Вестник смерти

***

      — У нас есть план на две недели? — улыбаясь, спрашивает Арсений, всё-таки выбравшись из Антоновой хватки и, как итог, из кровати.              — Я бы все эти недели забил свиданиями с тобой. Вот прям одно за другим.              — Ша-а-аст.              — Что? — состраивая тут же непричастный вид, озирается показательно Антон. — Я что-то не так сказал?              — У меня есть пара мыслей, но я бы сначала хотел взвесить решение, а потом уже принимать его, — кивает с серьёзной моськой Арсений, скрещивая руки на груди. — Хм, у тебя ведь тоже есть дела.              — Всего-то парочка фотосессий. Альбом надо оформить до конца, это большая работа, но раз освободилось столько времени, я справлюсь за два дня, полностью освобожу график от всех задач.              — Два дня, значит… Шаст, давай на выходных съездим в Карелию. Я уже сто лет планирую туда съездить, но вечно то времени, то сил не хватает.              — Давай, — легко соглашается Антон, пожимая плечами. — Там очень красивая природа, я могу сделать дохуя фоток и… Фоток тебя там!              — О боже, я лучше один съезжу…              — Арс-с-с.              — Ладно-ладно, — машет ладонями Арсений, расплываясь в улыбке. — У нас есть что-то вроде работы, ну, точнее, у тебя-то работа, а у меня, скажем так, личные задачи. Всё равно мы нашли, чем себя загрузить на будни, но мы же можем вечерами просто, ну, пить друг у друга в гостях чай? — перекатываясь с пяток на носочки, любопытствует Арсений.              — Да, конечно, я буду больше, чем просто рад.              — Хорошо, да, кхм, замечательно, — кивает ускоренно Арсений. — Значит, договорились?              — Арс? Ты чего?              — В смысле?              — Не знаю, ты какой-то… другой, — пожимает плечами Антон, с удивлённой улыбкой рассматривая Арсения.              — Ну-у-у, может, я впервые за вечность чувствую, что на самом деле выспался и отдохнул. Возможно, в этом всё дело.              — Надеюсь, будешь высыпаться почаще, — мягко улыбается Антон. — Прямо светишься.              — Не косо?              — Что?              — Не важно, — смеётся Арс, качая головой.              — Ты очень красивый.              Снова Антон это видит, снова Арсений на глазах расцветает. Смущённо улыбается, чуть краснея, начинает светиться ярче.              — Шаст, смотри, белка! — тыча пальцем в сторону окна, удивлённо восклицает Арсений.              Ну, Антон, как подобает пятилетнему (ага) ребёнку, тут же поворачивается к окну с громким «где?». И, конечно, нет там никакой белки, они посреди Питера, на большой высоте.              Антон понимает, что его развели, очень быстро, и ждёт уже увидеть побег Арсения. Но побег у Арса явно не в ту сторону, потому что он заскакивает обратно в кровать, падая прямо на Антона, на что отреагировать нельзя ничем, кроме как всеобъемлющим «ух ты ж, бля».              — Решил подарить мне возможность рассматривать свою красоту поближе? — усмехается уголком губ Антон, разглядывая лицо завалившегося на него Арсения в упор.              — Антон, прекрати, — снова смущаясь, булькает Арс. — Лучше молча обними.              — Вот они, домашние тираны, — трагично вздыхает Антон, оплетаясь руками вокруг пояса. — Говорю же, тростиночка ты, Арс.              — Ты так быстро обнял, стоило сказать…              — Я должен был поломаться???              — Нет, я подумал просто… А если скажу поцеловать меня?..              — Я уже сказал, что об этом всём думаю, — с деловитым лицом заявляет Антон. — И я могу себя контролировать.              — Это… заводит.              — Арс!              — Что??? — теперь непричастное лицо состраивает Арсений.              — Не дразнись с утра пораньше. И вообще, надо вставать. Тебе же на пробежку жизненно необходимо стопудово.              — Бу-бу-бу, — дразнит с улыбкой Антонов бубнёж Арсений.              — Эй! Я серьёзно!              — Даже так нельзя дразниться? И это я домашний тиран. Между прочим, Антон, это абьюз, — тянет весело Арсений. — Или газлайтинг?              — Я путаюсь в этой терминологии.              — Ну знаешь, Антон… Своё определение надо знать.              — Ой, иди-ка ты бегай, — отпихивая Арсения, фырчит Антон. — Не знаю уж, кто я там по этим мастям, но вот ты провокатор.              — Мне только с тобой нравится. Так что нельзя сказать, что я провокатор по жизни.              — Один раз не пидорас?              — Это вообще здесь неуместно, Шаст, — качает головой Арсений.              — Неуместно, потому что просто не лучший контекст или потому что намёк на нашу братскую любовь?              — Я сейчас тебя побью.              — У нас был договор!              — Односторонний. Про то, что я не могу тебя побить, мы ничего не говорили.              — Ну заебись, спасибо!              — Боже, ты так искренне реагируешь, ты, что, правда веришь, что я тебя побью, Антон?              От раздражённого вздоха и закатывающихся глаз Антона Арсения пробирает смехом.              — А знаешь, чего ещё не было в договорах? Секса, — кивает Арсений.              — Я даже не знаю, какой вопрос первым задать… Спрошу для начала всё-таки: ты такие слова знаешь, что ли?              — А вот это обидно было!              — Это от нервов, — защищается Антон. — Прости.              — Ну-ну. Так вот. Если мы не можем целоваться…              — Можем ли мы ебаться? Ты чё, ты с дубу рухнул? Арс, блять, ты не проснулся, что ли? У тебя там голова нормально работает? — крутя у виска, тараторит Антон, задыхаясь от смущения. — Для поцелуев надо с башкой разобраться, ведь это уже переход на новый уровень личных отношений, начало романтических отношений по взаимному согласию, а секс — это так, всё равно что в саду письками помериться? Не, ну пиздец, это же!.. Это ещё более интимно, чем поцелуй, разве это не понятно???              — Боже ты мой, — расплываясь в какой-то странной, хитрой улыбке, тянет Арсений. — Какой же ты очаровательный. Серьёзно, Шаст? Секс только по эмоциональной близости у тебя в жизни был? Вот уж не поверю.              — Вообще-то да, — краснея, буркает Антон.              — Какая же ты прелесть…              Антон краснеет, щёки горят ощутимо, слова в голове рассыпаются по буковкам, растворяясь где-то в черепной коробке. Что он должен ответить? Должен ли вообще что-то говорить?              Если честно, говорить ничего не хочется, только смотреть на Арсения, разглядывающего с искорками любопытства в глазах, с умильной улыбкой с ямочками.              — Прекрати, — буркает смущённо, не выдерживая на себе этого взгляда, Антон. Пытается натянуть уголок одеяла на лицо.              — Не могу. Ты слишком милый.              — А ты слишком разговорчивый сегодня.              — Мне замолчать?              — Ни в коем случае.              Арсений смеётся тихо и касается легонько губами горящей щеки, выбивая из лёгких последние остатки воздуха, а это значит только одно: прямо сейчас Антон тут и помрёт.              — Смэрть, — раскидывая руки в стороны и закидывая назад лицо, высовывая язык, брякает, кривляясь, Антон.              — Не надо, — хихикает тихо Арсений, касается губами уголка челюсти.              — Арс-с-с, прекрати!              — И ты хотел свидания каждый день? Одно за другим? — с доброй усмешкой тянет Арсений. — Ты уже не выдерживаешь мой напор, Шаст.              — Ты слишком давишь.              — Чем? — нарочито удивлённо вскидывает брови, заглядывая в глаза Антона.              — Слишком милый.              — Могу переключиться в другой режим, — играет бровями Арсений, улыбаясь уголком губ.              — Боже, нет, от этого будет только хуже. Ты стоишь надо мной в планке? Решил совместить приятное с полезным? Не тратить время и сразу утреннюю разминку сделать?              — Я не стою над тобой в планке, — беззлобно закатывает глаза Арс. — Но ты прав, надо бы заняться утренними упражнениями.              — Позже, — ловя за плечи и заваливая Арсения набок, тут же оплетая всеми конечностями, задерживает в кровати Антон. — Давай поговорим.              — Мы говорим, — с лёгкой улыбкой шепчет Арсений. — О чём именно ты хочешь?              — Расскажи мне что-нибудь о ваших приключениях с дедушкой. Ты упоминал пару раз, хочу знать больше таких историй.              Чуть освободившись от Антоновых конечностей, Арсений переворачивается на спину, смотрит в потолок всё с той же спокойной, тёплой улыбкой. Весь сегодня какой-то умиротворённый, будто даже ленивый, разморенный. Движения всё такие же плавные, но не вымеренные, а будто сонные.              Ресницы взмахивают при моргании будто в замедленной съёмке, из-за резкого дневного света из окна спальни на щёки от них падает красивая тень, которую Антон «фотографирует» глазами без остановки.              — Помню, была особенно тёплая осень. Лес был безумно красивый. Жёлтая, оранжевая листва, красные листья клёнов, солнце это подсвечивало очень красиво. Мы с дедушкой и Пиратом ходили за грибами. У меня не получалось ничего найти, а дедушка подзывал к себе чуть ли не каждые пять минут, чтобы показать новую семейку грибов, которую нашёл. Там было много подосиновиков. У них такие яркие оранжевые, почти красные шляпки, я придумал, что это грибы-дворяне.              — Почему? — с удивлённой улыбкой спрашивает Антон.              — Не знаю, — со смехом пожимает плечами Арсений. — Они выглядели благородно. Белые ножки и яркие шляпки, крепкие, сильные. Но не богатыри, а вот… Князья. Богатырями я считал белые грибы.              — А сыроежки? У них ведь тоже белые ножки и яркие розовые и красные шляпки.              — А в нашем лесу были другие сыроежки, какие-то бледные и шляпки были какими-то мутно-розовыми. Почему-то они напоминали мне ведьм.              — Я бы никогда это не придумал сам, но почему-то я понимаю, почему, — усмехается тихо Шаст. — А может, воображение дорисовывает после того, как ты скажешь.              — С воображением у тебя никогда не было проблем, — с улыбкой тянет Арсений. — Мы гуляли по лесу целый день, дедушка собрал много грибов, а я букет из самых красивых листьев для бабушки. Пирата пришлось долго вымывать, он весь был в грязи, запрыгивал в каждую кучу листьев, которую видел.              Улыбка Арсения становится грустной, и Антон понимает, почему. Конечно, после возвращения воспоминания будет больно вспоминать пса из детства. Ещё долго будет больно…              — Знаешь, о чём я думал вчера перед сном? — шепчет Арсений, тяжело вздыхая. — Я вспоминал какой-то фильм про собак, там в основе была тема реинкарнации, перерождения. В одной семье жил пёс, который был очень дорог всем, но, когда пришло время, смерть забрала его. И через много лет, когда мальчик вырос в мужчину, в семье появился другой пёс. Он нашёл старую игрушку того, прежнего пса, упрашивал мужчину поиграть с ним, а потом мужчина понял, что это тот самый пёс из его детства, его душа только… в другом теле. Они встретились спустя столько лет… Это, конечно, сказки, но я подумал… — Арсений жмурится, вздыхает прерывисто, но заставляет себя закончить. — Я бы хотел снова встретить Пирата. Разве это не было бы справедливо, если бы жизнь дала нам с ним второй шанс? Но всё же сказки, я не могу быть настолько суеверен…              Антон обнимает крепче, не может выдавить из себя пока ни единого слова. Перестанет ли у него когда-то так разрываться за Арсения сердце?              — Это будет слишком жестоко по отношению к себе и к щенку, если я буду искать в нём другого, — тихо говорит Арс, зарываясь немного дрожащими пальцами в кудряшки Антона. Будто бы успокаивает себя этим действием, дыхание немного выравнивается. — Я должен работать с Серёжей и Ефимом Борисовичем.              — Ты со всем справишься, Арс, — шепчет Антон, действительно веря в свои слова. — Может, смотреть на щенка, ища в нём Пирата, и правда жестоко, неправильно, но это может стать важной частью терапии. Это поможет понять, что ты не вредишь одним только своим счастьем тем, кто рядом. Избавит от одиночества. И придёт понимание, что то, что случилось с Пиратом, случилось не по твоей вине.              — Я понимаю, головой понимаю, правда… Когда дело касается отца, я, понимаешь, я не чувствую никакой ответственности за него. У меня никогда не было мысли, что я мог как-то на него повлиять, изменить его. Конечно, будет ложью, если я скажу, что я не мечтал об этом, будучи ребёнком, но… Мечтать и верить — не одно и то же.              — Почему-то распространённая проблема, когда ребёнок думает, что родитель — мудак из-за того, что он, ребёнок, делает что-то не так. Я рад, что у тебя не было такого заблуждения.              — Думаю, это всё из-за обвинений. Когда родитель начинает кричать на ребёнка, выпив, обвиняя его в том, что он кривой-косой, конечно, ребёнок будет думать, что всё это происходит из-за того, что он сделал что-то не так.              — Арс… А ты уверен, что только что озвучил не свой собственный случай?              — Я же сказал, я не думаю, что я как-то его провоцировал…              — Я не про это, — качает головой Антон, резко садясь в кровати. — Я про…              — Антон, пожалуйста, давай не будем с утра пораньше об этом, — грустнея сильнее, просит Арс с тяжёлым вздохом.              — Ладно… Главное, будь открыт с Серёжей и Ефимом Борисовичем.              — Я и с тобой открыт, Шаст, — спешит сказать Арсений, ловя за ладонь. — Просто… Не хочу об этом сейчас.              — Ладно, — улыбается успокаивающе Антон, сжимая в ответ Арсову руку. — Давай я что-нибудь придумаю на завтрак.              — Давай, — смущённо улыбается Арсений, опуская взгляд к пальцам Антона на своей ладони.              Антону бы очень хотелось растянуть эти две недели на всю жизнь. Арсений ночует у него, ужинает и завтракает с ним, дурачится совершенно не по-взрослому, иногда начиная дразниться. Так проходит день за днём.              Конечно, остаётся и работа в виде фотосессий, а Арсений работает со своей головой вместе с Серёжей и Ефимом Борисовичем. Иногда он приходит с сеансов совершенно никакой, не говорит ничего, только заваливается в кровать, тут же укладываясь у Антона на груди. Шаст не расспрашивает в эти моменты, только гладит по плечам, по спине, успокаивая. А утром Арсений рассказывает о новых воспоминаниях и сложных разговорах сам.              На выходных они действительно едут в Карелию, Антон останавливается чуть ли не каждый второй метр, чтобы сфотографировать что-то красивое на природе. Но даже так потом, когда разбирает сделанные снимки на компьютере по возвращению домой, отмечает, что фотографий с Арсом магическим образом получилось больше, чем чего бы то ни было ещё.              Как и обещал, Антон выкладывает несколько портретов Арсения к себе на страницу, сразу после нескольких снимков, выбранных из семейной фотосессии, альбом к которой уже отдал отцу семейства. Комментарии под Арсовыми фотографиями греют сердце. Конечно, красивый, конечно, чарующий. Антон знает это прекрасно, и тихо радуется от мысли, что в отличие от этих комментаторов он знает магию настоящего, живого Арсения.              После этого, немного поломавшись, Арсений публикует несколько фотографий себя, сделанных Антоном в Карелии, на свою пустую страницу. Шаст выкладывает одну из этих же фотографий к себе, отмечая профиль Арсения, и у того быстро начинают появляться подписчики, пишущие теперь Арсу напрямую, какой он… Какой!              Арсений от этого теряется очень мило, бурчит что-то смущённо на уведомления о лайках и отзывах, на сообщения в директ бубнит с полным ртом зубной пасты, чистя зубы. Даже с полным ртом пасты красивый. Стоит Антону сказать это вслух, как Арсений этой пастой чуть не давится.              Они сходили на ещё два свидания, но это скорее формальности всё. Но Арсению явно нравится атмосфера, Антону, впрочем, тоже. Один раз в то же кафе со звёздной тематикой, а второй раз — Антон показывает ещё одно своё любимое место. Ресторанчик на открытой крыше. Для Питера, конечно, банально, но здесь вечно проблема с резервацией столиков особенно на время заката. Но у Антона работает здесь знакомый, так что получилось прорваться. Восторженный блеск в голубых глазах того стоил. Восторг Арсения стоит всего на свете.              При взгляде на Арсения в голове вместо «нужно вытащить, нужно помочь, нужно узнать, что случилось» всё чаще звучит мысль с всего одним словом на повторе.              «Люблю. Люблю. Люблю».       

***

             — Надеюсь, вы закрыли все свои дела, — говорит Стас, когда они встречаются в конце второй недели в кабинете для формального обсуждения целей поездки.              — Со всем разобрались, — кивает Арсений. — Эти две недели прошли очень быстро, думаю, в Орлеане время пролетит ещё быстрее.              — Главное всё успеть, — наставляет Стас, пока Дима молча смотрит то на Арсения, то на Антона, думая, кажется, о чём-то своём. — Ребят, вы свою работу прекрасно знаете, так что намечать вам план и ставить цели…              — Прекрасно знаем, — качает головой Антон, чтобы Стаса, не дай бог, не разнесло на часовое обсуждение работы. — Я фоткаю, ищу хихи-хаха истории, Арс трындит с верхушками и описывает в своём стиле. Не первый и не последний раз работаем над изданием, Стас.              — Да-да, об этом и речь, — кивает ускоренно Шеминов. — Я, видимо, себя пытаюсь успокоить. Мне как-то тревожно…              — Не нагнетай, — останавливает Дима. — Арс, я дам билеты на самолёт и адреса тебе, а ты уж этого потеряшку держи на коротком поводке, чтобы не потерялся.              — Спасибо, Поз, — морщится Антон.              — А что, Шаст? Хочешь, чтобы тебе это доверил? Дать тебе билеты?              — Нет-нет! Не надо, — отпрыгивая от протянутых билетов, как от разносчика чумы, пищит Антон. — Потеряю, просру, не вернёмся потом.              — Вот поэтому это тебе, — усмехается Дима, передавая папку с билетами и ещё какими-то бумажками Арсению. — Там билеты туда и обратно, распечатка адресов отеля, офиса компании, о которой пишете, расписание встреч, а ещё симки.              — Ого, в этот раз такой ответственный подход, — удивлённо вздыхает Арсений, перенимая папку. — Я не хотел сказать, что раньше был безответственный…              — Да я понял. Просто раньше вы катались по России, ни с симками, ни с визами проблем не было. Номер узнаете на месте, там уже всё заказали. Жрите в отеле, питание там оплачено, шведский стол, три раза в день.              — Ка-а-айф, — расплываясь в кресле, тянет блаженно Антон.              — Кому-то лишь бы поесть, — смешливо говорит Арсений.              — Ну, я в отличие от некоторых не солнечной энергией питаюсь, мне нужно сытно кушать.              — У меня сбалансированное питание.              — Сбалансированное значит правильное, а не то, что ты тощий на краю голодной бездны балансировать должен.              — Я не голодаю, — фыркает Арсений.              — Тростиночка.              — Это называется «стройный», — буркает недовольно, краснея, уткнувшись чуть ли не носом в изучение бумажек, отданных Димой.              Антон не знает, на сколько он на разглядывании Арсения залип, но отвлекается, замечая боковым зрением взгляды на себе. Бегает глазами от удивлённо вскинувшего брови Стаса к задумчиво хмурящемуся Позу.              «Что?» — произносит одними губами, взмахивая ладонями, вылупливаясь с вызовом.              — Кхм, что-то ещё хотел сказать, — поправляя кепку, бормочет Стас. — Ах да, проверьте десять раз, что собрали всё необходимое. Обменяйте часть денег в евро. Вдруг захотите себе что-то купить, ну и вообще, деньги должны быть.              — Мы уже разобрались с этим на неделе, — спокойно отвечает Арсений, не отрывая взгляда от бумаг. — Я думал, график будет плотнее. Но по факту мы встречаемся с работниками данной фирмы и двумя экскурсоводами всего четыре дня. Остальное время мы сами себе хозяева, работаем, как считаем нужным? — всё-таки Арсений поднимает взгляд. — Что-то не так? — изгибает выразительно бровь, замечая на себе потерянный взгляд Стаса.              — Э, нет, — снова прокашливаясь, качает головой Шеминов. — Рад, что вы с Шастом нашли общий язык.              — Я тоже, — деловито заявляет Арсений, но с тем самым лицом, на котором написано «Продолжать эту тему я не намерен». — Что-то ещё по работе?              — В целом, как обычно, — пока подвисает Стас, говорит Дима. — Прошу вас приглядывать друг за другом. Шаст, не сожри на шведском столе что-то с рисом, будь аккуратен со шпажками, а ещё давай без выпивки.              — Как с ребёнком, — буркает недовольно Антон, краснея.              — Арс, присматривай за ним, пожалуйста, он и правда умеет заблудиться в двух соснах, а там будет не та ситуация, когда язык до Киева доведёт, он языка не знает.              — Я всё прекрасно понимаю, Дима, — кивает сдержанно Арсений. — Поверьте, пункты с тем, как стоит приглядывать друг за другом, можете не расписывать. Меня другое интересует сейчас. Кто общался с заказчиком?              — Я, — поднимает ладонь Стас, отмирая. — Мы общались по переписке.              — Это, конечно, не лучший способ понять человека, но… Может, можешь что-то сказать о нём?              — Нет, Арс, обращались от лица целой компании, — качает головой Стас. — А вот человек, с которым я уже по видеозвонку общался, чтобы обсуждать подробности, это не сам заказчик, а один из подчинённых. Ну, славный малый, не грубил, сдержанный, держал деловую форму общения, был приветливым, доброжелательным. Пообещал, мол, все будут рады сотрудничать с вами, потому что весь офис заинтересован в этом издании.              — То есть, работники свою компанию любят, — хмыкает Антон. — Это либо очень хорошо, либо попахивает подвохом.              — Не думаю, что компания, занимающаяся озеленением всего, до чего может дотянуться, у себя в подвале выращивает марихуану с коноплей, — качает головой Арсений.              — Ну, озеленение же, хули.              — Антон.              — Ладно-ладно, молчу, — посмеивается Антон, демонстративно поднимая ладони.              — Я вчера покопался на их сайте, на сайтах их партнёров, на страницах работников…              — Ты шпион, что ли?              — Просто собирал информацию, — буркает Арсений. — У них довольно крепкая идеология фирмы, сплоченный коллектив, никаких скандалов. Есть, конечно, маленькие инциденты, но они выставляют их скорее в хорошем свете, чем в плохом.              — В смысле?              — Они защищали какой-то древний храм с огромным садом на заднем дворе от сноса и застройки. Как по мне, это доброе дело. Культурное наследие и зелень — это хорошо.              — Не поспоришь, — усмехается добро Антон, сгорбливаясь, теребит кольца на пальцах.              — Не нервничай, тебе надо будет просто ходить рядом и работать как обычно, — смотря коротко на руки Антона, улыбается Арсений.              — Если честно, я уже напридумывал кучу сценариев, как ты не заметишь, что я остановился, чтобы что-то сфоткать, пошёл дальше, а я потерялся.              — Заняться нечем было? — хмыкает Дима. — Лучше бы в приставку поиграл, если голову занять нечем было.              — Да я пытался… Правда нервничаю.              — Когда уже будем там, привыкнешь, успокоишься, — качает головой Арсений. — В целом, всё понятно. Думаю, мы пойдём. Надо составить список того, что нужно взять с собой, к завтрашнему вечеру собрать чемодан и в воскресенье вылетаем. Антон. Перестань, — переходя на шёпот, просит Арсений, указывая взглядом на раскрасневшуюся кожу запястья от ворочания тугого кожаного браслета.              — Арсений, ты можешь идти, составлять список вещей, — говорит с тяжким вздохом Дима. — И дай потом, пожалуйста, свой список Антону, чтоб сверился.              — Ну будто своих мозгов уже нет, — прикрывая лицо, стонет Антон. — Всё, мы пошли.              — Нет, я хочу с тобой поговорить.              — Снова? — едва скрывая волнение, спрашивает у Димы Антон.              — Профилактика должна быть с постоянной периодичностью.              Антону безумно хочется спросить: «Профилактика чего, блять?». Но боится, что этот разговор лучше бы не начинать при Арсении и Стасе.              — Арс, пойдём я тебя провожу до первого этажа, хочу кое-что обсудить ещё насчёт заказчика, — открывая дверь, кивает в сторону коридора Стас.              — Я подожду тебя в машине, — тихо говорит Арсений, кивая Антону. — Дима, до встречи.              — Пока, Арс. Я ещё напишу, будем на связи.              Арсений со Стасом уходят. После щелчка закрывшейся двери в кабинете повисает тишина, от которой у Антона идёт озноб по спине.              — Мне уже страшно оставаться с тобой наедине, Поз, — нервно усмехается Антон.              — Сейчас достану из шкафчика щипцы для вырывания зубов, ещё страшнее станет.              — А у тебя такие есть?              — Ну, я всё-таки стоматолог по первому образованию, — пожимает плечами Дима. — Боже, Шаст, расслабься. Зубы тебе вырывать я точно не собираюсь.              — Фух…              — Ну и дурак ты, вот честно, — усмехается тихо Дима, присаживаясь на край стола, нависнув над сидящим Антоном. — Он выглядит хорошо. Не помню, чтобы он выглядел когда-то настолько… Живым, что ли.              — У него хорошие специалисты. Психолог и психиатр.              — И хорошая поддержка в виде тебя.              Поджимая губы, Антон смотрит долго на Диму, разглядывает его чуть сгорбленные плечи, лицо. Он так рано начал седеть… От пережитого им, стоит только задуматься, у Антона колет в сердце.              — А ты продолжаешь работать с психологом?              — Да, — пожимает вяло плечами Дима. — Но бессонницы продолжаются. Мне кажется, это уже со мной до конца. Но я не об этом хотел поговорить, Шаст. Мне кажется, я на тебя тогда слишком надавил.              — Боже, Поз, не переживай насчёт этого, забей…              — Я не хочу, чтобы ты видел во мне врага.              — Я не вижу в тебе врага. В себе самом его вижу больше, чем в тебе, — сводит сочувствующе брови, глядя в уставшие глаза Димы. — Не переживай, я не в обиде. Ты сказал всё по факту. И да, эта та правда, которую я не люблю, но я в какой-то степени рад, что есть кто-то, кто не даёт мне забыться. Это важно.              — А может, всё как раз наоборот. Может, нам всем было бы куда легче, если бы мы просто… забыли всё, что когда-то случилось в наших жизнях.              — Психика так устроена, что даже не помни ты чего-то, тебе было бы плохо, — вздыхая, качает головой Антон. — И уж лучше понимать, из-за чего тебе плохо. Для Арсения, вон, это оказалось главным камнем преткновения.              — Ты помог ему что-то вспомнить?              — Скорее, я связал его с человеком, который связал его с человеком, благодаря которому он смог вспомнить. Как-то так. Но, прости, Дим, думаю, я не должен продолжать это обсуждать. Всё-таки это Арсово и…              — Видимо, отчасти не только его, а уже ваше, — хмыкает Дима, садясь в соседнее кресло. — Ты же не навязываешь ему себя, Шаст?              — Мы говорили об этом… В разных контекстах. Он сказал, мол, я бываю навязчивым, могу нарушать границы, но он прекрасно это чувствует и умеет отстоять свою территорию.              — В таком случае вы идеальная пара, — усмехается уголком губ Дима.              — Да уж… Слушай, Дим, за эти две недели, кроме времени с Арсом, фотосессий и беготни с документами у меня было и другое. Есть один знакомый, он психолог, я начал с ним больше говорить именно о себе. Раньше мы говорили в основном об Арсе, а тут… пришло понимание, что с собой бы тоже неплохо было бы разобраться. У меня, видимо, и правда дохера проблем. Даже без Воронежской истории. Точнее… Всё от неё идёт будто бы, но оно как-то перемешалось. Херовая самооценка, комплекс спасателя, тяга к бутылке, побег от ответственности. Я… Поз, я не понимаю, как мне искупить вину перед всеми теми людьми, — зажимая пальцами уголки глаз, жмурясь, шепчет Антон. — Может, мне правда уже пойти в ментуру с чистосердечным и просто отмотать срок?              — Тебе это совесть не успокоит, Шаст. И ты сам это прекрасно понимаешь, не делай глупостей. Тюрьма тебя уничтожит, сожрёт. Это не прощение, не искупление, а самоликвидация.              — В таком случае, что делать? Куда идти? В церковь? На исповедь? Я не то чтобы верую. Просто поговорить со священником в костёле — разговор с человеком, который не имеет к тому, что было, никакого отношения, меня не утешит.              — Ты говорил кому-то, кроме меня? Арсу?              — Нет… При Арсе только упомянул без подробностей, сказал, что не могу пока ему это рассказать.              — И не надо. Оставь это до возвращения из Орлеана.              — Почему?              — Если твой куратор каким-то образом тебя там найдёт, лучше бы Арсению нихера об этом всём не знать. Так меньше шансов, что твой старый дружок как-то его в это всё втянет.              — Не дружок он мне, Поз, блять!              — Ладно, прости… Но Арсу правда лучше пока не знать об этом.              — А может, лучше как раз-таки знать. Предупреждён — значит вооружён.              — Шаст, пожалуйста, доверься в этом моменте не своей тревожности, а моему опыту.              — Ладно… Может, мне стоит вернуться в Воронеж и попробовать найти тех людей? Извиниться перед ними.              — А ты не думаешь, что они сразу вызовут на тебя ментов?              — Не знаю… Прошло десять лет, даже больше, вряд ли кто-то станет, хотя я бы в таком случае не стал отрицать вину.              — Шаст. Прекрати. Я уже сказал, что думаю, насчёт тюрьмы. Оно тебе не надо. И лучше продолжай работать с психологом и спроси у него, как тебе быть, чтобы вылезти из ямы, которую ты копал под себя.              — Уже послезавтра вылет.              — Говоришь так, будто бы не вернёшься из этого Орлеана.              — Я не могу избавиться от чувства уверенности в том, что он меня там найдёт. Прямо жду этот удар ножа в спину от вселенной. А может, я её программирую на это.              — А может, занимаешься полной хуйнёй, — крутит у виска Дима. — Найдёт — будешь справляться. Пошлёшь нахуй, сделаешь вид, что знать не знаешь, всё, «арэвуар» или как там у французов. Ты ему ничего не должен, Шаст. И бояться его — тем более.              — Легко сказать, — нервно усмехается Антон. — Что-то мне подсказывает, я замру, как испуганная овечка, едва его увижу.              — Если. Если его увидишь, Шаст. Это во-первых. А во-вторых, обсуди конкретно эту ситуацию со своим знакомым психологом и попроси совета, как быть, у него.              — Я подумаю над этим, — ничего не обещая, тихо говорит Антон. — Мне тоже нужно собирать вещи.              — Да-да, понимаю. Найди время на поход к специалисту, пожалуйста, Шаст.              В ответ Антон кивает немного отрешённо. Он сказал, что подумает над этим, но думать тут на самом деле не надо, нужно просто взять себя в руки и пойти к психологу. Только вот к Серёже с этим откровением Антон не хочет идти. В таком случае, может, стоит навестить того, кто уже как будто бы и знает о его проблеме, даже не зная, как выглядит его лицо?              — Есть один человек, психиатр, очень проницательный психиатр. Он понял многое, хотя я ничего не говорил о себе на самом-то деле.              — Звучит как идеальный вариант для тебя. На трезвую голову из тебя откровений не вытянешь, так почему бы не поговорить с тем, кто понимает всё даже по молчанию?              — Да, думаю и правда съезжу к нему перед сбором вещей.              — Хороший план, — кивает удовлетворённо Дима. — Удачи, Шаст. Ты сильный человек, я знаю. Сильный и добрый. А ошибки… Мы все совершали.              — Но не такие, — шёпотом говорит Антон, прощально обнимаясь с Позом.              — Я подвезу вас с Арсом до аэропорта послезавтра, так что не прощаемся, — улыбается подбадривающе Дима, встряхивая за плечо.              — Чего сразу не сказал, а то я обниматься полез, — бурчит Антон.              — А я, может, люблю, когда ко мне обниматься лезут?              — Намёк понят, — смеётся более весело и открыто, заключая снова Диму в объятия. — Может, тебе стоит начать пить снотворные? Если со сном прям хуёво?              — Я уж со своими проблемами разберусь. А ты займись своими.              — Понял-понял, — фырчит Антон, отходя к двери кабинета. — Я пошёл?              — Иди, Шаст, иди.              В этот раз Антон уходит после разговора с Димой с меньшим грузом на сердце. Спускается сразу на первый этаж, но в машину к Арсу не торопится, останавливается рядом, показывая сигарету с зажигалкой. Арсений в машине пусть и не очень довольно, но всё ж таки кивает, показывая, что подождёт.              Когда Антон просит подвести к Ефиму Борисовичу и ехать домой без него, Арсений не задаёт лишних вопросов. Всё-таки он прекрасно чувствует людей и то, что они хотят или не хотят говорить. Только интересуется ненавязчиво, в порядке ли Антон и не слишком ли в этот раз давил Дима. А после этого затевает с Антоном разговор на отвлечённую тему (бурчит на Стаса).              Благодаря Арсения за то, что подкинул, Антон выскакивает из машины, прощается взмахом ладони. И только в тот момент, когда Арсений выезжает со двора, понимает, что стоило сначала Ефиму Борисовичу позвонить и уточнить, может ли он вообще сейчас его принять. Может, он не дома вообще? Может, у него кто-то другой?              Номер-то Антон себе сохранил, а воспользоваться им почему-то не додумался. Усаживается на лавочку у знакомого уже подъезда, закуривает нервно и набирает Ефима Борисовича. Тот отвечает через несколько секунд, говорит, что ждал этого звонка, ждал Антона и рад, что он наконец решился поговорить. Слепых ясновидящих Антону только в жизни и не хватало.              — Я беспокоился, что тебе понадобится в разы больше времени, сынок, — с улыбкой вместо приветствия говорит Ефим, когда Антон проходит в его кабинет.              — Простите, что так внезапно. Я к вам тут… как снег на голову, даже не знаю, поддался порыву и…              — Теперь ищешь повод дать заднюю, — хмыкает многозначительно Ефим Борисович. — Приземляй уже свою задницу, будем говорить.              — Как с Арсом тогда?..              — А ты что-то забыл о том, что тебя мучает?              — К сожалению, я помню всё слишком хорошо, — с тяжёлым вздохом шепчет Антон, медленно оседая на диванчик напротив стола, за которым сидит Ефим. — Это и мучает. Воспоминания догоняют, во снах меняются, раскручиваются в полный… Кхм.              — Пиздец? Ради бога, ты можешь материться, я же не трёхлетний ребёнок. К тому же, мат это хороший выход эмоций, сынок. Если тебе близок этот способ, скажем так, самовыражения, то пользуйся им на здоровье.              — С матом мне и правда лучше даётся говорить об эмоциях, — усмехается кисло Антон, нервно ворочая кольца на пальцах. — Я не знаю, с чего начать. С Арсом вы начинали с конца, но так надо было, чтобы вспомнить, а я всё помню. Мне нужно только заставить себя говорить, да?              — Давай начнём с того, какая мысль всё-таки привела тебя сюда. Я имею в виду, ко мне, за этим разговором.              — Я хотел понять, как взять на себя ответственность за то, что сделал, как искупить вину перед людьми, которые пострадали. И таким образом, чтобы не попасть в тюрьму… Хотя я думал уже и о том, чтобы отсидеть. Но мой друг уверен, что это не искупление, а самоубийство.              — Он и прав. Хуже обычной тюрьмы — лишь военная. Там не наказывают за совершённое, Антон, там скорее мучают. И может, кто-то этого заслуживает, не мне судить, но как психиатр я точно могу сказать, что насилие не сделает из тебя законопослушного милого человека. Скорее станешь ещё более озлобленной скотиной, которая снова убьёт, изнасилует или ограбит, едва выйдет на свободу. А хорошие люди, попавшие туда… Люди, совершившие ошибку, невинно осуждённые — их это место только ломает и убивает, сынок. В тюрьмах, пожалуй, есть три группы страдальцев. В одну входят все: их страдания — тамошнее питание, считай, рабский труд, условия. В другую входят те, над кем в большей степени, чем над другими издеваются надзиратели. Знаешь, над кем они издеваются обычно больше всего?              — Над политзаключёнными, — тихо говорит Антон, не поднимая взгляда.              — Да… — Ефим Борисович вздыхает тяжело, прикрывая веки. — А есть ещё те, кто страдает больше всего от других заключённых. И обычно это вот такие, как ты. Молодой, судя по звуку шагов, не грузный, добренький. Надеюсь, мне не нужно описывать, что с такими происходит в тюрьмах, чтобы отбить тебе желание искупить грехи именно в этом месте?              — Не надо, — морщится Шаст.              — Побоями, издёвками и отжиманием еды не кончится, сынок. Оно тебе не надо.              — И как тогда? Неужели единственное, что мне остаётся, — это проработать принятие и уйти в буддизм? — с горькой усмешкой взмахивает ладонью Антон. — Одного лишь принятия с пониманием того, что я «ошибся», мне недостаточно.              — Так кажется, потому что тебя грызёт совесть. Всё в нашей голове, Антон. И мы можем убедить голову думать так или иначе.              — Это самообман.              — Нет, это и есть принятие, от которого ты бежишь. У тебя диссонанс от того, что было в твоём прошлом, с тем, какой ты сейчас. Будто не можешь поверить в то, что теперешний ты когда-то мог пойти на нечто такое, что навредило кому-то. Будто тебе приходится мучиться из-за поступков кого-то другого. Надо признать, что да, это сделал я, это было неправильно, это было ошибкой, но это решение принял я. В силу недостатка опыта, мозгов или чего-то ещё, но это сделал я.              — Но я исправился и обещаю, что больше так не буду? — быстро промаргиваясь от лезущих на глаза слёз, фыркает раздражённо Антон.              — Антон, — почему-то в интонации Ефима Борисовича послышался голос Арсения, от этого бегут мурашки по спине. — Давай поговорим открыто.              — Мне проще, когда догадываются, а я говорю «да» или «нет».              — Мы не будем играть в угадайку. У меня есть кусочек картинки. Тебя мучает совесть за то, что когда-то ты позволил себе жестокость по отношению к людям. И явно из личной выгоды. Эти люди пострадали из-за тебя, но до смерти не дошло. Несмотря на то, что тебе это было противно, ты продолжал это делать. Отсюда два вывода: была причина и притравка для успокоения совести. Причина явно в личной выгоде, скорее всего в деньгах, которые ты получал за это. И эти деньги явно были нужны для чего-то. Это первое, что стоит рассказать. Для чего так сильно тебе нужны были деньги.              — Для семьи, — честно и открыто говорит Антон. — Дедушка был болен, на его лечение, содержание, лекарства уходило безумно много денег. Ещё до похорон мама влезла в кредит, а знакомых, у которых мы не брали бы в долг, не осталось. А похороны добили финансовое состояние. Бабушка на пенсии, мама была будто в оцепенении, когда после похорон не осталось вообще ни копейки, и я… Я должен был что-то сделать, я должен был их спасти. Должен был вытащить нас всех из этой ямы.              — То есть, уже тогда вот эта мысль про «я должен спасти» существовала в твоей голове, — медленно кивает Ефим. — Выходит, она закрепилась в твоей голове раньше. Ты понимаешь, откуда пришла эта мысль?              «Ты так меня спасаешь, солнышко, без тебя я бы пропала. Ты моё золото, Тош».              — Я… Я почти всё время сидел с дедушкой. Присматривал за ним и бабушкой, пока мама была на работе. Перешёл тогда на домашнее обучение, чтобы присматривать за ними. До этого мы не были дружной семьёй, но… Когда я был с дедушкой и бабушкой, мама будто… Начала меня замечать, хвалила, больше со мной говорила. Раньше такого не было. Я не виню её, — спешит сказать Антон, — она тащила на себе нас всех, работала не на одной работе, была дико уставшей. У неё просто не было сил и времени на то, чтобы уделять внимание ещё и мне. Но я взял на себя дедушку с бабушкой, помощь им и…              Дальше говорить не получается, челюсть сжимает спазмом, пальцы давят на уголки зажмуренных глаз сильнее. Не выходит. Ничего у него не выходит: ни говорить, ни успокоиться, ни выровнять дыхание.              — Не сжимай зубы, Антон, расслабь жевательную мышцу, дыши.              Антон старается, расслабляет челюсть, но от этого начинает дрожать губа. В теле будто нет сил держать голову, Антон подтягивается на край дивана, упирается локтями в стол, подпирает лоб ладонями. Звук стукнувшей по дереву стола слезы вырывает из оцепения.              — Я так ненавидел это всё. Мне было четырнадцать, я хотел играть с пацанами в футбол во дворе, бегать за девчонками, ходить в кино, а не… Но я не мог её подвести, а потом подсел на эту похвалу как на какой-то наркотик, потому что… потому что не помню, чтобы она была ко мне когда-то добрее и внимательнее, чем в те моменты, когда благодарила за помощь. Только это стало важно, её похвала, эта помощь, приёмы лекарств.              Дыхание совсем сбивается. Антон сгорбливается всё сильнее, зарываясь руками в волосы на затылке. Он не может на это жаловаться, он должен был это всё делать, он должен был.              — Я был там как в клетке, — вырывается болезненно и почти зло. — Уборка, готовка, лекарства, лекарства, лекарства, уборка, а потом её усталая улыбка, когда она возвращалась после второй смены. Одна мамина благодарность — и я был готов шагнуть в новый день, где всё это шло по кругу. Бесконечно… Но даже так… Я и мысли из разряда «вот бы побыстрее они умерли» себе не позволял, я действительно за них беспокоился, и в один момент это так иссушило, что я перестал чувствовать хоть что-то. Я так устал… Когда мама сказала, что после дедушкиных похорон у нас не осталось денег, я сказал, что найду работу. Я ничего не чувствовал. Правильно, неправильно — всё перемешалось, мне было плевать. Сожаление, совесть — всё атрофировалось. Мне было плевать, как получить деньги. Лишь бы не напрягаться, потому что… Я уже был без сил.              Антон даёт себе передышку. Нос совсем забит, а сухую кожу щёк щиплет из-за соли слёз. Дрожь в руках стала такой привычной, что игнорируется. На столе уже целая лужа.              — На столе должен быть графин с водой и стаканы, налей себе, сынок, выпей стакан.              Антон делает размеренный вдох и выдох, наливает себе трясущимися руками стакан воды, пьёт гулко из-за заложенного носа.              — Мне очень жаль, Антон. Жизнь иногда складывается не лучшим образом… Все нынче говорят о детских травмах, но почему-то недооценивают травмы, полученные в подростковом возрасте, а это тоже очень влияет на жизнь взрослого человека. Я сочувствую твоей утрате, сочувствую тому, что тебе пришлось пережить, с чем тебе пришлось не просто столкнуться, а справляться. Ты был в том возрасте, когда хотелось заботы и внимания к тебе, но пришлось дарить это другим. А капельку внимания от самого близкого тебе человека ты получал только как награду за эту помощь…              — Я не виню маму, иначе просто не получалось, — с силой жмурясь, качает головой Антон.              — Я тоже не виню твою маму, Антон. Я лишь говорю, что в тебе сформировало мысль, убеждение, согласно которому ты до сих пор так рвёшься помочь, даже спасти тех, кто рядом. Если только за это тебя хвалили и уделяли внимание, значит, в этом и есть твоя ценность — так посчитала твоя психика. Подростковая и детская психика довольно просто формирует законы, как дрессировка у животных, только вот выводить из себя эту дрессировку потом отнюдь не просто. Сейчас твоё внимание сфокусировано на том, на чём ты сам его сузил. Но ты ведь прекрасно знаешь, что это не единственное, что есть. Я уверен, что ты сможешь вспомнить, как тебя хвалили или благодарили не за помощь, не за спасение в какой-то критичной ситуации. Давай. Попробуй перечислить.              — Я всё понимаю, конечно, помощь другим — это не всё, что я делаю, но…              — А значит, в этом не единственная твоя ценность. И никаких «но». Антон, постарайся сейчас назвать мне десять случаев, когда что-то сделанное тобой или в тебе, не считая твоих героичных приходов на помощь, хвалили. Давай, я считаю.              Антон качает обессиленно головой, сейчас ничего не идёт на ум, в башке вата.              — Попробуй вспомнить случаи, привязывая их к людям. Вот Арсений, например. Или кто-то из твоих коллег.              — Мои фотографии всегда хвалят, мои статьи, мою обложку и иллюстрации.              — Хорошо, — кивает Ефим, загнув четыре пальца из десяти.              — Клиенты хвалят за фотосессии.              — Фотографии уже были.              — Когда я пошёл наперекор страху попытаться, когда залез на скользкую детскую площадку, Арс похвалил меня.              — Борьба со страхом, — загибая пятый палец, улыбается Ефим Борисович.              — Это уже совсем мелочи, но за последние две недели я часто готовил нам с Арсом ужин, он хвалил мою стряпню.              — Любишь готовить?              — Если честно, да, это освобождает от мыслей, — неловко пожимает плечами Антон.              — И прям вкусно получается?              — Прям вкусно, — прыскает со смеху, булькая носом, Антон.              — Выходит, ты у нас ещё и кулинар, — с улыбкой тянет Ефим Борисович, загибая шестой палец.              Почему-то от этого у Антона сдавливает сердце и рвётся новый поток слёз. Шаст спешит прикрыть рот ладонями, чтобы заглушить рваный вздох, спрятать свою реакцию от чужого слуха, но нос забит, вдохнуть не получается, вздыхает в итоге ещё громче.              — Не закрывайся, Антон, нам нужно ещё четыре пальца загнуть, у тебя отлично получается.              — Серёжа хвалил меня за успехи в моём сражении против любви прибегать к бутылке.              — Борьба с зависимостью.              — Мне ничего в голову не идёт больше, так что докину до кучи то, что Арс хвалил мои волосы, лицо и ноги.              — Так ты ещё и красавец? — по-доброму усмехается Ефим Борисович, упираясь локтями в стол. — Жаль, не могу увидеть своими глазами. Я бы посмотрел: красавец, кулинар, фотограф, писатель, художник, а ещё и с сильными моральными качествами, добрый человек.              Антон задирает голову к потолку, стараясь дышать беззвучно. Изнутри что-то рвёт, сопротивляется, дрожит, огрызаясь на каждый комплимент едким «я не такой». Это что-то заняло собой всё место и не впускает ничего другого.              — Судя по тому, как тебе больно, эта дрянь занимает чертовски много места, да? — хмыкает Ефим, переключая на себя всё внимание Антона в момент. — Ничего, Антон, вытянем это из тебя.              — Щипцами для зубов? — снова булькает носом Шаст.              — Это почему такая мысль???              — У меня друг по первому образованию дантист, он вечно меня щипцами для зубов пугает. Но он хороший!              — У тебя, видать, все хорошие, а главного «хорошего» в упор не видишь.              — Намекаете на меня типа, да?              — Ага. Типа, — смешливо повторяет Ефим Борисович. — Нам нужно с тобой почаще встречаться, сынок, нужно работать.              — Послезавтра я улетаю с Арсом по работе. Во Францию. На две недели…              — Я знаю, — кивает Ефим. — Ничего страшного, ещё две недели пролетят быстро, дождусь тебя. А пока вот, что мы с тобой решим. Есть человек, который пострадал раньше людей, которые как-то пострадали от тебя, Антон. И этот человек — четырнадцатилетний ты. Для начала давай получим что-то вроде прощения у него.              — Что? Как?.. Я не хочу в гипноз.              — Не надо в гипноз, — качает головой Ефим Борисович, посмеиваясь. — Просто дадим тебе то, чего хотелось тогда.              — Девчонок, футбола и кино?              — Развлечений, свободы. Ты едешь с человеком, в которого влюблён, во Францию, страну любви. Должен ли я продолжать?              — Мы договорились, что ничего не будет, пока Арс не разберётся со своим заблуждением.              — И кто это предложил? А, дай-ка я угадаю, конечно, ты. Слушай, Антон, вертись, как хочешь, а от этого путешествия ты должен получить подростковое удовольствие.              — Какое-то мерзкое словосочетание…              — А в голове ни единой приличной мысли. Сходите в парк аттракционов, погуляйте у воды, хихикайте и краснейте как подростки, я такое всякое имел в виду.              — А-а-а, в этом смысле… В этом я могу. Да и во время пребывания там я правда буду с Арсом не взрослым себя чувствовать, я с билетами и французским лажу, как снег с огнём.              — Работа работой, а ты получи от этой поездки удовольствие, Антон. Уверен, ты это заслужил.              — Я боюсь, что встречу там… своего куратора. Он уехал именно туда.              — Показать, что теперешний ты выше такой работы, тоже было бы для тебя терапевтически полезно…              Снова Антон засиживается за разговорами с Ефимом Борисовичем до самого вечера. Время с ним пролетает совсем незаметно.              По возвращении домой, приняв душ, сразу чапает к Арсению. Тот смотрит взволнованно, но ничего не спрашивает, только открывает объятия, когда Антон обессиленно заваливается к нему в кровать. Кажется, за эти две недели это стало привычкой…              В обед воскресенья Арсений просит перепроверить все собранные вещи. Антон и сам проверяет, поддаваясь своей тревожности, взял ли он фотик, ноут и все зарядки, раз десять. Паспорт свой он уже отдал Арсению.              Дима со Стасом подвозят их до аэропорта, провожают, желают удачи. Все эти проводы ещё больше поднимают нервы…              — Самое стрессовое на сегодня позади, — успокаивающе улыбается Арсений, когда они усаживаются на свои места в самолёте. — Три с половиной часа отдыхаем, а потом положись на меня.              — А просто положиться на вас можно?              — В смысле?              — Голову положить на тебя можно, чтобы поспать? — прыскает со смеху Антон.              — Вообще-то ты всегда умудряешься во сне скатиться на меня, — показательно закатывает глаза Арсений. — А так… Ладно, так уж и быть разрешаю.              — Спасибо, — улыбается довольно. — Во сколько мы будем во Франсэ?              — В пол восьмого по их местному времени.              — А какая разбежка в часовых поясах?              — Всего час, Антон.              — А вот как это работает? Мы летим три с половиной часа. Вылетаем в пять. Но приземляемся в семь тридцать. Но летели мы три с половиной часа. Мы переместились во времени, сохранили час жизни? У меня сейчас голова взорвётся…              — Просто измерение времени в часах — это не больше, чем дроби, где один час — это одна двадцать четвёртая от полного поворота Земли вокруг своей оси. А один месяц — одна двенадцатая от круга вокруг Солнца.              — Ты хотел мне упростить или усложнить?              — Я ничего не хотел, просто говорю, как есть, — пожимает плечами Арсений, пряча за журналом улыбку. — А одни сутки — это двадцать четыре двадцать четвёртых, то есть, единица, то есть, один поворот Земли вокруг себя. И при этом одна триста шестьдесят пятая поворота вокруг Солнца. Но раз в четыре года ведь случается високосной год, в котором на один день больше. А что это значит? Окружность становится шире? Солнце нас почему-то раз в четыре года отталкивает? А, нет, точно, вся эта история с високосным годом из-за того, что в году на самом деле не 365 суток, а 365 целых и сколько-то там десятых. И именно для выравнивания календаря и делают високосный год. Хм, ну календарь есть календарь, а космос — это космос. Сколько на самом деле прошло лет даже за нашу жизнь? Можно ли верить нашей системе времяисчисления?              — Арс. Прошу тебя.              — Да? — выглядывая из-за журнала, тянет Арсений. А в глазах так и читается: пакостничал и не жалеет.              — Давай долетим до Орлеана в тишине.              — Как скажешь, — мурлычет, посмеиваясь.              Пока Антон пытается осознать связь космоса, времени и календарей, он и не замечает, как отвлекается от тревожащих его мыслей. Кажется, в этом и заключался план Арсения.