4
24 марта 2025 г., 20:22
***
Чужая квартира встречает немного затхлым запахом, впрочем, и причина находится довольно быстро: почти все стены заставлены книжными шкафами, а это тот ещё пылесборник, как называет это мама Антона. В прихожей их встретила молодая девушка, приветливо улыбающаяся, но явно вымотанная своей жизнью по самое не могу. А ещё пёс. Красивые девушки — это, конечно, здорово, но, выбирая между ними и животными, внимание Антона всегда предпочтёт вторых. Вот и сидит уже на коленях, рассказывая немецкой овчарке, какой он хороший мальчик. — Это девочка, — устало улыбается встретившая их девушка. — А-а-а, девочка, ты у нас девочка, да? Ты у нас хорошая девочка, да, ты моя хорошая, ты даёшь мне лапу, прелесть? Да-а-а, ты даёшь мне лапу-у-у. — Да уж, — улыбается немного смущённо Арсений. — Я звонил, назначал встречу и… — Да-да, я знаю, — кивает суетливо. — Папа говорил, что вас ждёт. — Хорошая де-е-евочка, а ушки у нас какие, а кто так хвостиком виляет? Да-а-а, ты виляешь, моя хорошая. — Он со всеми животными так, — усмехается тихо Арсений. — Ничего, что он… так? Вы не против? — Ну, Мавлюде явно нравится. — Как её зовут? — удивлённо вскидывает голову Антон. — Мавлюда. Это… В общем, папа так назвал. Лучше не спрашивать об этом, — в её словах не слышится смешинки или озорства. Звучит так, будто бы на самом деле не стоит поднимать с отцом тему имени собаки. С другой стороны, такая интонация может быть от усталости. — Пойдёмте, я вас проведу в кабинет. Арсений почти силком отрывает от собаки, которая теперь хвостиком плетётся за Антоном. Не раз Шаст подмечал, какие у довольных собак улыбчивые мордахи, это выглядит забавно. — Погладь её, — дёргая Арсения за рукав, шепчет Антон. — Не буду, не надо, — бубнит Арсений. — С ней всё будет в порядке, Арс. — Да не надо… — Откажешься, даже не попробовав? — почти не злорадно тянет Антон. — Антон. В твоём случае не попробовать — это страх неудачи. А в моём — избавить существо от смерти. Так что давай не будем сравнивать, — шипит Арсений, зыркая из-под сведённых бровей. — Ой, блять, вот вытрясем из твоей несчастной головы эту дрянь, я тебе всё припомню… — Если это всё окажется действительно заблуждением, твои подколки я уж переживу, — отмахивается Арсений, проходя вслед за встретившей их девушкой в кабинет. — Здравс… Арсений не договаривает, столбенеет будто бы. Антон смотрит на поднявшего к ним лицо мужчину и столбенеет следом. Так всегда, когда неожиданно встречаешь людей с… отличием. А тут отличие на лицо на лице, что бы ещё вчера Антон ни говорил про тавтологии. Кожа у виска, на щеке и местами на лбу — сплошной шрам от ожога, а глаза — две слепые луны. — Здравствуйте, — беря себя в руки, здоровается Арсений. — Простите за… Реакцию. — Я всё равно её не видел, — охрипло смеётся слепой мужчина, привставая из-за стола. Его дочь тут же оказывается рядом, придерживает за локоть, помогает руке отца найти руку Арсения для рукопожатия. От этой картины у Антона в момент сжимает болезненно сердце и лезут слёзы сочувствия на глаза. — Не знаю, передал ли Серёжка вам моё имя, так что на всякий случай представлюсь: Ефим Борисович Борцов. А вы Арсений… — Просто Арсений, — с замедлением выпуская из рукопожатия чужую ладонь, говорит Арс. — Со мной друг, Антон. Ничего, что я не один? Простите мою недоверчивость, после фразы о том, что принимаете на дому, мне было не по себе ехать в одиночку. — Всегда любил честных людей, — усмехается Ефим. — И при этом вежливых. Это очень тяжёлое сочетание, вы знаете? — Последнее время я предпочитал вежливой честности отталкивающую грубость, я знаю, как тяжело держать баланс честности и вежливости. — На «вы» или на «ты»? — Ко мне лучше на «ты», — кивает тут же Арсений. — А к твоему другу? — Простите, я растерялся, — промаргиваясь, качает головой Антон. — На «ты», но я здесь как группа поддержки, со мной работать не надо. Да и можно не разговаривать даже. — А вот это не люблю, — хмыкает Ефим Борисович. — Если хочешь слиться со стеной, обклейся обоями. Ты человек, живой? — Что?.. Ну да. — Ну так и на кой чёрт делать из себя призрака? Пришёл как живой человек, так и будь живым человеком. — Папа, — тяжело вздыхая, окликает дочь Ефима. — Вот у кого вежливость с честностью не нашли баланса. — Марта, иди погуляй, — фыркает Ефим на дочку, которая вздыхает снова, закатывая глаза, поднимает руки, обозначая то, что сдаётся, и уходит из комнаты. — Так будет лучше. Когда она со мной в одной комнате, я только и слышу тяжёлые вздохи. — Вы ведь понимаете, из-за чего ей тяжело, — осторожно говорит Арсений. — Да. Содержать слепого старика — не лёгкая задачка. Да вот только старик и работает, и гуляет с… Мавлюдка, ты здесь? Собака тут же подбегает к Ефиму, укладывается мордой к нему на колени. — Тут, зараза, — расплываясь в тёплой улыбке, тянет Ефим Борисович, трепя собаку по ушам. — В общем, Марта сама нацепила себе на шею эти камни. Я могу жить самостоятельно, я ослеп почти сорок лет назад. Я без зрения больше, чем был с ним. Я слышу минимальную смену эмоций в голосе человека, кто-то встречает по одежке и лицу, я же знакомлюсь с человеком через интонации, манеру речи. Даже в звуке дыхания иногда можно услышать характер. Как бы это ни звучало. Я играю на музыкальных инструментах, читаю книги благодаря шрифту Брайля. У меня есть слух, нюх, осязание. Я всего лишь не вижу, а все вокруг думают, что это равноценно тому, чтобы быть живым трупом. «Всего лишь не вижу». Всего лишь?.. Для Антона потеря зрения стала бы конечной, он бы, скорее всего, не смог бы так жить, наложил бы на себя руки. Или эта мысль из разряда «даже не попробую»? Антон надеется, что ему не придётся это «попробовать». — Если вы думаете, что я не смогу ввести вас в состояние гипноза без глаз, то сразу скажу, это не так делается. Было бы, конечно, смешно, будь это ситуация из разряда сапожник без сапог, но мне главное слушать, слышать тебя, Арсений. И чтобы ты слушал меня, когда надо будет. — Мы не можем сразу начать? — вопрос Арсения звучит поначалу как-то нетерпеливо, но, кажется, это было лишь уточнение. — Не можем, — качает головой Ефим Борисович. — Нам нужно поговорить. Я должен тебя понять, узнать, как бы громко это ни звучало. Мы должны с тобой обозначить цель гипноза, проблему, из-за которой Серёжка отправил тебя ко мне. Но всё не так просто, да? — В каком смысле? — чуть хмурится Арсений, садясь медленно на диванчик напротив чужого стола и утягивая с собой Антона. — Ты очень осторожный человек, Арсений. Я слышу это в твоём голосе, в твоих формулировках. То, как движется воздух при твоих движениях, ты будто безумно боишься повлиять своим присутствием на что-то вокруг себя. От того, как меняется в лице Арсений, щемит сердце. — Кажется, напрягусь чуть сильнее — услышу, как скрипят мышцы твоего тела от внутреннего напряжения. Арсений опускает голову, впериваясь взглядом в свои колени. Пальцы сжимают подлокотник дивана до побелевших костяшек. — Тебе будет сложно рассказать мне всё прямо, не так ли? — Я предпочитаю прощупывание почвы до того, как на неё ступить, — тихо выдыхая, шепчет Арсений. — В таком случае нам стоит завязать разговор и сформировать что-то хоть немного похожее на доверие. А по ходу я разберусь. Сколько вы работаете с Серёжей? — Был только один сеанс, позавчера. — И он уже отправил ко мне? — удивлённо спрашивает Ефим Борисович. — Серёжа знал о моей проблеме ещё до первого сеанса. Так вышло, что всё это получилось из-за их случайного знакомства с Антоном. — То есть, Антон знал о проблеме и решил обсудить её со случайным знакомым? А ты вот, Антон, видимо, противоположность определению «осторожный», да? — Я был пьян в нашу первую встречу с Серёжей. И подавлен, — выжимает из себя Шаст. — Но… Не знаю, из-за того, что он сказал, что он психолог, я будто автоматически доверился. — А ты у нас любитель отказываться от ответственности и перекладывать её, да? — Есть с этим проблемы, — тихо признаётся Антон, неловко потирая ладони. — Но вам правда стоит говорить с Арсением. Вам ведь нужно будет с ним сеанс проводить, а не со мной. — Сейчас мы просто беседуем. Как у тебя дела с самооценкой, сынок? — Весьма прискорбно, — выжимает из себя Антон, едва не скрипя зубами. — Но вы должны не со мной работать, а… — Что ты ему такого сделал, что он так тебя исправить норовит? — усмехается Ефим, поворачивая голову больше в сторону Арсения. — А, говоря об отталкивающей грубости, ты имел в виду его? — Не только. Я грубил всем. Включая Антона. — Но вы здесь из-за того, что вот этому грубить было ошибкой, — посмеивается Ефим Борисович, махая рукой в сторону Антона. — Присосался пиявкой, да? А я думал, это больше у женщин распространено: ждать, что чудовище станет принцем от силы крепкой любви. — Я не!.. Антон осекается, смотрит резко округлившимися глазами на Ефима Борисовича, сглатывает гулко. — Что такое, сынок? При нём нельзя было говорить? Он не знал? — Он-то знал, а вы как поняли?.. — Как понять по голосу влюблённость? Ради бога, не смеши меня, ладно? То есть, в чувствах между собой вы разобрались, я правильно понимаю? — Это как посмотреть, — бурчит Антон. — Это ещё что значит? — зыркая на Антона, вытягивается Арсений. — Ну кто-то же в любой момент пытается упрекнуть меня тем, что я не могу любить человека, о котором ничего не знал. — Во-первых, я пообещал больше так не говорить. А во-вторых, вот чья бы корова мычала. Мне хотя бы не надо полчаса доказывать по пунктам причины, по которым ты можешь нравиться. — М-да, бранитесь как старая супружеская пара, будто лет сорок уже вместе. — Всего пять, — морщась на Антона, качает головой Арсений. — А с открытым общением всего пару недель. — И повторюсь, пять лет выёбывания моего мозга стоили этих пока что лишь пары недель. — А ты более открыт, чем Арсений? — обращает на себя внимание Ефим. — Просто хочу понять, откуда такая жертвенность. — О да, с этим тоже бы кто-то поработал, — тянет Арсений, складывая руки на груди. — Хотя из жертвы в диктатора он за минуту превращается, только власть над ситуацией ему дайте, только контроль своих границ ослабьте. — Мы уже это обсудили. Что ты начинаешь опять??? — Он нервничает, — усмехается Ефим Борисович. — Очень сильно нервничает, а ругань и ворчание на тебя — уже знакомый и проверенный способ выпустить пар от внутреннего стресса. Антон жмурится с силой. Ну конечно, он должен был и сам понять. Может, это не та грубость, что была раньше, но вот эта попытка раздуть конфликт для отвлечения от собственного напряжения — Антон ведь это прекрасно в Арсении знает. — Не стоит забывать, что вы психолог, да? — горько усмехается Арсений, сдуваясь. — Психиатр, — поправляет Ефим Борисович. — С весьма специфичным и богатым опытом. Что профессиональным, что житейским. — Я тоже умею что-то понимать по голосу. И то, о чём вы только что сказали, услышал во время нашего телефонного разговора. В вас нет беззаботности, лёгкости. Простите, если грубо прозвучало. — Это лишь констатация факта, — пожимает плечами Ефим. — Думаю, теперь понимаете, что с беззаботностью мне было бы очень тяжело ужиться. Без зрения-то. — Как это произошло? — осторожно спрашивает Арсений. — Слепота и этот ожог… Был какой-то пожар и дымом выело глаза? — Теория почти правильная, — хмыкает Борцов. — Почти. Там, где это произошло, огонь был повсюду. И ожог я получил раньше, чем лишился зрения. Я справлялся со своим ожогом сам, всё-таки я медик. А вот со зрением… Уже пришлось звать на помощь. — Огонь был повсюду?.. Какие-то лесные пожары? — нерешительно спрашивает Арсений. Но до того, как Ефим успевает открыть рот, отвечает Антон. Картинка сложилась так быстро. Медик, эта манера речи и движений, возраст, имя собаки, «огонь повсюду». — Афган, — впериваясь взглядом в пустоту перед собой, произносит твёрдо Антон. Он видит боковым зрением, как резко поворачивается к нему Арсений, как дёрганно поворачивает лицо к Борцову. Но ничего не говорит. — Да. Афган, — кивает Ефим Борисович. — Я отправился туда медиком, едва закончил вуз. Вслед за братом и отцом. И вернулся оттуда один. И слепой. Антон жмурится, сжимая челюсти так сильно, что скрипят зубы. Слишком противоречивые чувства, нужно быть осторожнее со словами. — Я… Мне очень жаль, — выдавливает из себя Арсений. — Спасибо за сочувствие. Сейчас я в порядке, нужно жить настоящим. — А каким настоящим сейчас живут сотни людей из провинции Лагман? — не выдерживает Антон, зло буравя взглядом чужое лицо. — Я про мирных, которых советские солдаты перебили, как скот, если вы не понимаете, о чём я. — Антон!.. — Я знаю, о чём ты говоришь, — спокойно отвечает Борцов. — Я не был в той провинции, я был прикреплён к 334-ому отряду. Видимо, ты изучал этот кусочек истории, сынок. Мараварская рота в провинции Кунар — это тебе о чём-то говорит? — Они все погибли, — отводя взгляд, шепчет Антон. — Эта рота и ещё одна группа спецназа. Простите, но я не понимаю, для чего вообще было это вторжение. Для чего были все эти жертвы? Разве оно того стоило? Разве что-то сильно поменялось после этой войны? Как было неспокойно что в Ираке после вторжения Штатов, что в Афгане после вторжения СССР, так и осталось неспокойно. А люди… Их не вернёшь. Они пошли спасать мирное население от группировок, но… Сами же стали такими же террористами по отношению к этим мирным. Такое количество военных преступлений, от которых правление отмахнулось, будто бы это… назойливая муха, севшая на руку, а не убитые, избитые, ограбленные и изнасилованные мирные. Я… Я этого не понимаю, — выжимает из себя Антон, резко сгорбливаясь, утыкаясь локтями в колени. — Из всех видов ответственности ты так остро реагируешь на причинённый кому-то вред. Эта обострённая жажда справедливости именно в этом моменте — что-то личное? — Это всё, что вы ответите на то, что я только что сказал? — говорит громче, чем хотел бы, всплёскивая руками. — Нет. Если ты ждёшь, что я начну оправдывать себя, мне не нужно оправдываться. Я был медиком, я спасал жизни, латал раны, мирным и не только. За годы войны я ни разу не достал пистолет из кобуры. Антон медленно успокаивается, дыхание выравнивается. — А если ждёшь, что я буду оправдывать подонков только лишь из-за того, что они были со мной в форме одной страны… Нет, сынок, не буду. Марта! — зовёт неожиданно громко, отчего Антон с Арсением вздрагивают. — Принеси нам чая, пожалуйста! Сейчас будет кстати выпить. Хотя бы чай, — хмыкает Ефим Борисович. — Знаешь, сынок, я часто там задумывался о вере в Бога. Но сколько бы ты ни задумывался о Всевышнем, всё равно снисходишь мыслями до людей и понимаешь, что всё дело в них. Антон отвлекается от рассматривания чужого лица на ощущение лёгшей на руку ладони. Арсений смотрит с нескрываемым сочувствием и поддержкой — становится немного легче. — Вот знаешь, что, как мне кажется, представляют из себя вестники Апокалипсиса? Это не то, после чего придёт конец света. Это те немногочисленные явления, которые открывают настоящую личину человека. Самый настоящий страшный суд. Чума. Война. Голод. Смерть. Вспомни, как приходила тяжёлая болезнь, вот даже относительно недавний коронавирус. Кто-то рубит деньги на этом — жадность. Кто-то пренебрегает правилами типа «держать дистанцию», «носить маску» — эгоизм. Сколько людей, оставшись на дистанционке, в край запустили всё из-за того, что дома нет настроя работать? Лень. А сколько пар развелось после карантина? Закрытые в одном помещении, быстро вспомнили все накопленные обиды, внезапно поняли, что не переносят друг друга. Чума сорвала маски, но не те, которые марлевые. Ефим Борисович кивает в благодарность Марте, поставившей на стол поднос с чашками с чаем. Она помогает ему найти чашку рукой, а после этого сразу уходит. — Дальше. Война. Какую ни возьми. Если не говорить о том, что сама война преступление, какая из войн без преступлений военных прошла? Никакая. Потому что всегда находятся ублюдки. Нарушающие конвенции, нормы морали. Мне выжгло глаза белым фосфором. Его использование запрещено по Женевской конвенции. Волновало это того, кто бросил гранату с фосфором в дом, где я бинтовал солдата? Вот уж вряд ли, сынок. С любой стороны найдутся ублюдки. Историю пишут победители, а они не очень любят вспоминать, что в их рядах немало мразей. На войне они думают, что могут делать с «врагом» всё что угодно. И от этого чувства лишения ответственности им сносит крышу, и лезет на свет тварь, которую они могли очень хорошо скрывать. У Антона немного дрожит рука, когда он пытается поднести чашку к губам. Арсений сжимает вторую ладонь чуть крепче. — Голод. Голод всегда откроет тебе парочку убийц, грабителей, воров и каннибалов. А близость смерти покажет, кто ты, чего ты хочешь и что думаешь на самом деле. Вот что такое четыре всадника. И Апокалипсис — не конец существования мира, а конец света внутри людей. Впрочем, — тут же пожимает плечами Ефим Борисович, — это лишь моя интерпретация святых писаний, а таких интерпретаторов ещё прудом пруди. — Мне нравится эта мысль, — тихо говорит Арсений. — Она довольно… Философская. — А война, если ты не солдат — та ещё философия. — В каком смысле? — хмурится Антон. — Я был там как медик и буду говорить только о себе, но я часто задумывался: делает ли меня безгрешным то, что я лечу солдат. Тех, кто, возможно, окажется одной из описанных тобой мразей. Тех, кто пойдёт издеваться над мирными, возможно. Тех, кто подвергнет город обстрелу, невзирая на жертвы среди гражданских. Всегда ли спасение жизни — это доброе дело? Или кому-то стоит дать умереть? — Я не буду рассуждать на эту тему, — тут же качает головой Арсений, чуть приподнимая ладони. — Вот так, получается? — тихо хмыкает Ефим. — Ахиллесова пята Антона — ответственность за причинённой кому-то вред. Ахиллесова пята Арсения — ответственность за чью-то жизнь. Поэтому вы оба здесь? — Серёжа отправил к вам только меня, — вздыхая, шепчет Арсений. — Но тем не менее вы здесь оба. — Я попросил Антона и… — Он здесь не потому что ты его попросил. А потому что он, очевидно, тот человек, который тебя направил на этот путь. Он взял на себя ответственность за твоё благополучие. Я не прав? — Это не имеет никакого отношения к… — начинает Антон, но его прерывают поднятием ладони. — Имеет. Тебя я понимаю, сынок. Твой случай мне знаком. Всегда грустно наблюдать за хорошим человеком, который носится теперь со всеми как ужаленный, потому что однажды позволил себе жестокость. И теперь до ужаса боится её. Как сильно ты навредил тем людям? — Каким? — медленно сглатывая, спрашивает Антон. — Не знаю. Главное, что знаешь ты. Это был один человек? Или группа? До смерти не дошло, была бы другая травма, другое поведение. — Пожалуйста, сосредоточьтесь на Арсении. Если это сложно, пока я тут, я могу отойти в другую комнату. — Арсений, а ты бы хотел, чтобы Антон «отошёл в другую комнату»? — переключая внимание, спрашивает с улыбкой Ефим. — Нет… — Потому что тебе проще, когда в центре внимания не ты? Или потому что тебе спокойнее в присутствии Антона? — И то, и другое, — тихо признаётся Арсений. — Почему ты думаешь, что ответственен за чью-то жизнь в глобальном смысле этого слова? Антон видит, как всё это «мероприятие» тяжело Арсению даётся. Видит, как каждое слово и вывод, каждый вопрос будто бы выбивают из груди Арса воздух. Но он снова и снова берёт себя в руки, чтобы продолжить. От этого возникают противоречивые чувства. И восхищение, и сочувствие. — Рядом со мной умирают люди, с которыми я был счастлив. Всю жизнь так, — всё-таки говорит о причине прихода сюда прямо. — Серёжа уверен, что кто-то навязал мне это убеждение, эту ответственность и чувство вины. Я уверен, что никто меня никогда не обвинял в смерти близких людей. — И почему тогда Серёжа так уверен? — Ему показалось, что моя мимика хотела ответить не «я не знаю», а «я не помню». Мол, лицо у меня было такое, будто я вспомнить пытался. Но с учётом того, как прошёл этот сеанс, как я после него себя чувствовал, я… Кажется, я верю в то, что могу действительно чего-то не помнить. Что-то такое, в чём может найтись настоящий ответ на то, почему такое происходит. — Боюсь, это неверная формулировка, — качает головой Ефим Борисович. — Ответ надо искать не на то, почему это происходит, а на вопрос, почему ты взял на себя за происходящее ответственность. Почему люди умирали вокруг меня? Потому что мы были на войне, там всегда кто-то умирает. Почему люди умирали вокруг тебя? Разве было что-то их объединяющее? — Да. Моё присутствие в их жизни. Моё близкое общение с ними, — твёрдо отвечает Арсений, отставляя на стол чашку. — Они все умерли по разным причинам, в разных обстоятельствах, в разных местах и разное время. И единственное связующее звено — это я. Двадцать чет… Двадцать четыре человека, — откашлявшись от осиплости в горле, говорит Арсений упрямо. — И всегда больно странно. Самоубийства, внезапные непонятные болезни, аварии… — И? — спокойно спрашивает Ефим Борисович. — Ты доводил до самоубийства? Или заражал их теми болезнями? Или, может, ты был личным водителем у тех, кто попал в аварию? — Скажу честно, с Серёжей мне было обсуждать это легче, потому что он не относился к смерти так… спокойно. — Ты можешь представить, сколько я видел за жизнь смертей, сынок? А сколько видел Серёжа? Когда умирают у медика на столе — не всегда вина медика, особенно на войне. Там могло не хватить времени или ресурсов, необходимых для помощи. И всё равно, нас учат не принимать подобные смерти на свой счёт. Тебе бы не помешало тоже, сказал бы я, но тут совершенно другой случай. Тебя не назовёшь глупым человеком, а от этого у меня строится такой же вывод, как у Серёжки. Кто-то нехило так тебя приложил головой об землю обвинением в чьей-то смерти. Вот у тебя и замкнуло контакты. — Арс не очень любит такие выражения, он сильно придирчив к деловой форме общения, — хмыкает Антон. — О, это мы переживём, — отмахивается легко Ефим Борисович. — Я не вижу ваших лиц, я не вижу, что вы показываете через мимику, но я знаю, как меняется дыхание и голос человека с каждой эмоцией. И знаю, что сейчас ты, Арсений, сомневаешься. Очень сильно сомневаешься. Это хорошо. — Ничего хорошего, — морщится тут же Арс. — Нет, сынок, хорошо. Отлично даже. Работать с людьми, которые не подвергают свои убеждения даже малейшему переосмыслению — тот ещё маразм. Но, как я и сказал, ты умный мальчик. Умные часто сомневаются. Умные и, простите за некоторый жаргон, адекватные люди чаще всего сомневаются и в своей адекватности, и в своём уме. Высоко развитое критическое мышление играет с ними злую шутку, заставляя сомневаться в том, что кажется наиболее логичным. Иногда это плохо, как в случае Антона, который, очевидно, сомневается в собственной значимости из-за того, что натворил в прошлом. Но иногда это и хорошо, как в случае Арсения, ведь не всегда то, что кажется логичным на эмоциях и негативном закреплении, есть истина. Стоит в чём-то сомневаться или нет — это весьма ситуативно и зависит от человека и той гипотезы, которую он воздвигает в истину для себя. В целом, переосознание — это штука хорошая. И хорошо бы совместить в ней справедливость и улучшение собственной жизни. — В каком смысле? — чуть хмурясь, спрашивает Антон. — Думая о старых поступках или о каком-то своём заблуждении, принять, что что-то от тебя не зависело или же наоборот принять на себя ответственность за то, что однажды было сделано твоими руками. И направить это осознание на улучшение своей жизни, сделать работу над ошибками, так сказать. — Чтобы сделать работу над ошибками, надо найти ошибку, — вздыхает тяжело Арсений. — И если Антон явно знает, в чём он там накуролесил, то я вот понятия не имею, что могло меня заставить прийти к убеждению, если не мой собственный вывод. — За это Серёжка и зацепился, — улыбается едва заметно Ефим. — Ведь так? Для нас с ним сразу видно, что это кто-то навязал. «Видно», хах, простите за такой оксюморон. Есть ли что-то ещё? Какая-то составляющая этого заблуждения, которая тебе не понятна? — Не уверен, что это составляющая, — тяжело вздыхает Арсений, почёсывая брови. — Скорее я просто не понимаю, откуда это взялось и почему мне от этого так тревожно. Но я боюсь, что после этого разговора мне станет так же плохо, как было в субботу после сеанса. — А что было плохо? Физическое самочувствие или именно тревожность возросла? — И то, и другое. Голова раскалывалась, гипервентиляция, тошнило. — И температура ниже нормы была, — подсказывает Антон. — Да, и температура упала, но это у меня в стрессе всегда так. Кажется, даже у кожи гиперчувствительность на время прямо-таки обострилась. Прикосновение будто… Обожгло. — Ты думаешь, если скажешь о том, что отчасти вызвало такую реакцию, снова впадёшь в это состояние? — мягко спрашивает Ефим Борисович. — Не знаю, не думаю, — вяло качает головой Арсений. — Мне кажется, во многом эта реакция была обусловлена тем, что Серёжа… на меня несколько давил. А ещё обсудить столько тяжёлого за раз… Впрочем, как и сказал позавчера Антон, чего я ждал, выпуская столько эмоций, накопленных за двадцать лет? — Прямо так и сказал? — удивлённо спрашивает Ефим, поворачивая лицо в сторону, где сидит Антон. — Я не хотел, чтобы звучало грубо, оно так вырвалось… — Это-то, конечно, правда. Твои слова, но подача довольно… жестковатая, — хмыкает Ефим Борисович. — Так с чем первым ты хотел разобраться, сынок? — снова поворачивая голову к Арсению, спрашивает Ефим. — Мы могли бы начать изучать этот айсберг с верхушки. Видишь ли, то, чем я занимаюсь, гипноз, то бишь, требует достаточно глубокого изучения человека. — Простите, если это прозвучит грубо, — начинает Арсений, сводя брови, — но я почитал, как вообще это работает, и у меня есть вопросы касательно… В общем, я читал о том, что качественный гипноз работает на основе того, что специалист, грубо говоря, интегрируется с клиентом. Следит за жестами, характерными движениями, начинает их повторять и из-за этого психика клиента, утрировано говоря, начинает воспринимать двух людей, как своих владельцев: и реального хозяина, и специалиста. И благодаря этому специалисту удаётся как бы войти в сознание клиента. — И вопрос, который показался тебе грубым, это, конечно же, как я могу достичь такого эффекта, если не вижу ни твоего лица, ни мимики, ни движений? — Да. Простите, если грубо… — Не грубо, обычное любопытство, — пожимает плечами Ефим, улыбаясь. — Движения и мимика, твоё лицо и тело — это, конечно, всё интересно. И несомненно психика связана с физиологией. Жесты, движения даже глаз, мимика — очень часто это отображает чувства человека. Но в твоём конкретном случае… Как я и сказал, чуть больше прислушаюсь и услышу, как скрипят мышцы в твоём теле от напряжения. Каждое твоё движение вымерено, жестикуляция сейчас минимальна. Другими словами в стрессе, тебя будто бы моторно парализует — минимум движений, минимум невербальных сигналов. Все силы уходят на то, чтобы стать большой каменной глыбой, которую не сдвинуть с места. Арсений и правда почти не двигается, даже взгляд перемещает очень осторожно, сидит в закрытой позе, замкнут и будто бы погружён полностью в себя. — Вот про Антона не скажешь того же, — посмеивается тихо Ефим. — Я только и слышу, как он ёрзает, сглатывает и… Какой-то металлический звук, он теребит кольца? — И кольца, и браслеты, — улыбается мягко Арсений, смотря на руки Антона. — Простите, отвлекаю тут, — тут же бормочет Антон, едва сдерживая себя, чтобы снова не заёрзать на месте. — Не отвлекаешь. У меня довольно широкий объём внимания, восприятия. То, что я успеваю анализировать тебя, ни коим образом не мешает мне анализировать Арсения. Антон хмурится немного растерянно, моргает медленно, глядя на Ефима Борисовича. Это странно. Когда они только пришли он говорил и двигался по-другому. Сейчас формулировки и почти отсутствие движений у Борцова… Он копирует поведение и манеру речи Арсения. Это то, о чём читал Арс? Интеграция с клиентом? — Наверняка Серёжа показался несколько некомпетентным, я прав? — спокойно спрашивает у Арсения Ефим. — Я бы сказал, дико непрофессиональным, — усмехается горько Арсений. — Напрашивался мне в друзья. — Момент непрофессионального общения со стороны психолога ты ещё был готов простить. Но вот факт того, что к тебе начал напрашиваться в друзья человек, которому ты только что рассказал о том, что из этого выйдет… Выбирая между всеми характеристиками для Серёжи, тебе, наверное, в голову пришло первым делом «безответственность»? — Да, — Арсений немного отмирает, кивает ускоренно, загорается будто бы от того, что его понимают. — Это безответственно по отношению к своей собственной жизни. Это всё равно что не соблюдать правила дорожного движения или совать пальцы в пасть ядовитой змее, зная, что она ядовита. — Или наплевать на средства защиты рядом с больным инфекционным заболеванием. — Да, — снова кивает Арсений, чуть подтягиваясь на диванчике. — Ему стоит быть осторожным. Он же не может знать наверняка, что это действительно заблуждение. Что, если, может, и допустим… Возможно, кто-то однажды обвинил меня в чьей-то смерти, может, и повесил на меня вину, но… — Факт остаётся фактом, ведь с обвинением или без, а люди умирают, — заканчивает Ефим Борисович, кивая. — Да, — выдыхает облегчённо Арсений. — Может, я заблуждаюсь только лишь в том, что уверен, будто бы никто меня в этом не обвинял. Но в том, что мои близкие вымирают, я ошибаться не могу. Мне это не приснилось, я это не придумал, и это не галлюцинация перед сном, — кривится Арс. — А Серёжа нашёл у тебя гипнагогии? — Скорее я сам ему об этом рассказал, а он сказал, как это называется. Сказал, что это постобработка пережитого за день стресса. И не важно, в хорошем или плохом смысле были эти волнения. — Но ты не согласен с этим определением. — Нет, — качает головой Арсений. — Потому что я слышу… Перед сном меня догоняют звуки чего-то, что точно было не сегодня. Я в целом не уверен, что это то, что было в моей жизни. Будто мозг генерирует какие-то случайные звуки, вырывающие из сна. — А по какой причине он это делает? Зачем нашему мозгу вырывать нас из сна? — Не знаю, — потерянно отвечает Арсений, опуская взгляд. — Может… Это что-то вроде защитного механизма? — Защита от чего? Сейчас мы живём в доме, где нам ничего не угрожает, так? — Так, — медленно кивает Арс. — Но, нет, если посмотреть, если вспомнить… Это случается в те моменты, когда я не ночую один. — То есть, мозг не даёт нам спать, когда мы с кем-то в одном помещении? Антону одному тут режет слух это «мы»? Арс вообще никак на это не реагирует. Это нормально? Кто эти ваши «мы»? — Кажется… Да, так и есть. — А с кем-то конкретным или с любым человеком? — Я не помню, когда ночевал с кем-то в одном помещении, кроме Антона. Мы работаем вместе, у нас всегда совместный номер, а ещё живём в соседних квартирах и… В последнее время повадились оставаться друг у друга на ночь, — с тёплой улыбкой и немного смущённым взглядом заканчивает Арсений. — Судя по эмоциям, вряд ли нашему мозгу стоит защищаться от Антона, держа себя в состоянии бодрствования. — Я и не думаю, что Антон может что-то сделать, пока я сплю! — Выходит, дело не в конкретном человеке, а в самом факте того, что в помещении есть кто-то ещё, так? — Я не уверен, что это правильный ответ… — Может, наша психика уже обжигалась с тем, что «не думала, что кто-то может сделать»? А из этого следует, что что-то сделать, оказывается, может кто угодно. — Я уверен, что со мной никто ничего не делал, пока я спал. — А не с тобой? — без нажима, спокойно спрашивает Ефим. — Может, с какими-то твоими вещами? С кем-то близким кто-то что-то сделал, пока спал? — Мой мозг рисует мне какие-то картинки из разряда кого-то ограбили или побили, пока я дрых, но этого точно не было, он просто пытается подогнать ответы под решение, — качает головой Арсений. — С воображением никогда проблем не было. Но я уверен, что с моими людьми, пока я спал, никто ничего… У Арсения будто резко отнимается голос и перекрывается дыхание. — Арс? — осторожно касаясь ладони, зовёт Антон, смотрит обеспокоенно за меняющимися на лице эмоциями. — Он выгнал моего пса, когда я спал, — тихо говорит Арсений, замирая взглядом в одной точке. — Выгнал его из дома, прогнал… Пока я спал. Всю ночь Пират просидел на улице, я нашёл его у подъезда, когда вышел в школу. Сначала я попросил соседскую бабушку присмотреть за ним, пока я не вернусь, а потом… Снова повёл его домой. И спал уже всегда с ним в обнимку, чтобы его снова не выгнали, чтобы не отобрали у меня. Я просыпался от каждого шороха тогда. Боялся, что отец идёт в комнату, чтобы снова забрать моего пса… Пират переехал со мной после смерти бабушки и дедушки, это был наш пёс, а он его терпеть не мог… Арсений замолкает. Ему сейчас даже дышать удаётся с трудом. Вцепился в пальцы Антона намертво, кажется, даже не замечает этого. — Что случилось с Пиратом потом? — Он умер, как и все, с кем мне было хорошо, — тихо отвечает Арсений, обессиленно качая головой. — Так же внезапно? — Что? Нет, я в том смысле, что в целом умер, а как… Я… Я не помню, — хмурясь, будто бы даже удивлённо говорит Арсений. — Будто в один момент его просто не стало, будто в один момент он просто пропал, перестал существовать. — Может, отец всё-таки смог его выгнать из дома? — Нет, — твёрдо отвечает Арсений. — Я помню, как копал Пирату могилу, я помню, как хоронил его. И я до сих пор помню, как дойти по лесу к тому месту, где я его похоронил. Я помню, как пометил место. Я сделал надгробие из двух связанных палок, но это была весьма шаткая конструкция, я понимал, что после первой же грозы ничего от этого креста не останется. Поэтому я обложил могилу крупными камнями, — Арсений кивает медленно с отсутствующим взглядом, будто не здесь в этот момент, а в том самом лесу находится сейчас. — Даже если в итоге крест снесло к сегодняшнему дню, камни должны были остаться. — Но ты не помнишь, как именно он умер? — Не помню… — Давай включим обратную перемотку, Арсений, — спокойно говорит Ефим, прикрывая веки. — Не будем пытаться вспомнить с начала, сделать такой скачок сложно, давай пойдём с конца. Обложил камнями. До этого сделал крест. До этого закапывал могилу. — А до этого, получается, рыл эту яму. — Нет, пропускаешь, — качает головой Ефим. — До того, как закопать, ты должен был положить тело на дно ямы. — Ну да, это понятно, это само собой разумеющееся. — Но нам нужны детали, — настаивает Ефим Борисович. — Тело Пирата оно было в чём-то? В коробке, в ящике? — В потасканном белом пакете, — жмурясь, шепчет Арсений. — Я не смог найти чего-то более подходящего. Он был не очень большим псом, — дыхание Арсения становится частым и поверхностным, пальцы, сжатые на Антоновых, леденеют. — Пока ты шёл в лес с этим пакетом, обращали ли на тебя внимания люди? — Я не поднимал голову, смотрел только под ноги, чтобы спрятать лицо, слёзы, — тихо говорит Арсений. — Какие ты помнишь звуки? — Шорох пакета и моей куртки. Гул ветра. Скрип… Скрип лопаты, которую я тащил по земле за собой. Редкий стук, когда лопата подпрыгивала на камнях. — Ты шёл из дома? — Да, точно из дома. — В какой ты был куртке? Зимней или более лёгкой? Какое это было время года? — У меня была одна куртка на все времена года, — качает головой Арсений. — Время года… Не помню, либо осень, либо ранняя весна. Холодно, ветренно, но сухо. Грязи и луж не было. Ещё один звук, я помню голос, я встретил Катю. — Кто это? — Моя одноклассница, подруга, которая… Она убила себя, прямо в школе, — Арсений заставляет себя говорить, это заметно. — Она хотела поговорить, но я… Мне было не до этого. — Ты нёс тело друга, чтобы его похоронить, Арсений, — спокойно говорит Ефим. — Уверен, она не была на тебя в обиде, если бы знала. — Она знала, — медленно кивает Арсений. — Мне пришлось ей рассказать, потому что она заметила… На пакете были пятна крови, — заканчивает шёпотом. — Чья это была кровь?.. — Может, как раз-таки Пирата? — Кажется, да, но откуда она взялась? Я не помню, — крепче жмурясь, качает головой Арсений. — От конца к началу, Арсений, постепенно, не пытайся перепрыгивать. По цепочке нам лучше удаётся восстановить события, так давай идти по звеньям, не пытаясь пропустить половину, лишь бы быстрее начало найти. — Хорошо, — тихо выдыхая, кивает Арсений. — Вы говорили с Катей. — Скорее, перекинулись парой фраз. Это нельзя было назвать полноценным разговором… — Она спросила про кровь на пакете. — Да… И предложила, она предложила помочь похоронить Пирата. — Почему в итоге ты занимался всем этим в одиночку? — Потому что я сказал ей… Я сказал, что должен разобраться с этим сам. — Почему? — Потому что это был мой пёс? — Это вариант ответа или настоящий ответ? — Я не помню, почему… — Человека не хоронят в одиночку. Собираются коллеги, родственники, а самими похоронами занимаются люди из специальной службы. Ты ведь это уже знал тогда. Ты похоронил бабушку и дедушку. — Да, — шепчет Арсений. — На их похоронах было много людей… — Но следующие похороны должен был провести только ты. Вряд ли дело в том, что это был твой пёс. Разве вы не играли с Пиратом вместе с другими детьми? С той же Катей. — Играли, — грустно улыбается Арсений. — Он всегда играл с нами, со мной и моими друзьями, одноклассниками. — Пират был твоим псом, но не только твоим другом. И пусть ты был ребёнком, но ты уже знал, что на похоронах все близкие должны проститься с умершим. И тем не менее, ты не позволил другим быть там. Помочь тебе с этим. — Может, это была моя вина? Может, я не уследил за ним? Может, он выскочил на дорогу, пока мы гуляли? Я не помню… — Тогда продолжим идти по цепочке в обратном порядке. — Да, так намного лучше… — До встречи с Катей, весь твой путь от леса до дома. Было сухо, шуршал пакет и куртка, волочилась лопата… Ты больше никого не встретил по дороге? — Больше ни с кем не говорил. — Где ты взял лопату? — У подъезда, — чуть хмурясь, отвечает Арсений. — Она лежала рядом с граблями и вёдрами. Бабушки из подъезда копали грядки, для посадки цветов. Это была весна. Да, это точно была весна. — Хорошо, — медленно кивает Ефим Борисович. — Ещё один кусочек картинки. Ты спрашивал разрешение на то, чтобы взять лопату? — Нет, инструменты просто стояли, никого рядом не было, и потом я вернул лопату на место. Я думаю, что никто не заметил даже, что я её брал. — Хорошо. Кусочек до этого. Ты был возле подъезда или выходил из него. — Выходил. — Значит, Пирата не сбила машина, Арсений. Вряд ли, он умер дома. — Но такие раны… Может, я сначала принёс его домой, а там уже… в пакет?.. — В крови был только пакет или и твоя куртка? — Только пакет… — Как ты мог принести домой истекающего кровью пса и не запачкать верхнюю одежду? — Значит, это правда случилось дома, — тихо говорит Арсений, взгляд которого с каждой фразой становится всё более отсутствующим, всё глубже в себя уходит. — Ты спускался со своего этажа по лестнице или в лифте? — По лестнице, у нас не было лифта в той квартире… В доме было только пять этажей. По лестнице. — Ты на своём этаже. За тобой закрылась дверь квартиры. За этой дверью кто-то есть? Дома кто-то есть? — Отец. — Он закрывал за тобой дверь? — Нет. — Что последнее он сказал тебе перед выходом? У Арсения резко сжимаются челюсти, на глаза лезут злые слёзы. — «Купи молока на обратном пути», — зло выплёвывает, сжимая пальцы до побелевших костяшек. Антону кажется, что ему сейчас сломают пальцы, потому что одна рука Арсения сжалась именно на его ладони. Но страх вырвать Арсения из воспоминаний, из этого состояния полного погружения заставляет стойко стерпеть. — Я не купил. Я даже домой в тот день не вернулся. Я пошёл ночевать к бабушке, с которой дружил, бабушка с первого этажа. Я плакал всю ночь, я вообще не поспал… И в школу на следующий день не пошёл. Но меня прикрыла классная руководительница, потому что Катя ей рассказала о том, что у меня умер пёс. — Одно из преимуществ открываться людям, Арсений. Они понимают контекст твоего отстранения, пропажи с радаров. Могут заступиться, поддержать. Давай вернёмся в квартиру. Это был день перед школой, где-то на середине недели или воскресенье? — На середине, потому что я был в школьной форме. — Когда ты пришёл со школы, отец уже был дома? — Да, — медленно кивает Арсений. — Не помню, почему, но он уже был. А, я пришёл как раз с прогулки с Пиратом, не со школы. Когда я пришёл именно со школы, его не было, я взял Пирата и мы пошли гулять. — И когда вернулись с прогулки, он уже был дома? — Да. — Какой это был класс? — Пятый, кажется, — медленно кивает Арсений. — На завтра надо было учить стих и… Арсению будто бы обрезали голосовые связки, но, судя по лицу, он резко вспомнил что-то. Имея картинку того, что было до и после выпавшего события, восстановить его становится не так тяжело, наверное. Но и не легко уж точно, судя по реакции. — Боже, — выдыхает дрожаще Арсений, сгорбливаясь, превращаясь на глазах в груду обломков. Антон никогда не видел, чтобы у Арсения так дрожали руки. — Мне нужно выйти подышать, — вставая на ватных ногах с дивана, шёпотом говорит Арсений. — Я… Я вернусь позже. Дайте мне десять минут, пожалуйста. — Арс… Мне с тобой? — Пожалуйста, — выдавливает из себя дрожащим голосом, заглядывая в глаза с таким испуганным отчаянием, что сердце падает в пятки, замерзая в падении. Антон встаёт со своего места тут же, говорит Ефиму Борисовичу, что они сейчас вернутся, а Борцов только кивает, едва сдерживая тяжёлый вздох. Может, он смог интегрироваться с Арсением и ввести его в эти воспоминания, связать то, что было понятно, но ведь то, что Арс вспомнил, он знать не может, телепатии у него нет. Слышать мысли, какой бы у тебя ни был тонкий слух, это другое… Но Ефим выглядит так, будто уже понял что-то, понял, что Арсений вспомнил. Антон старается заботиться, но при этом не лезть к Арсению с лишними прикосновениями. Только придерживает двери, выходя с Арсением на балкон между двумя лестничными площадками. — Сигареты… Правда успокаивают? — Что? — Сигареты, никотин, курение. Тебя это правда успокаивает? — спрашивает Арсений, смотря так и оставшимися раскрытыми шире обычного глазами куда-то вдаль. — Не знаю… Иногда. Может, это больше как ритуал успокаивает, то есть, когда становится уже зависимостью, привычкой. А сам по себе никотин… Почему ты спрашиваешь? — Я бы сейчас очень хотел успокоиться. — Ты же не… — Не курю. Не люблю запах. Ненавижу ассоциации, но это просто сигарета, и если бы это правда могло хоть немного привести в чувства!.. Арсений смотрит резко, прямо в глаза, но тут же отводит взгляд, промаргиваясь от слёз. — Ты нашёл ответ? — осторожно спрашивает Антон, кладя ладонь на плечо. — Не чувствую, будто это весь ответ, — качает головой Арсений, под прикосновениями в этот раз всё-таки расслабляясь. — Это лишь часть… Не знаю, сколько этих частей, но это не весь ответ точно. — Можешь рассказать, что ты вспомнил? — Научи меня курить. — Что? Вот уж нет, Арс, приучать тебя к вредному!.. — Если есть что-то, что поможет мне успокоиться без селфхарма, чем это плохо??? — Во-первых, это вред себе в замедленном действии. А во-вторых, ты сам говорил, что это ассоциируется с отцом и… — Думаю, курение давно ассоциируется только с тобой, Антон. А вот злость из-за ломки никотиновой или алкогольной — да, тогда я вижу отца. А когда просто куришь — вижу я тебя. И запах сигарет давно ассоциируется только с тобой. — Несмотря на то, что о тебя явно тушили сигареты?.. — Откуда ты?.. — Я видел их позавчера, когда я остался с тобой спать, — качает головой Антон. — Мало ли что об меня тушили. Меня и об раковину головой били, так что, мне теперь все раковины ненавидеть и избегать? — Тебя что?.. Арсений жмурится, резко поднимая голову и закусывая губы, он явно не собирался делиться этим с Антоном. Это только лишь вырвалось случайно. — Не думай об этом, — просит Арсений, ловя за щёки и заглядывая в глаза. — Не надо меня прятать от всего, боясь, что что-то из этого может меня ранить из-за того, что в прошлом причинило вред. Я вырос, я сильный, я могу со всем справится, так что не надо, Антон, я всё понимаю. Пожалуйста. Из груди вырывается тяжёлый вздох, глаза сами закрываются, пока рука тянется в карман за пачкой сигарет. Пальцы вытаскивают отточенным движением две сигареты. — Ты уверен? Мне кажется, это неправильно, Арс. — Неправильно, но это моё решение с… Несколькими мотивами. — Кроме как попытаться успокоиться с помощью этого, какие ещё мотивы? — Хочу перестать связывать что-либо с ним, с отцом. — Может, давай мы тебя просто материться научим тогда, а? — Это… Всегда успеется, — увиливает Арсений. — Как это делается? — Как курить сигарету? Просто поджигаешь и вдыхаешь, нет какой-то особенной техники. Арс, подумай трижды, пожалуйста. — Для развития зависимости одной сигареты не хватит. — Все курильщики начали однажды именно с такой мыслью, — морщится Антон. — Это не самая страшная зависимость. С умеренным употреблением алкоголя я смог справиться так, чтобы не вспоминать от одного лишь запаха его лицо… И, признаться честно, если бы не привязка сигарет к образу отца, я бы курил. — Трубку? — Мундштук, — Арсений даже улыбается, будто бы даже и игриво. А у Антона лезут слёзы на глаза. — Не подавляй эмоции, — просит шёпотом, обнимая Арсения за плечи. — Пожалуйста, Арс. — Это не подавление, а скорее переключение внимания, — тяжело вздыхает Арсений. Антон отстраняется, смотрит с минуту на Арсения, который вертит в пальцах сигарету, слишком странно и непривычно. Слишком неправильно. Но на очередные «подумай ещё раз» Арсений начинает раздражаться. И Антон сдаётся, лишь просит не затягиваться глубоко, ибо это не приведёт ни к чему, кроме кашля со слезами. Ладони Арсения окружают руку Антона с зажигалкой, и Шаст щёлкает по кнопке. Слышится треск, загоревшейся на тёплом воздухе сигареты. Судя по форме и густоте выдыхаемого дыма и положению губ, Арсений даже в лёгкие не затягивает. Впрочем, лучше так… Когда Антон поджигает сигарету себе, из Арсения вырывается первый кашель — всё-таки решил затянуть поглубже, ну что ж, это надо перетерпеть. — Да-да, это нормально для первого раза, — усмехается горько Антон, ловя за локоть, когда Арсения от головокружения начинает заносить куда-то в балконную стену. — Я уже и забыл это чувство. У меня сейчас такое, только если с утра натощак покурю. Ощущение будто вот-вот потеряешь сознание. Головокружение, слабость в ногах, в глазах чутка темнеет. — Но в этом есть лёгкость… — Это как маленькая смерть, — тихо говорит Антон. — Из головы выпадают все мысли и ты чувствуешь, будто улетаешь куда-то. — А ты уверен, что у тебя сигареты без каких-то примесей? — Уверен, — усмехается тихо Антон. — Главное не затягивайся до тех пор, пока это состояние не успокоится. А то и правда ведь отключиться можно. Кровеносная система не очень любит такие эксперименты. Я недавно читал исследование, в общем, если подсаживаешься на никотин, потом какие-то гормоны счастья не могут вырабатываться без новой дозы, новой сигареты. Так что не надо, Арс. В привычку я тебе это возвести не дам. — Не давай, пожалуйста, — тоскливо улыбается Арсений. Они стоят на балконе неизвестное им обоим время. Кроме шума города, тишины прерывает редкое закашливание от новых затяжек Арсения. Антон только гладит по спине, смотря сочувствующе. Ему хочется спросить, что Арс вспомнил, но так страшно вывести его из хрупкого равновесия. — Я не говорил, но мне очень нравится твоя музыка, — вдруг говорит Арсений, смотря на небо. — Не говорил, — тихо повторяет Антон. — Раньше ты только жаловался на шум. — Да… Но мне нравится то, что выходит в итоге, — мягко улыбается Арсений, переводя взгляд к Антону. Столько грусти в глазах… — Мне приятно это слышать, — Антон правда старается улыбнуться в ответ, но он, как Арсений, не умеет. Слишком тяжело, слишком больно для улыбок. — Почему ты назвал тот трек именно четвёркой? — «Four»? Ну, там есть повторяющиеся четвёрки слов. Они ритмом разделены именно на четвёрки. И во многом там то, что связывает нас. — Что? Серьёзно? — хлопает глазами Арсений. — Ну да… Каждая четвёрка слов — это что-то, ассоциирующееся с людьми, которые многое значат для меня. И первая четвёрка — то, что ассоциируется с тобой. Арсений немного хмурится, утыкаясь глазами под ноги. — Мёд, любовь, деньги и ненависть? — Это звучит странно, признаю, — выставляет ладони перед собой Антон. — Но ты должен понимать, что наше общение тогда, ну, несмотря на всё, это та ещё ложка дёгтя в бочке мёда во всех смыслах… Ну и это слово может использоваться не в прямом значении как «мёд», но и как некое тёплое обращение к близкому человеку. Это сложно описать словами, это больше что-то бессознательно-эмоциональное. — От того, как мы общались раньше, всё ещё очень горький осадок, но я верю, что однажды мы сможем вспоминать только хорошее, — мягко улыбается Арсений, снова уводя взгляд к городу. — Я вспомнил, что для меня значила четвёрка, — вся лёгкость из него будто бы высасывается какой-то тёмной невидимой сущностью, на лице остаётся только мрачная усталость. — Это связано с тем днём? С похоронами Пирата? — С его смертью, — чуть поправляет Арсений, выцветая на глазах. — На следующий день нужно было выучить стих любого автора на свой выбор. Я знал это, но для меня важнее было выгулять Пирата. А когда мы вернулись с прогулки, отец уже был дома… Я уже говорил, он пытался выжить Пирата из дома, но тогда… Арсений вздыхает прерывисто, отбрасывает сигарету в чью-то пепельницу, стоящую на стенке открытого балкона. — Я никогда не вызывал у него интереса в том, что касается учёбы, но он нашёл предлог избавиться от Пирата. Мол, из-за того, что я гуляю с ним, я трачу время на прогулки, а не на учёбу. Ему надо было лишь бы что придумать, чтобы выгнать Пирата из дома. — Просто наваливал кучу всякой хуйни, потому что реальных аргументов, кроме личной неприязни, не было, — морщится Антон, Арс кивает. — В тот день он сказал принести ему дневник, вцепился в домашку по литературе, мол, мне стих надо учить, а я ещё не начинал, зато, вон, с псом по Омску гуляю. Антону становится не по себе, становится слишком плохо от понимания того, к чему всё это ведёт. — Он вытянул первую книгу со стихами, которая ему попалась. Это был сборник Маяковского. Открыл на первой странице и сказал учить это. Стих был длинный, но ладно бы просто длинный, я большой отрывок из «Бородино» выучил за час, а там… Там был такой стих, Антон… Просто набор слов. Уж для пятиклассника точно. Я бы мог вспомнить это куда раньше, если бы мне хватило сообразительности, а может, смелости просто загуглить слова, которые я помню… «Четыре. Тяжёлые как удар». Эта цифра, эта фраза — это первые строки того стихотворения, Антон. Мне нужно было только ввести их в поисковую строку, и я бы вспомнил… Арсений прикрывает резко губы ладонью, будто его вот-вот вырвет. Дышит часто носом. Кажется, и правда тошнит. — Дай себе успокоиться, не торопись, — просит тихо и ласково Антон, гладя по плечам. — Помнишь, что ты говорил? Прошлое прошло… — Прошло, — эхом откликается Арсений. — Да. Я никак не мог выучить, всё запинался на одном месте, какое-то слово там никак не укладывалось в голове, всё время вылетало. И заставлял начинать с самого начала, повторяя первые строчки. Так я повторял раза три, но потом ему надоело. Он посчитал, что мне нужна дополнительная мотивация, — смотря пустыми глазами перед собой, шепчет Арсений. — За каждую мою ошибку, за каждый раз, когда я забывал, что дальше, он бил Пирата… До этого я не мог запомнить, потому что для меня это было просто мешаниной слов без смысла, где-то без рифмы, я не мог это запомнить, я был ребёнком, я не понимал смысл того, что учу. А потом я просто не мог нормально думать, слыша, как скулит побитый Пират, а потом… Снова резко повисает тишина, а Арсений весь дрожит, зажмуривая веки, из-под которых вырываются слёзы. Из глаз Антона — тоже, он и сам дрожит, когда вжимает Арсения в себя. — Он убил моего пса, Антон. Он его убил… Из-за… — Того, что был конченной мразью, — перебивая, говорит зло Антон, отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза. — Не потому что ты не дал выгнать своего пса, не потому что не мог выучить блядский стих, не потому что не сделал домашку, а потому что. Эта тварь. Конченая мразь. И только поэтому, Арс. Дрожащими ладонями Арсений прикрывает себе лицо, утыкается лбом в ключицы и только дрожит мелко, пытаясь подавить всхлипы. — Сейчас я понимаю, — осипло говорит Арсений через какое-то время, успокоившись немного в объятиях. — Но тогда я был уверен, что… Поэтому я должен был сам его похоронить. Потому что он сказал, что это всё из-за моей тупости, потому что это всё… — Нет, — ловя в ладони заплаканное лицо, шепчет Антон. — Арс, ты не виноват. Я подарю тебе щенка, и вот увидишь, с ним всё будет в порядке. И я не дам никому навредить ни щенку, ни тебе. Обещаю. Когда Арсений прикрывает глаза, с его губ срывается выдох, в котором отчётливо слышится облегчение. Немного растерянно Антон реагирует на то, как ладони Арсения тянут за шею вниз, но тут же приходит чувство понимания и покоя: он прижимается мокрой щекой к мокрой щеке Шаста. И как сливаются слёзы, так сливается и общее переживание этой ситуации, их эмоции. — Кажется, я чувствую то, о чём ты говорил, — шепчет Арсений, не отстраняясь. — Мне тяжело, но я чувствую, что вот-вот станет немного легче с этим всем… Хотя мне всё ещё дико больно. И это ещё не всё… Антон. — Я тут, — успокаивает шёпотом. — Да. За это и хотел поблагодарить. Спасибо, что ты рядом. Кажется, мы только начали с этим всем разбираться, а уже столько всего изменилось… И без тебя бы я к этому вряд ли пришёл. Но не забывай, пожалуйста, что это не единственная твоя ценность, — осторожно сжимая в пальцах Антонову ладонь, мягко улыбается Арсений. — Нам стоит вернуться, как-то некрасиво пропали… Стоит всё это обсудить с Ефимом Борисовичем, а потом и… С Серёжей. — Всё-таки не будешь упрямиться с ним? — Знаю я таких людей, — фыркает Арс. — Что ты упрямься, что нет, они тебя из-под земли достанут. — Ты правда так думаешь? Или тебе выгодно так думать, потому что он тебе на самом деле нравится? — с улыбкой тянет Антон. — Ой да иди ты, — фырчит недовольно Арсений, пихая легонько плечом, это заставляет только шире улыбнуться. — С такой историей в детстве… Я уже не сомневаюсь в том, что этот… Что он сделал что-то такое, что у меня на подкорке отложилось, будто все умирают из-за меня. — Арс… — Но эта история с Пиратом, я уверен, что это не конечный ответ, — тут же качает головой Арсений. — Но теперь… Кажется, я правда верю в то, что ты прав, Антон. Только не лезь сразу целоваться, — смешливо добавляет. — Ты… Блять, ну ты и дурак, — выдыхает неверяще, закрепляя Арсения в своих объятиях намертво. — Да хоть оборвёшь со мной общение в итоге, главное пойми, что это заблуждение. — Не хочу я с тобой обрывать общение, сколько можно, — бурчит надуто. — Нам надо вернуться… — Да, да, надо, — тут же отстраняется, быстро кивая, Антон. — Арс. У нас всё получится. — У нас. Выходит, у тебя тоже, — тыча пальцем в грудь Антона, улыбается широко Арсений. — Я тут подумал… Может, тебе тоже стоит начать заниматься с Ефимом Борисовичем как со специалистом? — Я тоже об этом подумал… — Он видит тебя насквозь, кажется. — Арс. Он вообще не видит, — с крайне скорбной моськой качает головой Шаст. — Антон! Нельзя так шутить! — шипит Арсений, округляя глаза. — Я не со зла, простите. Это от нервов. Улыбка Арсения грустная и будто бы понимающая. Берясь как-то совсем по-детски за указательный палец, Арсений ведёт обратно в квартиру Борцова. Они проводят там, кажется, оставшееся время до вечера. Обсуждают то, что Арсений вспомнил. Подтверждают догадки, а иногда что-то опровергают. Судя по всему, что Арсению, что Антону ещё не раз придётся сюда вернуться. К концу этой беседы Ефим Борисович возвращается к своей собственной манере общения, и то ли вот есть в нём что-то по-настоящему отцовское, то ли это всё его это «сынок». Арсению и Антону отца не хватало, привязанность формируется очень быстро, и сложно сказать, здоровая ли она. Но как бы там ни было, сидеть такой вот странной компанией Антону кажется до одури уютным. Когда они с Арсением возвращаются домой, сил нет никаких. Шаст думал, что они разойдутся сразу по своим квартирам, но Арсений попросился на ночёвку (с условием, что Антон будет контролировать свои конечности!). Ну, Антон программировал себя перед сном, но с утра всё равно проснулся с закинутыми на Арсения ногами. Впрочем, в этот раз, кажется, Арсения это не смущало, он даже как-то умудрился изогнуться, чтобы спать с Антоновой ногой в обнимку. Вот смотрит Антон на начинающего утро с какого-то озорства Арсения, успокоившегося и улыбающегося, и почему-то вспоминает цитату из «Гарри Поттера». Он раньше не совсем понимал, что значит это высказывание, но как истинному фанату франшизы в голову дословно запало. «Счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету». Кажется, только сейчас начал доходить смысл этих слов.
