По Достоевскому
13 апреля 2025 г., 17:02
***
С того момента, как они с Арсением вышли из самолёта, всё смешалось в голове Антона в какую-то тревожно липкую кучу. Гул речи на другом языке, незнакомая местность, даже стиль этой местности. Тряска в руках во время обычного получения багажа. Голос успокаивающего его Арсения звучал будто бы на фоне, где-то далеко, смысл сказанного не доходил, только интонации улавливались. Даже такси здесь другое. Улицы другие: архитектура, вывески, реклама — всё другое. И только с заселением в номер становится немного спокойнее. Комната, просто комната. Но стоит выглянуть одним глазом в окно, снова становится дурно. — Антон, — окликает мягко Арсений, касаясь плеча. Даже от этого вздрагивает, озирается испуганно на Арсения, вышедшего вслед за ним на балкон. — Всё в порядке, — успокаивает он, сжимая мягко ладонь в своих пальцах. Холод его рук приводит немного в чувства. — Что тебя сейчас больше всего беспокоит? — Не знаю… Всё? — нервно усмехается Антон. — Вид очень красивый, в целом тут красиво, но… Блять, не знаю, трясёт. Всё такое чужое. Даже люди выглядят по-другому, как-то по-другому одеваются, лица другие. — Улыбаются, а не ходят с мрачными мордами, — хмыкает понимающе Арсений. — Да уж… Дома, даже если все там с мрачными мордами, мне уютнее. — Насчёт языка не волнуйся, это я полностью беру на себя, мы договаривались. На людей, если они тебя пугают, не смотри. — Не то чтобы пугают, — качает головой Антон. — Просто непривычно это всё. Настолько, что аж дико. Хотя с такими реакциями дикий явно я. Тут можно покурить? Кажется, в Европе какая-то херня с курением только в обозначенных местах. — Я спросил у консьержа, можно, — кивает Арсений на стоящую на балконном столике пепельницу. — Ты покупал с собой сигареты на две недели? Просто тут они намного дороже, как я уже говорил. — Да, спасибо, что предупредил, а то я бы тут обанкротился, — усмехается нервно Антон, быстро закуривая. — Половина чемодана занята сигаретами, я беспокоился, что на таможне это может вызвать вопросы. — Но всё равно взял. — Сигареты же. — Да уж… О, точно, я знаю, чем тебя взбодрить. Если пойдём прямо сейчас, то успеем к ужину. Шведский стол. — Вот с этого стоило начинать, — делая быстро несколько рваных затяжек и туша сигарету, тараторит Антон. — Пошли кушать! — Что по заеданию стресса, Антон? — Ой, блять, давай мне тут поумничай, жрать хочу до смерти. Если из-за тебя не успеем, я тебя сожру. — Ага-а-а, — весело тянет Арсений, выходя вслед за Антоном из номера. Что ж, сытный ужин и правда понижает градус тревожности и повышает настроение. — На курсах по психологии рассказывали об успокоении себя через жрачку, — уже сидя с Арсением в номере, улёгшись головой к нему на ноги, рассказывает Антон. — Это называется оральная фиксация по Фрейду. Когда человек успокаивается, занимая чем-то свой рот или губы: поедание пищи, жевание, даже курение. И выпивку, возможно, тоже отчасти можно сюда отнести. — И с чем это связывал Фрейд? — С недостатком полученной материнской любви в младенческом возрасте, — фыркает Антон, закатывая глаза. — Типа к сиське молока пососать не всегда подпускали, вот ты теперь и тянешь в рот до сих пор лишь бы что, чтобы успокоиться. — Прям лишь бы что? — Давай только без шуток про минет. — Я вообще об этом не думал, Антон, — многозначительно вздёргивая брови, качает головой Арсений. — Но, видимо, думал ты. Что ж, это было твоё право: искать, как себя успокоить. Главное, чтобы человек был надёжным… — Я не успокаивал себя, делая кому-то минет! — Это радует, — язвительно усмехается Арсений, откладывая в сторону телефон, видимо, закончив разбираться с симкой и отписавшись Диме со Стасом о прибытии в отель. — Лично я считаю, что эта теория бредовая, — буркает недовольно Антон. — Про успокаивающую силу минетов? — Про оральную фиксацию по Фрейду! — Ладно. — А если человек от нервов чесаться начинает, то это ему чего в младенческом возрасте не хватило? Своевременной смены пелёнок, чтобы кожа не прела? Ладно, ещё расстройства пищевого поведения могут уходить корнями в младенчество, но курение??? — А что там у РПП? — Ну, у нас была всего одна лекция, из которой я запомнил только пару предложений. Мне не очень интересна эта тема… Но там говорили про то, что непонимание родителя, когда малой просит есть, может стать основой для РПП. Когда вот ты, младенец, ревёшь в голос, потому что у тебя, допустим, жопа чешется, а родитель думает, что тебе жрать охота, и всё пытается, пытается тебе чёт в рот засунуть. А тебе жопа чешется! А они тебя кормят. И это бесит, формирует глубоко подсознательное негативное отношение к еде. А есть обратный случай. Ты хочешь жрать, а родители тебе, блять, что угодно, но только не жрать дают, а точнее, доходят до этого варианта последним. Представь, ты орёшь: «Жрать хочу!», ну, на младенческом это как-то типа «А-а-о-а-о-а-а!». А тебе сначала подгузник проверяют, потом качать начинают, пытаются спать уложить, потом играть с тобой пытаются, потом температуру тебе мерят. А ты малой думаешь: «Суки, блять, изверги, я хочу жрать! Нахуя ты к моей жопе полезла, там чисто, я жрать хочу!!!». — Думаешь, они прям так думают? — со смехом тянет Арсений. — Да стопудово. Ну и пока родитель снизошёл до того, что ты хочешь именно жрать, ты уже настолько возненавидел чувство голода, что потом начинаешь «запасаться» едой, объедаясь, подсознательно боясь того, что когда придёт голод, ты снова не сможешь его утолить. Там ненавидишь еду подсознательно, здесь переедаешь, делая запасы. Возможная основа для анорексии или нервной булимии с младенчества готова. Вот так. — Я никогда об этом не задумывался, но я вообще понятия не имею, чем питался в младенческом возрасте. Ну, то есть, чем меня кормили. — Я в этой теме не разбираюсь, не знаю, чем могли заменять материнское молоко, — тоскливо шепчет Антон, поднимая к лицу Арсения взгляд. — А… До меня только сейчас дошло, почему я тогда так часто болел по бабушкиным рассказам. Молоко даёт детям иммунитет, утрировано говоря. Впрочем, простуда была не самым страшным. Мало того, что мама умерла при родах, я и сам чуть за ней не отправился. — В каком смысле?.. — Ну, я уже упоминал, что роды были тяжёлые, — замкнуто пожимает плечами Арсений. — Кажется, всё так из-за узкого таза или… что-то в этом роде. В общем, я родился буквально с внутричерепной гематомой. — Чего??? — Ну да. Слегка спрессовало мне голову. В общем, это первая запись в моей медкарте. Внутричерепная гематома, три дня с повышенной температурой и внутричерепным давлением. — Это прям пиздец больно? — Я помню тот день, как сейчас… Шаст, ты серьёзно? Мне даже недели не было, я вообще ничего не помню. Откуда мне знать? — Ну затупил, чего ты издеваться начинаешь, — ворчит Антон, обнимая двумя руками за пояс. — Настрадался ты, бедный, с самого рождения. — А ты без проблем родился? — Бля, ну вообще, у меня есть свой прикол… Я родился со сломанной ключицей. Видать, пытался не параллельно, а поперёк туннеля выскочить. — Боже… — Ну, умом я с рождения не отличался, — с отчего-то довольной, широкой улыбкой говорит Антон, глядя на Арсения, прикрывшего лицо ладонью. — Ты сейчас, с этой улыбкой похож на пёсика, — посмеивается тихо Арсений. — Дай почешу за ушком. — Та-а-к, я спать, — вскакивая на ноги, твёрдо говорит Антон. — У нас завтра есть что-то по расписанию? — Нет, завтра — день ассимиляции. — А может, колонизации? — Я бы так не шутил, Антон, — тянет с улыбкой Арсений. — А что? Местные обидятся? — Французы? Скорее колонизируют в отместку Воронеж. Не стоит их недооценивать, Франция была одной из больших европейских империй, как Британская и Испанская. Ей принадлежали колонии по всеми миру: четверть Африки, немаленький кусочек Северной Америки, некоторые земли Ближнего Востока и Азии. — А я думал, Франция только стебать другие империи тем, что они лишились колоний, горазда была. Америка от Великобритании съебалась — Франция уже клепает подарок в виде Статуи Свободы. Бразилия съебалась от Португалии — Франция уже Христа Искупителя на гору тащит. — Поддеть с шиком — что-то вроде части их менталитета, — хмыкает с улыбкой Арсений, пожимая плечами. — Так что да, не шути про колонии. А ещё про Жанну д’Арк! Про что угодно, но только не про Жанну д’Арк. И вообще… Не шути во Франции ни о чём, что касается Франции… — Ты выглядишь так, будто когда-то пиздец как погорел на этом. — Даже не представляешь, — качая головой и жмурясь, тяжело вздыхает Арсений. — В странах СНГ как-то получше с самоиронией, если честно… Ладно, уже, — Арсений зевает протяжно, прикрывая ладонью губы. — Спать надо. Ай, нос как резко зачесался. — Мне в детстве говорили, что это к тому, что скоро в нос получишь. — А я слышал, что, мол, выпить надо… А кто тебе так говорил? — Друг, — усмехается весело Антон. — Надеюсь, в нос не получишь. А вот выпить… — Антон. — Я хотел предложить чай. В гостиной есть электрочайник и чайные пакетики. Выпьем чая — будем лучше спать. — Ты тогда заваривай, а я схожу за шоколадными батончиками, в коридоре был торговый автомат. — Может, лучше вместе пойдём? Не хочу оставаться один в номере. — Даже на две минуты? Ладно, — вздыхает Арсений, — не надо строить эти щенячьи глазки. Пошли. С Арсением действительно удаётся быстро успокаиваться или отвлекаться. После чая с батончиками и душа сразу укладываются спать по своим кроватям. Отрубаются почти что по щелчку, стоит только голове коснуться подушки. С утра занимаются распаковкой вещей в шкафы у кроватей. По номеру теперь тут и там валяются какие-то вещи вроде очков, кепок, чехлов от техники, зарядок. Это всё не в бардаке, но из-за того, что лежит на видимых местах, появляется какая-то иллюзия обжитости. Антону становится ещё немного спокойнее. После обеда идут бродить по окрестностям. Получается отвлечься от волнения на фотографии. Арсений читает ему названия улиц и достопримечательностей на французском, Антон, конечно, не запоминает. Просто любуется Орлеанским костёлом, старыми улицами, будто срисованными со сказки. — Вот, кстати, дом Жанны д’Арк, — указывая на гораздо более старый дом средь улицы, кивает Арсений. — «Кстати»??? «Кстати», Арс? — Что??? — Нельзя представлять дом настолько яркой исторической личности со словом «кстати» и лицом типа «да я сам та ещё Жанна д’Арк, то же мне необычно, ебать»! — Я был здесь много раз, я уже привык, — ворчит Арсений. — И вообще, это дом, в котором она жила лишь какое-то время, засев здесь во время осады Орлеана. — Ах ну да, это всё меняет, хуйня какая-то, а не достопримечательность, — язвительно фыркает Антон, дразня Арсения. — Ты, что ли, ярый фанат д’Арк? Или дело в том, что у кого-то детский восторг от мысли, что он на том самом месте, где сто лет назад ступали великие ноги? — А у тебя нет такого? Нет ахуя от того, что ты можешь прикоснуться к стене, за которой скрывалась Она??? — Не знаю, — пожимает плечами Арсений. — Мало ли, кто ещё, а стены мог трогать какой-нибудь орлеанский бездомный, так что лапать стены с мыслью о единении с Жанной д’Арк я бы не стал. — Зануда и ворчун, — тянет с улыбкой Антон. — Я просто мыслю рационально. — А вот, если бы тебе дали потрогать сохранившуюся копну срезанных у неё волос… — Фу! — Понятно, — смеётся в голос Шаст. — Туда можно зайти? — Ну да, это теперь музей, — пожимает плечами Арсений. — Выглядишь не очень заинтересованным, — подмечает Антон. — Уже был там? — Ну, если честно, я просто не любитель музеев, Антон… — А вот это было неожиданно. В моём каноничном видении тебя ты прям любитель музеев. — Не моя проблема, что ты сам себе что-то напредставлял, — буркает недовольно Арсений. — Мне интересно узнавать историю и, конечно, музей музею рознь, но я подметил как-то… В общем, даже если музейная выставка была интересной, я всё равно, всегда, возвращаюсь с них никакой. Они будто не заряжают, не вдохновляют, а наоборот, иссушают меня до дна. — Ну… Ты получаешь много новой информации. Логично, что мозг устаёт. Да и ноги — ходить. — Ноги уж точно не устают, а мозг у меня поглощает новую информацию регулярно, как я и сказал, мне интересно изучать историю. Но музеи… Что-то с ними не так. — Твоё антиместо силы? — умильно улыбается Антон, разглядывая Арсения, который чуть-чуть разрядился, кажется, от одного только разговора про музеи. — Лучше и не скажешь, — усмехается тихо в ответ. — Но если ты хочешь взглянуть, я схожу с тобой. Или подожду тебя у входа. — Да не надо. Я на самом деле тоже не любитель прям музеев. Если честно, — переходя на шёпот, тянет Антон, — я не верю, что половина экспонатов реальна. — В смысле? — Ну вот лежит какая-то хуйня за стеклом, на табличке написано, что это ложка, которой три тыщи лет. Ну и как-то… Не верится. Может, это у меня мышление слишком узкое или… Вообще, я, видимо, больше конспиролог. — О боже, лучше сверни эту тему, — закатывая глаза, выставляет ладонь вперёд Арсений. — Прости, конечно, но мне интереснее думать о том, что пирамиды построили инопланетяне! И вообще, знаешь, сколько в Египте сакрального? А ещё теория о том, что мы второе поколение людей! — Второе поколение? — стараясь звучать безразлично, переспрашивает Арсений. Антон видит любопытную искорку в его глазах. — Да, на самом деле до нашего первобытного строя произошла какая-то глобальная катастрофа, которая снесла цивилизацию людей первого поколения. И Египет с Атлантидой были частью этой цивилизации. Пирамиды со Сфинксом — всё, что уцелело после катастрофы и осталось у нас. — Сказки, Антон, — как-то снисходительно улыбается Арсений. — Уж как по мне, это куда более сложная и интересная теория, чем научное объяснение того, как египтяне строили пирамиды. — Ага, — хмыкает с едва скрываемой насмешкой Арсений. — Дай-ка угадаю твой любимый канал на ТВ. — Не смей. — Как-то там… Как же его… — Не смей, Арс. — А, Рен-ТВ, точно! — Нет, ну, сам напросился, — фыркает Антон, приближаясь к Арсению в один шаг. Ловит его и начинает щекотать рёбра до тех пор, пока извивающийся, визжащий совсем не по-взрослому Арсений не заряжает случайно, пытаясь выкрутиться из хватки, локтем в солнечное сплетение. — Прости-прости-прости, — тараторит Арс, сжимая плечи сложившегося пополам Антона. — Я не хотел, я случайно. — Нормально, нормально, — глубоко вдыхая, качает головой Антон. И срывается на смех. — Сумасшедший, — удивлённо и одновременно недовольно буркает Арсений. — Не играйся так, а то я могу и нос случайно сломать. — Повезло, что не сломал ребро, — смеясь, качает головой Антон. — Арс, своди меня в какой-нибудь парк. Хочу к зелени. — Хорошо, — мягко улыбается Арсений. — Тут недалеко есть сад имени Жака Буше. В тему. — Почему? Кто это? — Французский учёный, стоявший у истоков археологии, — с мягкой улыбкой пожимает плечами Арсений. — Расскажешь в саду о своём желании верить в конспирологию. — А там, что, призрак этого Жака водится? — Скажи ещё, что в привидений веришь. — Вот чья бы корова мычала, Арс… — Я не верю в привидений! — Ага, только в вестников смерти, — хмыкает Антон. — Пошли-ка в сад, Антон. Пожалуй, там я тебя и оставлю. — Прошу прощения, буду послушной паинькой. — Как много слов на «п», — усмехается тихо Арсений. — Идём, — беря Антона под локоть, улыбается, ведёт вниз по улице, в сторону сада. — Мне вспомнилась игра, которой мы развлекали себя во время гастролей с театром. Надо было общаться только на выбранную букву. — Жуть какая. Такие игры не для меня однозначно. — С учётом того, как ты тупишь, когда надо назвать слова на конкретную букву? Это уж точно, Шаст. — Ой, отстань. Будто бы сам смог прям одними словами на ту же «п» общаться так, чтобы был адекватный диалог, а не набор слов. — Пойдём путешествовать по позеленённой площади, придурок. — Чё ты обзывае… Ебать, ты реально можешь говорить на одну букву вот так??? — По правилам, правдиво пересказывая, проигрывал последним. — Бля, как прикольно, — расплываясь в улыбке, тянет Антон. — Прикольно, — кивает деловито, чуть улыбаясь, Арсений, выбивая из Антона смешок. — А на другую букву? Давай на «к». — Когда красота кустов кульминационно канет, куда качнёмся кушать? — Не, формулировки получаются всё равно слишком странными, — посмеивается Антон. — Качнёмся кушать в отель. Шведский стол, Арс. — Как капризно. — Ой всё, завязывай. — Как категорично. — Арс-с-с. — Ладно-ладно, — посмеивается Арсений. — Но теперь веришь, что я выигрывал? — Я и не сомневался в тебе, я сомневался в адекватности игры. Красота кустов канула не к обеду. Хоть сад совсем маленький, но на пребывания в нём, на рассматривание зелени, которую Антон у них не видел, да и вообще в жизни не видел, на посиделки под кронами лип уходит оставшееся время до вечера. Сад сам по себе небольшой, но в нём уместилось немало зелени, которую Антон фотографирует. А ещё Павильон Кола-де-Франс — маленькая, старинная башенка посреди сада, исторический памятник. — Этой постройке уже больше пяти столетий, — смотря на падающий на стены постройки мягкий свет зажёгшихся оранжевых фонарей у павильона, говорит Арсений. — Пять. Столетий. Даже не верится. Это одна из немногих построек, уцелевших во время бомбёжек в 40-ых. — Францию тоже бомбили? — Как и всю Европу, Антон, — тяжело вздыхает Арсений. — Как же меня напрягает этот момент… — То, что Европу бомбили? — удивлённо вскидывает брови Шаст. — То, что Россия внутри Мировой войны всё равно умудрилась обособить себя от всего мира. Великая Отечественная… Ну да, проще говорить о подвигах, чем о том, что всё началось из-за попытки Союза с Германией захватить Польшу. Почему я вообще об этом начал? — резко хмурится Арсений. — Ах да, это была Мировая война, Антон. Пострадали не только страны Союза. Европу бомбили, Франция, Великобритания… Пострадали не меньше Союза, а если уж взять в учёт разность размера территорий… Сколько процентов от территорий, допустим, России пострадало? Это ничто рядом со стёртыми почти до пепла целыми государствами. И хорошо, если рядом находились соседи, готовые помочь встать на ноги после всего этого безвозмездно, но такая история была разве что у Швейцарии и Лихтенштейна. Прости, меня заносит. — Ничего, Арс, мне интересно, — искренне говорит шёпотом Антон. — Я больше почему-то сфокусирован на истории других войн. — Вроде Афгана? Меня очень удивили твои знания об этой войне… — Афган и Ирак, да, считай, это две мои Римские империи. Почему-то я ловлю фикс на вот таких войнах. Когда идут в другую страну, чтобы помочь, говоря, что герои, но по факту… Становятся ещё хуже изначальных угнетателей. То, что делали солдаты Штатов на территории Ирака, то, что делали солдаты на территории Афганистана… Многие из них стали такими же террористами. — Может, в тебе это так откликается, потому что история кажется тёмным зеркалом твоего личного. — Не понял сейчас, — хмурится Антон. — Хвататься за то, чтобы спасти кого-то, но в итоге делать ещё хуже… Разве не так звучали твои переживания касательно помощи мне, когда тебя понесло? — Я не думал об этом, — удивлённо хлопает глазами Антон. — Стать монстром, спасая кого-то… Антон, ты правда не понял, почему словил фокус именно на этих войнах? Антон моргает учащённо, пытаясь вдохнуть поглубже, чтобы избавиться от вставшего в груди болезненного, тяжёлого кома. Он и правда никогда не проводил параллелей с собой, не задумывался о том, почему именно эти кусочки мировой истории так остро им воспринимаются, так тянут его мысли к себе. А Арсений понял это так легко… Со стороны, наверное, видней. — В таком случае, тебе больше откликается история мировых войн из-за твоей глобальной ответственности за всё вокруг тебя? — Видимо, так, — легко соглашается Арсений, неуютно пожимая плечами. — Я тоже об этом не задумывался… Думаю, нам всем, всем людям, стоит однажды проанализировать область своих интересов, чтобы понять, что мы в этом ищем. Составить собственный психологический портрет каждому будет полезно. — Да уж… — Пойдём уже, а то темнеет, боюсь, можем не успеть к ужину. — Успеем, — твёрдо говорит Антон, вскакивая с лавки. К ужину они правда успевают. После него, сидя уже в номере, Арсений созванивается со Стасом, а потом с Димой. Они не говорят о каких-то мелочах, о том, что с Антоном сегодня делали. Этот разговор — сухой отчёт от Арсения, мол, у них всё в порядке. И не больше. — Тебе не кажется, что стоило попытаться сблизиться с, ну, хотя бы Димой? — нерешительно предлагает Антон. — Не хочу, чтобы ты ограничился только мной в общении, Арс. Я уже это говорил. — А я говорил, что, пока не буду на сто процентов уверен, что… Ладно, Шаст, на самом деле я хочу, но я понятия не имею, как. — В смысле?.. — Мне правда интересен Дима как человек. И Серёжа… И если второй сам проявляет инициативу, и мне остаётся только открываться ему, то вот с Димой… Это странно, я чувствую, что он мой человек, но я не знаю, как начать с ним общение на нерабочую тему так, чтобы это не было странно. — Арс, — тянет Антон с улыбкой, — ну ты чего? Ты же знаешь Поза, он не против поболтать с тобой. — Он всегда был ко мне внимательным, — тяжело вздыхает Арсений, прикрывая ладонью глаза. — И я благодарен ему за многое в том, что касается работы, организации поездок. И он действительно поддерживал, когда я жаловался в чём-то на тебя… — Ты ябедничал на меня Позу? — Ну да… Откуда он, по-твоему, знает о твоих пьяных дебошах? — Я думал, ты жалуешься Стасу, а дальше уже просто слух расходится… — Нет, Стас для меня исключительно руководитель. Руководитель, при котором я не должен показывать, что у нас в работе с тобой есть какие-то проблемы, которые могут повлиять на качество материала, на рабочий процесс. А с Димой… Не знаю, как так вышло, стоило нам остаться наедине, стоило ему спросить, всё ли нормально прошло, я вываливал ему всё, что… Почему-то я чувствовал, что могу рассказать ему всё о том, что думаю насчёт тебя. Ну, может, не всё, — смущённо запинается Арсений. — Мои жалобы на тебя звучали как-то смешано, как ты тогда сказал: не понятно, похвалил я тебя или поругал. — Ну, я пожёстче сказал… — Я без мата, — качает головой Арсений. — Я говорил, мол, он же такой талантливый, способный, но он себя губит: выпивкой, курением, попытками лезть в моё личное. Наверное, я ставил на то, что вы с Димой близки, наверное, я рассчитывал на то, что он поговорит с тобой, образумит. Но ты не собирался бросать курить, продолжал пить и лезть в моё личное… А я продолжил жаловаться Диме. Может, я делал это, чтобы выпустить пар. — А на меня выпускал недостаточно? — хмыкает Антон, припоминая все замечания и колкости отстранённого, будто вечно безэмоционального Арсения. — Я говорил тебе и о курении, и о выпивке, но ты меня не слушал. Не мог же я тебе же на это жаловаться. Нелепо, — тяжело вздыхает Арсений, откидывая голову на спинку дивана. — Знаешь, иногда Дима мог начать говорить со мной о чём-то отвлечённом… То ли пытался успокоить, отвлечь, то ли хотел узнать меня как человека. Не знаю. Но, как правило, всё заканчивалось, не начавшись. Один раз он попытался со мной обсудить футбол, но я не слежу за этим, ни черта не понимаю. Сказал, что мне это неинтересно. Второй раз он начал говорить что-то про свою жену, про планирование ребёнка и… — Арсений резко сжимает челюсть, зажмуривая глаза. — Арс? Ты чего? — Я ему нагрубил. Но не так, как обычно, не для того, чтобы держать дистанцию. Он задел тогда очень больное… Знаешь, с моей историей видеть счастливый брак, видеть, как мужчина мечтает о ребёнке, начинает говорить, как он будет по-нормальному проводить с ним время… Меня это так задело, Антон. Так глупо… Дима ведь вообще был ни при чём, он просто строит свою семью, как нормальный человек. А мне стало так завистно и больно от понимания того, что у кого-то будет вот такая семья, полная, с таким отцом, как Дима… Я… Как же глупо, — резко качает головой Арсений. — Я сказал ему, чтобы он обсуждал подобное со своей женой и друзьями, чтобы не втягивал меня в это, сказал, что мне всё равно на его личную жизнь. Он только извинился. И больше никогда не пытался вести со мной разговоры, не касающиеся работы. Дима никогда это не упоминал. Всё-таки что-то остаётся неизменным, например, молчаливое хранение Позом чужих тайн, разговоров, эмоциональных выплесков. Во многом за это Антон Диму и любит, доверяет ему до высшей степени. — Он об этом не рассказывал, — тихо говорит Антон, приобнимая успокаивающе за плечи. Арсений приваливается к нему боком, утыкается виском в плечо. — Поз вообще ничего такого никогда не пересказывает, если честно. Мне кажется, первое образование, медицинское, построило в нём хранение будто бы врачебной тайны. Уверен, он не обижается на тебя, Арс. — Как же… Кто угодно бы обиделся на такое. — Но я уверен, что Поз понял причину твоей реакции. Может, он не знает наверняка, ведь ты никому ничего не рассказывал. Но он точно всё понял… Он всегда всё понимает, — грустно улыбается Антон. — Может, он не пытался обсуждать с тобой ничего личного, но обиды на тебя не держит. Он заботится о тебе, знаешь? Ваши случаи чем-то похожи, но вы выстроили противоположные пути избегания боли. — О чём ты? — Поз в детстве… Он потерял сестру, Арс. Начал жить за двоих, пытался достичь всего, чего она могла бы достичь, будто пытался компенсировать. Боясь того, что с окружающими может что-то случиться, ты изолировался, а он, наоборот, начал заботиться о каждом. Не так навязчиво, как я, — хмыкает грустно Антон. — Но он всегда наблюдает за тем, чтобы все в его окружении были здоровы, чтобы не переутомлялись. Когда я только пришёл в издательство, я очень сильно ленился, и… Это ведь Поз приставил меня к тебе в напарники. И меня так раздражало то, как ты бегаешь с работой, словно в жопу ужаленный. Но при этом я тогда думал: ради бога, хочет работать, пусть работает, мне меньше делать придётся. Но Поз не дал тебе на шею сесть, — тихо смеётся Антон, покачивая головой. — Он поставил меня к тебе, потому что на меня-то он мог насесть, а через меня уже избавить от части нагрузки тебя. Он не говорил это напрямую, но я чувствовал, я слышал в мимолётных фразах именно заботу о тебе. Волнение о тебе, о твоём здоровье. Арсений чуть отстраняется, укладывается головой к Антону на ноги, поджимая колени к груди. От этой смены положения Арса в пространстве расплывается тепло в груди. Не задумываясь, Антон гладит по волосам, рассматривая лицо Арсения: думает о чём-то, кусая губы. — Он тоже очень хороший, — с тихим вздохом шепчет Арсений, прикрывая глаза. — Очень хороший, — откликается эхом Антон. — Я бы хотел встретить его раньше. Мне кажется, он от многого смог бы меня уберечь своим умом, — грустно усмехается Антон. — Я бы, не задумываясь, умер за него, закрыл бы спиной, чтобы спасти. — Хорошо, что никто не покушается на его жизнь, — улыбается Арсений. — И тебе не придётся жертвовать своей жизнью для его спасения. Несмотря на всё, что было… Сейчас ты самый дорогой мне человек, Антон. Береги себя, пожалуйста. Прерывистого вздоха от этого признания сдержать не получается. Но Антон молчит, не прерывает интимную тишину, повисшую после важных слов. Только продолжает гладить немного ластящегося к руке Арсения по волосам. Через полчаса, проведённого в приятной тишине и покое, всё-таки собираются спать. Завтра сложный день. Антон волнуется, это, конечно, сразу же замечается Арсением, который тут же старается успокоить. Говорит, что ничем, кроме места, завтрашняя работа не отличается от того, как они работали в России. Почему-то это не очень успокаивает, всё равно что-то тревожно, медленно переворачивается в животе от мыслей о завтрашнем дне. Мысли о кураторе, который должен быть в Орлеане, не придают оптимизма. Второй день, как они в Орлеане. Кажется, что, если и есть у куратора какая-то возможность, какие-то связи, чтобы узнать о том, что кто-то из его бывших людей здесь, то выйти на контакт с Антоном он должен в ближайшие дни. От этого тревожного ожидания становится хуже. Антон уже начинает думать, что предпочёл, чтобы эта встреча уже случилась и закончилась. Ожидание с неуверенностью того, случится ли это вообще, изматывает. Ефим Борисович сказал, что Антону было бы полезно встретиться с бывшим куратором для понимания того, что за человек сам Антон. Как там было… Тварь ли я дрожащая или право имею? И пусть Достоевского Антон терпеть не может, а его цитата всё вертится в голове до полуночи. Никак не получается уснуть. Антон уже думает, что ему стоит самому выйти на связь с прежним куратором. Встретиться. Расставить все точки над «i». Или это будет глупостью? Безответственной глупостью, неоправданным риском для утешения своей совести? Антон не знает. Кажется, сегодня уснуть не получится. Выходит на балкон курить, листает чаты в телеграме, пытаясь понять, кому хочет написать. Выбор зависит от того, на что он сейчас больше настроен, а сам пока и этого не понимает. Диме — если хочет поговорить напрямую о том, что беспокоит, если хочет, чтобы вправили мозги. Серёже — если предпочтёт отвлечься на прогресс Арсения. Ефиму Борисовичу позвонить, если хочет разложить все мысли по полочкам, чтобы самостоятельно принять решение. Написать кому-то вроде Журавля или Зайца — если хочет забить на все угрызения совести и потрындеть ни о чём, отвлекая мысли на постороннее. Пока Антон решает, кому написать или позвонить, к нему приходит понимание, что уже слишком поздно. У них тут час, а значит, у своих уже два, другой часовой пояс всё-таки. Тревожить кого-то в такое время со своими переживаниями… «Не спится?», — высвечивается пришедшее только что сообщение. Ну да… Поздно, не поздно, а в любое время есть тот, кто может не спать из-за своей бесконечной бессонницы. — Привет, Поз, — грустно улыбается Антон, когда Дима отвечает на звонок через телеграм. — Привет, чего не спишь? — с усталой улыбкой, которая видится отчётливо перед глазами, интересуется Дима. — Мысли заебали… — Понимаю, — тяжело вздыхает Дима. — Можем поныть друг другу в надежде на то, что от этого чутка полегчает и сон соизволит к нам прийти. — У меня бессонницы очень редко, но я не вывожу это состояние. Вообще не понимаю, как ты можешь, блять, с этим жить. — Я бы сказал, что к этому привыкаешь, но… Пиздёж. Как нельзя привыкнуть к боли, к болезни, чтобы перестать их чувствовать, так и к бессонницам. — Хроническая бессонница — заболевание, Дим. — Нет, это скорее симптом, а не диагноз. Не хочу в классификацию, Шаст. Я что-то… устал. Поговори со мной о чём-то другом, — от этой просьбы, от интонации у Антона щиплет глаза. Дима — один из постоянных клиентов его болезненного сострадания, его эмпатии. — Расскажи, чё видел сегодня. — Мы гуляли по улице рядом с отелем, э, я уже не помню, как она произносится. Тут сложные названия, — затягиваясь, бормочет Антон. — Тут дом Жанны д’Арк, представляешь? — Я знал, что он там есть, но как-то не срастил, что вы будете рядом с ним, — немного оживая, говорит Дима. — И как он? Были внутри? — Не, внутрь не заходили, оказывается, мы оба не фанаты музеев. А снаружи, ну… Дом. Только такой, знаешь, старый, из потемневшего дерева, такой типа средневековый как будто даже. Я пришлю тебе фотки с разведки. — Хорошо, — посмеивается Дима. От звука его смеха, от улыбки в голосе Антону становится сразу намного легче. Вызывать у Поза тёплые чувства — отдельный вид лекарств в его ментальной аптечке. — Ещё мы были в саду, э, бля, забыл имя, какой-то Жак, вроде. Но это не его сад, просто назван в его честь. Сад относится к владениям какого-то Франса, там, короче, башенка стоит, которой больше пяти веков. Арс сказал, что это предположительно было архивом или сокровищницей этого чела. — Как хорошо, что ты не гид, Шаст. А твоя память на имена и пересказ истории, — многозначительно тянет Дима. — Ой, иди ты. Для меня эти имена с названиями слишком сложные. Басур-р-рманские! — Придурок, — смеётся почти беззвучно Дима. — Арса не обижаешь там? Всё в порядке у вас? — Всё хорошо, — в улыбке расплывается Антон. — Поз… Он хочет с тобой подружиться, но стесняется. — Чего?.. — Ну, блин, он начал потихоньку из своей изоляции, из своей ракушки вылазить. И я слышал, как вы разговаривали вечером, сказал, что он, если что, может обсуждать с тобой не только работу. А он сказал, что чувствует в тебе своего человека и хотел бы подружиться, но не знает, как. Во-о-от. Стесняется, а ещё волнуется, что он тебя обидел, когда вы говорили о твоей семье… Если что, Поз, я тебе ничего не говорил. — Ну и дурная ты голова, Шаст, — тяжело вздыхает Дима. — Нельзя вот так разговоры сливать, ты в курсе? — А мне кажется, это ты слишком принципиальный молчун в этом моменте. — Мг. — Поз. Прояви инициативу, пожалуйста. Я так хочу помочь ему выкарабкаться из стен, которыми он себя окружил, сломать клетку… — То, что ты хочешь, Шаст, это одно дело. — А то, что хочет Арс, другое. Ага, я понял. Но я тебе говорю, что он сам хотел бы. Но стесняется. И переживает. — Я что-нибудь придумаю, — сдаётся Дима. — Но, если я узнаю, что это была исключительно твоя инициатива!.. — Клянусь, он сам сказал, что хотел бы с тобой ближе общаться! — Смотри мне, Шаст. — Да-да, — фырчит Антон. — Поз… Я могу как-то помочь тебе с бессонницей? — Да не, Шаст, что тут тебе сделать… Но за предложение и беспокойство спасибо, — в голосе отчётливо слышится мягкая, благодарная улыбка. — А я тебе могу помочь? — Может… Вправить мозги? — Что, собрался во французскую тюрьму? — Ну, не настолько крыша поехала, — закатывает глаза Антон. — Хотя… Может, ещё хуже. Меня настолько заебло чувство ожидания того, что тот хуй должен выйти со мной на связь, я уже так заебался, что сам готов к нему с ноги вломиться, чтобы сказать, чтобы не трогал меня. И так тупо, я знаю, Поз, тупо и бессмысленно. Может, он вообще уже не вспоминает, не знает, что я тут, может, он вообще не здесь уже, а может, сдох где-нибудь, но, блять… — Отсутствие конкретики вгоняет в стресс. — Да. Орлеан нихуя не маленький, я сам видел. И разве могут у него реально быть такие связи, чтобы меня найти? Вот как? Только если он подписан на меня в инсте, а я солью фотку «Девочки, я во Франции!». А знаешь, это мысль. Приманка. — Шаст. — Думаешь, мне вообще не стоит с ним встречаться? — Не знаю, — честно говорит Дима. — Иногда с чем-то надо встретиться лицом к лицу. Но иногда более разумно избежать встречи со страхом. И тут надо определиться: твой случай будет из разряда «внутренний покой» или «слабоумие и отвага». Знаешь, в чём я уверен точно, во Франции, если что, ты хотя бы можешь рассчитывать на то, что менты тебе помогут, если что вдруг. Это у нас… — Не уверен, что стоит по телефону, Дим. — Похуй. Мне похуй, Шаст. В Воронеже у того хуилы были связи среди ментов. Они буквально его покрывали. И да, конечно, во Франции, я уверен, тоже может быть такая картина. Но там всё не так запущенно, как у нас. Да и эти связи, как мне кажется, у этого выблядка здесь держались на кумовстве, на личных знакомствах с верхушками. А там? Там он чужой, Шаст. — Но почему-то он ведь свалил именно сюда, — многозначительно тянет Антон. — Не думаю, что кто-то вроде него сваливал бы туда, где нет никакой почвы под ногами. Наверняка у него… А нет, внезапная разблокировка воспоминания. — Что вспомнил? — У него в Орлеане жила прабабка, которая завещала ему свой дом. Об этом мужики судачили. — Прабабка, если и была какой-то французской мафиозницей, сдохла, проблем от неё не будет. — Поз, нельзя так говорить! — Да похуй. Все мы когда-то будем как эта бабка, все сдохнем. А многие без дома во Франции, так что ей ещё повезло, — фыркает Дима. — Слушай, Шаст… Если в том, что касается сесть в тюрьму, я категорически против, то вот в этом не уверен. Ты же собирался к психиатру с этим вопросом. — Да, он сказал, что встреча с куратором могла бы носить для меня терапевтический характер. Окончательное признание с расстановкой всех точек над «i». — В таком случае… Прислушайся к себе, обдумай эти слова, взвесь все «за» и «против». А потом поступай, как решишь нужным. — Мне кажется, я уже всё решил, Поз… Но меня пугает, что, ну, знаешь, я не пророк, я не могу предугадать, чем это может аукнуться. — Выходит, ты решил спровоцировать того мудака на встречу, — тяжело вздыхает Дима. — Всё просто, Шаст. Не оставайся с ним наедине, не иди туда, куда он зовёт, приглашает. Выбирай людные места, где много свидетелей. Держи дистанцию в три шага минимум. Не соглашайся ни на какие услуги по старому знакомству, ни с твоей, ни с его стороны. — Звучит не так уж и сложно. — Если будешь это соблюдать, если будешь осторожным, то ничего сложного и не будет. Сложное будет внутри тебя: эмоции, чувства, мысли. И это главная опасность. Оставайся с холодной головой, пока он рядом. — Ты всегда умел вселить в меня смелость, Поз, — грустно улыбается Антон, прижимаясь лбом к перилам балкона на пару секунд. — Спасибо. — Не за что, ты только береги себя, Шаст. Не подставляй себя и Арсения. — Да, ещё раз спасибо. — Заладил… Эй, а ты сейчас на балконе? — Ну да. — Видишь Эйфелеву башню? — С Орлеана? Ебать, конечно, вижу, Поз, она ж такая здоровая, что её даже с Африки видно. Шутник, блять, — улыбается широко Антон, слыша придушенный смех Димы. — Ты тоже на балконе. — Ага. — Останкинскую башню видишь? — Ага, — смеётся Дима. — Ща… Во, фотку скинул. — Поз, блять, надень очки, это фонарный столб. И снова разливается по всему телу тепло от Диминого смеха. — А вообще, я вижу кусочек крыши Исакия. — Уже скучаю по Питеру, — вздыхает тихо Антон. — Но с учётом того, как пролетел с Арсом этот день… Он был прав, когда говорил, что я не замечу пролетевшие недели. — Шаст. А сфоткайся в берете, пожалуйста. Мы тебя на обложку издания поставим. — Да-да, смейся. Кстати, Поз, я хотел у тебя спросить. — Да? — У тебя есть, может, какие-то контакты продавцов собак? Нужно купить щенка. — Сейчас посмотрим…***
Антон, конечно, не выспался, но после разговора с Димой смог-таки уснуть хоть на пару часов и отпустить от себя переживания. Арсений за завтраком спрашивает взволнованно о кошмарах, бессоннице, просит Антона будить его, если будет тревожно ночью. Не будет Шаст его будить… После завтрака выдвигаются на встречу с представителем компании. Приходится ехать на общественном транспорте, и вот тут Антон испытывает небольшое разочарование. Оказывается, в Орлеане нет метро. И нет, конечно, разочарование Антона не относится ко всему городу, скорее ему досадно, что не выйдет добраться до нужного места за кратчайшие сроки и без лишних телодвижений. Кто-то бы сказал, что в перемещении на автобусе или трамвае своя эстетика, но Антон этот тип транспорта не переносит. Видимо, где угодно. Он и в Питере предпочтёт ножками с работы домой шагать, выберет троллейбус только в случае дикой усталости. Не любит, вот и всё тут. Толпящиеся в автобусе люди любви уж точно не прибавляют. Арсений рядом шепчет, мол, надо следить за рюкзаками и карманами, потому что тут много воров. Отлично. Лучше и не придумаешь. Когда какая-то бабулитта мексиканской внешности в третий раз наступает Антону на ногу, он уже готов проклясть её вместе со всем её родом. Благо, как раз их остановка. — Слава богу, это кончилось, — выдыхает раздражённо Антон, выпрямляя плечи по выходу из автобуса. — Я был готов отпиздить бабку своей кепкой. Общественный транспорт пробуждает во мне всё самое хуёвое. — Прямо настолько? — удивлённо вскидывает брови Арсений. — Я не люблю скопление людей, но драться с бабушкой… — Да я фигурально, — фыркает с улыбкой Антон. — Ага, я так и понял, — усмехается тихо Арсений. — Не знаю, во сколько мы закончим, сколько будет длиться встреча, разговоры и твоя съёмка, но… В общем, тут неподалёку, рядом с рекой есть ботанический сад. Если не будет темно… — Да, да и ещё раз да! Арсений смеётся с этой почти детской, восторженной реакции. Ну, любит Антон природу, зелень, оранжереи, цветочки. Что с него взять? — Если бы мы не были так часто в разъездах, — с улыбкой начинает Арсений, — ты бы весь дом цветами заставил, да? — А я и заставляю. Только теми, что могут долго без полива. — Ну, я заметил только парочку кактусов и суккулентов на подоконниках. А я прямо вижу тебя в комнате, где абсолютно всё заставлено зеленью. — Я как-то пытался вырастить рассаду помидоров на балконе, — с кислой миной признаётся Антон, Арсений снова смеётся. — Не получилось, — бубнит надуто. — Уверен, что в следующий раз у тебя выйдет, — с улыбкой подбадривает Арс. — И мы потом будем наедаться вкусными салатами. От этого простого, но на самом деле неожиданного от Арсения «мы» у Антона настроение повышается до высшей планки. Аж до конца дня. Представитель, говорящий на русском, встречает их у дверей большого стеклянного здания. Антон времени зря не теряет, фотографирует и здание с лучших на свой взгляд ракурсов, ловит в объектив отражение летящей птицы и зелени на стеклянных стенах здания компании. Для фирмы, сфокусированной на экологии, на данный момент это лучший кадр, которой может пойти на обложку издания. Антону удалось даже вывеску с названием компании уместить в кадр. Идеально. Общается в основном Арсений. И нет, представитель общается на русском, Антон может участвовать. В этом плане никаких ограничений нет. Просто это преимущественно всегда было работой Арсения: общаться с верхушками, официальными представителями, мэрами, бизнесменами. Антон больше по части общения со случайным прохожим, который может рассказать о том, как по его памяти, допустим, отстраивалось вот это здание. Но здесь у него точно не будет возможности поговорить со случайным прохожим. Поэтому и фотографирует только. Слушает вполуха, что там Арс с представителем обсуждают. Мужчина, разговаривающий с ними, явно во Франции уже давно, потому что в родном русском у него начал появляться странноватый акцент. Иногда у него будто бы случался какой-то речевой сбой: то начинал картавить на манер французского, говоря по-русски, то не мог вспомнить какое-то слово, вставлял его на французском и с этим уже помогал вежливо Арсений. В такие моменты Антону часто становится рядом с Арсом как-то неуютно. Скорее всего из-за того, что он переключается в рабочий режим, где слишком хорошо читается та ледышка, от которой Антон вдоволь настрадался. Эта деловая форма общения, сдержанный тон и даже мимика с движениями ограничены максимально. В моменты работы Арсений, каким бы это ни было плохим каламбуром, становится роботом. Но что-то точно изменилось. И речь не об отсутствующих замечаниях по типу «Мы идём говорить с важным человеком, поправь чёртов галстук». Нет, изменилось то, что Арсений пытается вовлекать Антона в разговор. Это ощущается как-то неловко, а ещё не понятно, для чего Арс это делает. Чтобы Антону не было не комфортно? Он нормально сейчас себя чувствует. Или Арсений так ищет поддержки для самого себя, потому что волнуется о масштабе заказа? Вполне возможно, что так. Всё-таки настолько крупных заказов у них ещё никогда не было. Когда из представителя компании уже ничего не удаётся вытащить из информационно-содержательной части, Арсений плавно сливается. Говорит, что им нужно сделать снимки офиса изнутри, а он бы ещё хотел перекинуться парой слов с местными работниками. Если, как он добавляет, конечно, это не будет проблемой и неудобством для людей. Когда ещё один кусочек работы, запланированной на сегодня, сделан, их наконец отпускают для оформления собранного материала, его систематизации и написания, если быть точнее. К оформлению они придут только в момент возвращения в Питер. На часах пять, в ботанический сад они прекрасно успевают, тот закрывается только в восемь. Антон уточнил у Андре (так его переименовали здесь для удобства произношения, а вообще-то у Андрея), он отнёсся к инициативе сделать раздел о ботаническом саде с восторгом. Во-первых, рядом, во-вторых, зелень, в-третьих, как оказалось, их компания отчасти этот ботанический сад финансирует. Идеальное стечение обстоятельств. Если бы Антону надо было фоткать только офис, он бы повесился в этих кабинетах от скуки. А во время разговора Андрей буквально дал свободу на всю зелень Орлеана. Сказал, мол, да, мы хотим издание о нашей компании, наших работниках и достижениях, о нашей истории, но всё-таки хотим, чтобы это было подвязано к Орлеану. — Может, назовём издание как-то вроде «Изумрудное сердце Орлеана»? — засматриваясь на речку, вдоль которой они идут, спрашивает Антон. — Или слишком пафосно? — Я не занимаюсь названиями, никогда не берусь за это, — качает головой Арсений. — Так что тебе стоит спросить у редакторов. — Рад, что ты хоть это на себя не взвалил, — беззлобно подмечает Антон. — Бля, вообще не чувствую, что мы аж во Франции. — В смысле? — Ну посмотри, — разводит руками в стороны Антон. Они идут вдоль речки Луар по какой-то протоптанной местными тропинке, пытаясь срезать путь к ботаническому саду. С их ракурса даже города на той стороне не видно из-за зарослей на берегу: деревья, кустарники, высокая трава. — У меня ощущение, что я с тобой гуляю по лесу в бабушкиной деревне. И нет, это ни в коем случае не оскорбление, у бабушки охуенный лес, — многозначительно тянет Антон. — Просто… Эта природа, и тут как-то не расфуфырено всё, как в центре. И тихо так… Спокойно. О, дорожка из камушков началась. — Это называется мостовая, Шаст. Дорожка из камушков ты, — улыбается Арсений. — Я понимаю, о чём ты говоришь. И рад, что тебе стало поспокойнее. Выходят с Арсением от реки к дороге перед ботаническим садом. Удивительно, как много свободного места, но при этом всё не выглядит заброшенным пустырём. Здесь крайне мало домов, а те, что стоят, совсем низенькие, не заслоняют небо. Ограждающий сад забор из камня тоже низенький, местами порос лозой и плющом. — Очень эстетичная скромность. — Верю, — легко пожимает плечами Арсений. — Фотографируй, что понравится, а я буду ждать, а потом вести тебя дальше. Ботанический сад, находящийся на пересечении улицы Вьей Леве и проспекта Сен-Мемен, действительно покорил фотографское сердце Антона своей скромной красотой. Прелестно и при этом не вычурно, ему такое нравится гораздо больше показушной роскоши. — К ужину успеем? — Если прямо сейчас пойдём на остановку — да, — кивает Арсений. — Пошли тут. Красиво фонари горят. — И правда… Освещение — самое то для портрета. — Ты намекаешь на то, что хочешь снова меня сфотографировать? — Да какие намёки, Арс. Я прямо говорю. Становись у дерева рядом с фонарём. Будем тебя фотать. — Сопротивление же бесполезно, да?.. — Не делай вид, что тебе это не нравится, я уже всё пронюхал, — усмехается Антон, примеряясь в поиске ракурса. — Я и не говорил, что мне не нравится, — бурчит Арсений. — Просто это смущает почему-то. — Тебя смущает то, что надо позировать? Или то, что для меня каждая фотка с тобой, — настоящее сокровище? Вот, точно второе. Потому что Арсений смущается теперь заметно, но улыбки сдержать не может от нового признания. Антон не медлит, делает фотографию с этой эмоцией. И ещё парочку… Стоило Арсению пригрозить тем, что они не успеют на ужин, фотосессия быстро сворачивается. Антон голодный до жути, и шутки Арсения про то, что еда для него, видимо, большее сокровище, склоняют к тому, чтобы полакомиться Арсовой башкой. Умник нашёлся. — Если честно, начинаю поглядывать на эти коттеджи с завистью, — хмыкает Антон, говоря шёпотом, чтобы не нарушить покой тихой улицы. — Тут так спокойно, природа так близко, соседи, вон, не шумят. — Уже задумываешься о переезде? — Я как-то слышал, мол, в Европе есть какая-то хуйня с тем, что иммигранты в квартиру залазят, а потом их по закону нельзя выгнать… — Мы не будем залезать в чей-то дом, Антон. — А если очень хочется коттедж в Орлеане? — Нет. — Зануда… На ужин успевают в самый последний момент. После него — заваливаются в номер совершенно без сил. Арсений говорит о том, что завтра у них день без встреч, но гулянок у них не будет, ибо нужно в срочном порядке составить собранный сегодня материал в нормальный текст. У Антона тоже есть работа: нужно отсеить лучшие снимки, почистить неудачные. Стас с Димой просили присылать собранный материал по готовности кусочками, чтобы редакторы могли работать упорядоченно, постепенно, а дизайнеры вёрстки уже разрабатывать макеты. Это всё, конечно, хорошо и интересно. Но сейчас Антону хочется только доползти до душа, выпить чаю и завалиться в кровать. Всё-таки, у него сегодня был катастрофический недосып. Во время чаепития общается с Димой через переписку. Говорит, что у них всё хорошо, но очень устали. Поз всё понимает и желает хорошего сна, а Антон, сначала спросив, как там дела у Димы, желает в ответ того же. И идёт в душ. — Пожалуй, тут я и останусь спать, — бурчит Антон, медленно оседая на холодную плитку у ванны. Всё-таки бессонница — очень хуёвое дело. И мозгу похуй на то, что ты, вообще-то, собирался вот-вот ложиться. Нет, резкое головокружение, слабость в мышцах, перед глазами на мгновение темнеет. Мозгу плевать на планы, которые ты собираешься выполнить. Он любит наказать за то, чего ты НЕ сделал. Например, не поспал нормально последние сутки. А физическая и эмоциональная нагрузка была на вершине апогея. Отдышавшись, Антон встаёт медленно. Накидывает на плечи халат. В ушах зазвенело. Прекрасно. К чёрту это дело, если ещё когда-то будет бессонница, лучше подсесть на снотворные, чем это терпеть. Хотя Дима как-то говорил, что от снотворных может быть побочкой бессонница. Пиздец весело. Антон выходит из ванной и замирает, вслушиваясь в напряжённый, нет, злой голос Арсения. Кажется, он с кем-то ругается. Не могли же верстальщики налажать ещё до начала работы? До Антона доходит, что Арсений ругается не по телефону, а с кем-то лично. И при этом на русском. Наскоро прижимая ладони плотно к ушам и резко их отводя, чтобы избавиться от звона, Антон вслушивается в разговор, не торопясь появляться на глаза ни одной из спорящих сторон. Стоит услышать второй голос, становится ясно, что решение не высовываться было правильным. — Я вам повторяю, вы ошиблись, — шипит Арсений. — Я понятия не имею, кого вы ищете, но его здесь нет. Если, конечно, вы не ищете меня. Я очень устал и хочу спать, уходите или я вызову охрану. — Мне внизу сказали, что вы с ним в одном номере живёте. — Не знаю, кто и что вам сказал. Да и слабо верится, что кто-то мог вам такое сказать с учётом того, что работники отеля должны держать язык за зубами в таких моментах, — уже не на шутку раздражённо тараторит Арсений. — Я бы хотел пойти спать. Если, конечно, вы мне позволите, — ядовито добавляет под конец. Тварь я дрожащая или право имею, да? Уже сейчас Антон может сказать, что волнение куда меньше, чем он предполагал то будет при встрече с этим человеком. Антон думал, что будет в ужасе, он говорил об этом Диме. Но сейчас чувствует только небольшое волнение, и то, кажется, больше из-за того, что доставляет неудобства Арсению. Антону за тридцать, он вырос и внешне, и внутренне. Он независимый человек, свободный человек. Ему ничего не угрожает. И пора показать старому страху, что Антон стал сильнее него. — Всё в порядке, Арс, — дёрганно улыбаясь уголком губ, говорит Антон и отводит Арсения за плечо чуть в сторону от двери. — Я его знаю, всё в порядке. — Антон, — Арсений пытается звучать многозначительно, вкладывает в одно только имя все свои опасения и тревогу. — Всё в порядке, — успокаивающе улыбается Шаст. — Не думаю, что стоит беспокоить людей, если хочешь встретится, — с открытым укором говорит он, переводя взгляд к бывшему старшому. — Я надеялся, никого и не придётся тревожить, кто ж знал, что с тобой такой паникёр живёт, — усмехается мужчина, коротко всплёскивая руками. Антон прекрасно знает, что за этой напускной доброжелательностью и типа шутками стоит. — К нему в номер в поздний час начал ломиться незнакомый мужик и требовать кого-то для разговора — у него был повод паниковать, — холодно смиряя взглядом, качает головой Антон. — Подожди меня на коридоре, я оденусь и выйду поговорить. — Ладно, — поднимая ладони, делает шаг назад Киров. — Я подожду на первом этаже. Антон прикрывает дверь номера. Странно. Он и правда не чувствует страха, в груди всё не клокочет, ноги не стали ватными, не стал он испуганной овечкой. Хотя пальцы немного дрожат. — Шаст, — ловя за руку, заглядывает в глаза Арсений. Сколько красноречивости в одном слове и взгляде. — Всё в порядке, я буду осторожен. — Это человек, из-за которого ты боялся сюда ехать? — Да. Но, кажется, я в целом спокоен, — усмехается коротко, принимаясь одеваться в чистую уличную одежду. — Как он тебя нашёл? Я уверен, что он не настолько влиятельный, чтобы… Боже, Антон, — резко вздыхает Арсений, зажимая пальцами уголки глаз, зажмурившись. Кажется, он всё понял. — Ты сам это сделал, да? — Да, — шёпотом отвечает Антон, оставаясь сидеть на краю кровати, понурив голову. — Прости за эти неудобства. Я не мог уснуть, всё грыз себя этим… всем. Мы поговорили с Ефимом Борисовичем, ну, ещё до вылета. А ночью — с Димой. Я решил, что лучше я спровоцирую эту встречу, чем на меня неожиданно нападут. Да и разобраться с совестью, хоть попытаться… Нашёл контакты одного, как бы это сказать, коллеги, — горько усмехается Антон. — Смог выбить контакт этого, — машет вяло рукой в сторону двери. — Написал, где меня найти, мол, есть дело. Если он откликнулся, значит, он снова хочет втянуть в старую работу. И это шанс показать, что… — Ты спровоцировал его на «собеседование», чтобы демонстративно отказать? — неверяще перебивает Арсений. — Антон, ты себя подставляешь. Из-за вины подставляешь. Будто без этого ты бы не смог понять, что больше не навредил бы никому, как бы там этот вред ни выглядел. Будто бы ты и так не знаешь, что не навредишь никому ради своей выгоды. Ты знаешь, Антон. Это не испытание, это наказание. — Может, — неуютно пожимает плечами Антон, поднимаясь на ноги. — Но я думаю, что станет ясно: испытание это или наказание — только по тому, как я буду справляться. — Откажись от этой встречи. Придумай что-то вроде, не знаю, хотел вернуть сотку и… — Арс. Я не буду этого делать. Даже не по причине того, что подобная отмаза была бы крайне тупой и неправдоподобной, а потому что не хочу. Я так решил. Я так хочу. Мне так нужно. — А если это кончится… — Если это как-то плохо для меня обернётся, в первую очередь ты должен понимать, что это по моей тупости и безответственности. Только привяжи мою мученическую смерть в искупление грехов к тому, что я был с тобой счастлив, Арс, — тыча предупредительно указательным пальцем в сторону Арсения, остерегает Антон. — Никаких. Смертей. Понятно? — цедит сквозь зубы Арсений, зыркая так зло, что становится ясно: ага, умирать нельзя, Арс его в аду достанет. — Понятно, Арс, понятно, не заводись. Умирать не собирался, просто так ляпнул, — поднимая примирительно ладони, натянуто улыбается Антон. — Ну так не ляпай. У тебя полчаса. Если не вернёшься в номер, я подниму тревогу. — Э, мне, что, таймер ставить? — Что хочешь. Но через полчаса ты должен вернуться, — твёрдо говорит Арсений, после чего уходит в душ, даже не оставляя шанса ответить что-то. — Ну пиздец… Полчаса, так полчаса. Антон за это время справится, наверное. По крайней мере, надеется справиться. Ограничения по времени всю жизнь ненавидит. Везде, где только они есть. Тикающий отсчёт времени всегда заставлял паниковать. И, если Антон и не испытывал страх перед встречей со старым куратором поначалу, сейчас паниковать начинает. Но, кажется, его больше пугает Арсений. Взбешённый Арсений. Правда в Арсовой злости не чувствуется раздражения на ситуацию, скорее в этом читается скрытый страх за Антона. Это немного успокаивает и поддаёт сил, уверенности. Эти мысли успокаивают, и когда Антон оказывается на первом этаже, он смотрит в чужие, как и всегда хитрые глаза спокойно. — Есть дельце, Тоха. — Ну, конечно…
