсений. — Терпеть его не могу. — Ничего себе, это чем он такое заслужил? — удивлённо хлопает глазами Антон. — Из-за того, что не возлюбил Есенина, который тебе нравится? — Есенин мне тоже не нравится. Мне по душе Блок. — И что у него первое вспоминается? «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека»? — Это слишком банально, — качает головой Арсений. — Знаешь, у нас был театр тела, но иногда для разминки мы читали друг другу стихи. Был один парень, который постоянно начинал читать отрывок из «Фауста». Был и… Тоже любитель матерных стихов, — морщится Арсений. — А что ты читал? — Блока. Евтушенко. Петрарка. — Последнего вообще ничего не помню из стихов, а про Блока ты так и не ответил. — У нас вечер поэзии? — улыбается мягко Арсений. — Ладно… Сейчас вспомню что-нибудь. Арсений стучит пальцем по столу, задумчиво сверля взглядом стол, а потом всё-таки кивает и начинает читать стих. — Всё настоящее ничтожно, сулит мне Зло грядущий день, и я стремлюсь, когда возможно, ловить воспоминаний Тень. Воспоминанья жизни прежней, где вся душа моя цвела, где всё немее, безнадёжней встаёт грядущий призрак Зла. — Арс, с такими стихами можно и в дурку слечь с депрессией, — многозначительно тянет Антон. — Ой всё, не буду больше читать, — фыркает Арсений. — А тот, которого ты после Евтушенко назвал? Я у него ничего не читал, кажется. — Не буду я. — Арс, мы договорились, ты эпоха Просвещения, так что давай, просвещай. — Вот тут уже у меня сидишь, — зыркая на Антона, тычет пальцами в шею Арсений. Шаст с этого только смеётся. — Франческо Петрарка. Ты смотришь на меня из темноты моих ночей, придя из дальней дали, твои глаза ещё прекрасней стали, не исказила смерть твои черты. Как счастлив я, что скрашиваешь ты мой долгий век, исполненный печали. Кого я вижу рядом? Не тебя ли, в сиянии нетленной красоты, там, где когда-то песни были данью моей любви, где плачу я, скорбя, отчаянья на грани, нет — за гранью? Но ты приходишь — и конец страданью: я различаю по шагам тебя, по звуку речи, лику, одеянью. — Арс, — сводя брови и кладя ладонь Арсению на плечо, вздыхает Антон. — А давай-ка мы с тобой чёт повеселее выучим, что думаешь? — Чтобы я ещё раз что-то тебе прочитал, — фыркает Арсений, сбрасывая с себя Шастову ладонь. — Во-первых, это, блять, стих о некрофилии? — Что? Ты где это нашёл вообще??? — Ну, тут явно про умершего, но при этом… — Продолжать любить близкого человека, которого больше нет, и совокупляться с трупами, Антон, это НЕ одно и то же. — Ладно, ладно. Но всё равно слишком мрачно. А как понимать «глаза прекрасней стали»? Что прекрасного в стали? — Стали — это глагол, а не существительное, — с непроницаемым лицом, чуть ли не по слогам говорит Арсений. — Глаза прекрасней стали. Стали прекрасней, чем были. А не прекрасней, чем сталь. — А-а-а-а. — Мне кажется, ты устал за сегодня, тебе надо поспать. — А словосочетание «дальняя даль» — это норм? Ну, мне чёт кажется, что не норм. Масло масляное же. Я понимаю, что нужно было слово для ритма, но неужто ничё не смог придумать? — Художника обидеть каждый может, — закатывает глаза Арсений. — Ага. Дальняя даль, например. И злой злодей. И наглый наглец. — Ой всё, Антон, что ты прикопался! Пойду я спать! — Стой-стой, — прыскает со смеху Антон, ловя за пояс. — Ну не бесись, Арс. Ну правда, ну понимаешь же, что это тавтология, сам же вечно на это в текстах жалуешься. — Это вообще скорее всего косяк переводчика, Петрарка — итальянец! — Ты за него уже так заступаешься, будто это твой предок какой-то, — посмеивается Антон, затягивая обратно Арсения за стол. — Ну не дуйся, Арс. — Конечно. Тавтология в стихотворении же страшнее, чем мат на мате и абсолютное отсутствие эмоционального и смыслового посыла. — Ты правда злишься на меня из-за этого? — не в силах сдержать улыбку, тянет Антон, рассматривая нахмуренного Арсения, скрестившего руки на груди. — Ты сейчас такой надутыш, Арс, будто конфету у ребёнка отобрали, но он слишком гордый, чтобы упрашивать вернуть. — Я. Домой. Спать. Нет, на этот ворчливый режим у Антона, во-первых, иммунитет, а во-вторых, эта ворчливость Арсения какая-то домашняя. От этой ворчливости у Антона болят щёки улыбаться, и тёплый, почти жаркий трепет внутри тела. — Не дуйся, — с улыбкой повторяет Антон, ловя за подбородок, целует в щёку. Арсений теряется только на несколько секунд, а потом резко опускает голову и кусает, блять, за основание большого пальца! — За что?! — За всё хорошее! — вскакивая из-за стола, отбивает Арсений. — Я тебе поэзию, а ты… а ты… А ты противный! — Ой-ой, без мата звучит как-то совсем по-детски, Арс, — смеясь, улюлюкает Антон. — Мат — не показатель взрослости, — напуская на себя максимально серьёзный вид, говорит Арсений. — Я пошёл домой спать, — вся серьёзность улетучивается из образа, стоит Арсению показать язык. — Сладкой сладости тебе во снах, Арс! — Иди к чёрту!!! Антон смеётся в голос. Арсений, может, и ворчал, но всё-таки ушёл с улыбкой, Шаст это точно видел. От этого безумно тепло. — Бля-я, завтра понедельник, — скулит себе под нос, тут же уходя в душ. Чёртова работа. Чёртов подъём в восемь утра.***
Неделя начинается с радостной новости, о которой Антон и мечтать не мог. Дима со Стасом решили их отпустить в маленький оплачиваемый отпуск до поездки. Чтобы ребята, мол, могли разобраться со всеми делами до полёта в Орлеан, как сказал Стас. Если честно, в голове Антона это прозвучало так, будто они с этого Орлеана не вернутся. Точка невозврата, проверьте инвентарь и побочные квесты, назад дороги не будет, чтоб его. Но эти мысли всё-таки не омрачили радость. Антон закончит с альбомом и запланированными фотосетами, а Арсений сможет больше времени посвятить терапии. — Даже не знаю, — вздыхает тихо Арс, стоя с Антоном на балконе после этого разговора. — Точно ли можно этим… Другим нашим доверить дальнейшую работу? Я имею в виду, без моего и твоего вмешательства. — Арс, расслабься. Всё, что от нас требовалось мы выполнили. Этот отпуск даже логичен, я только вчера думал о том, чем мы вообще будем заниматься до новой поездки, если уже всё сделали. — Ты знаешь, — снова вздыхает Арсений. — Работа всегда находится. Если ты не находишь работу, работа находит тебя. Какие-то мероприятия в Питере, статьи для сайта, обновление старых изданий — переиздат вообще вечная жила работы. — Но мы от всего свободны на эти две недели, — разводит руками, улыбаясь. — Брось, Арс. Давай. Кайфанём. — Не знаю, — неуютно ведёт плечом Арс. — Не нравится мне это. — Просто ты забыл, что время можно тратить не только на работу, — подталкивая плечом, старается подбодрить Антон. — А сейчас, вон, как время летит. Там со мной попиздишь, там чаи погоняем, там на терапию, там на свидание — и уже нет недели! — У меня были другие варианты досуга, кроме работы, — бурчит Арсений. — Всегда есть шоу и стендапы. — Я имел в виду отдых, при котором ты не сидишь в ракушке, Арс. Давай начнём с того, чтобы позвонить тому гипнотизёру. — То есть, никакого отдыха не будет, да?.. — Мы только совместим приятное с полезным, — улыбается мягко Антон. — Время освободилось для своих собственных дел и отдыха. Я опять на тебя с этим всем наседаю, да? — Думаю, сейчас мне будет полезно, — хмыкает Арсений. — Я правда начинаю упрямиться из-за… Впрочем, моя причина довольно обоснованная. Серёжа мне полдня писал. Неужели он не понимает, что ставит под угрозу в первую очередь себя? И я говорю не о профессии, а о его жизни. Нельзя же быть таким легкомысленным… — Просто Серёжа знает, что на самом деле ему ничего не угрожает, Арс, — грустно улыбается Антон. — Никому рядом с тобой ничего не угрожает и не угрожало никогда. И может, только Серёже дано помочь тебе разобраться в этом всём. — Это почему? — Не знаю, случайности не случайны, — пожимает плечами. — Я встретил его довольно… В общем, наше знакомство было очень сумбурным. Я подумал, что мне нужен психолог, чтобы разобраться с этим всем, с тобой, с чувствами и нашими вечными тёрками. Подумал, а тут он рядом в баре. Будто сама вселенная послала. — И кто из нас суеверен? — вздыхает тяжело Арсений. — Не знаю… — Конечно, не знаешь, хватит уже повторять это, — усмехается озорно Антон. — Ничего не узнаешь, пока не попробуешь, ты сам мне вечно это говоришь, разве нет? — Пора примерять собственные советы на себя. Нам обоим, — кивает с улыбкой Арсений. — Тогда… Звоню гипнотизёру? — Звони, — учащённо кивает Антон. — Наверное, лучше не называть его так. Может, он и занимается гипнозом, но Серёжа упомянул то, что этот человек всё-таки специалист, психиатр или психотерапевт, не помню точно. А «гипнотизёр» звучит как какой-то фокусник в цирке. Одновременно с этим бурчанием Арсений копирует переписанный с бумажки в заметки номер, вставляет в строку набора в меню вызова. — Звоню, — тяжело вздыхает Арсений, нажимая зелёную кнопку. Гудки с той стороны, кажется, идут целую вечность. То ли владелец номера сейчас чем-то занят, отчего Антону хочется сказать, что всё-таки стоило звонить вчера, в выходной. То ли очень долго добирается до телефона или у него он вообще в беззвучном режиме. Арсений, судя по движениям, уже хочет сбросить и перенабрать чуть позже, но на звонок в последнюю секунду отвечает охриплый, возрастной мужской голос. — Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, — прочищая горло, начинает Арсений. — Мне дал Ваш номер Сергей Матвиенко, порекомендовал в качестве специалиста со специфическими умениями, я туда попал? Антон не слышит слов, скорее голос, который говорит что-то с тёплой хрипотцой. И говорит что-то, отчего Арсений вдруг краснеет и смущённо улыбается. — Да-да, — кивает быстро Арс. — Я понял. Было бы неплохо. Сейчас запишу, подождите минуту, пожалуйста. Повторите ещё раз. Арсений печатает что-то в телефоне, а потом обратно прикладывает мобильник к уху. — А когда Вам будет удобно принять? Серьёзно? Ну да, Вы, пожалуй, правы… Хорошо. Да, спасибо большое, буду. До свидания. — Я что говорил про интеллигентную речь? — с улыбкой тянет Антон, как только Арсений сбрасывает звонок и прячет телефон в карман. — О боже… — Так что сказали? — Он спросил, могу ли я приехать сейчас, я сказал «да», и он попросил в таком случае… «Не тянуть кота за яйца». — Ещё один профессиональный психтер, — язвительно усмехается Антон. — Судя по голосу, довольно матёрый. Хотя возраст далеко не всегда показатель опыта и профессиональности, — тут же осекает сам себя Арсений. — Но… Не знаю, в его голосе было что-то… Очень крепкое. В голосе Серёжи такого не было. — Ощущение, что ты просто его невзлюбил. — Что? Да нет, я не в том смысле. Я не принижаю опыт Серёжи, просто в его голосе много… Беззаботности. — Старческая хрипотца вводит в заблуждение, подожди десять лет, и у Серёжи такая появится. — Не уверен, — качает головой Арсений. — В любом случае, я поеду сейчас и… Он сказал, что принимает на дому, а я бы очень не хотел ехать к незнакомому специалисту по гипнозу на дом в одиночку. — Намёк понят, только скинь адрес, — легко пожимает плечами Антон. — И у тебя тоже… — Что? — Несмотря на все твои шутки, хулиганскую улыбку и попытки отмахнуться, у тебя тоже в голосе нет беззаботности. Антон на мгновение выпадает из состояния весёлости, смотрит удивлённо на Арсения. Но ничего не говорит, только плечами передёргивает, чуть мрачнея. — Надеюсь, у него нет беззаботности в голосе не по таким причинам, как у меня. — Угрызения совести — знак понимания неправильности собственного выбора в прошлом и того, что ты хороший человек в настоящем. Не забывай мои слова, Антон. В ответ Антон только улыбается мягко, с благодарностью. Они стоят на балконе ещё пару минут, окруженные шумным гулом города. Делить и такие моменты с Арсением оказалось тоже необычайно важным. — Поехали? — Поехали, Антон.
