Вестник смерти

***

      Вернувшись в номер, Антон не идёт сразу в спальню. Говорит громко, что вернулся, и идёт на балкон перекурить. Сигарета не помогает избавиться от шума мыслей в голове. Зато с этим справляется лёгшая сзади меж лопаток ладонь.              — Я немного опоздал, — грустно улыбается Антон, глядя на вставшего рядом Арсения. — Разговор затянулся.              — Ничего, я всё понимаю, — тихо вздыхает в ответ, прижимаясь виском к плечу Антона. — Как прошло?              — Да как-то… Никак, — вяло пожимает плечами Шаст. — Я думал, меня будет разносить от херовых эмоций, но по факту оказалось проще… Всё-таки я вырос, зря проецировал на себя то, что было больше десяти лет назад. У него, конечно же, сразу нашлась для меня работа, — хмыкает язвительно, тут же глубоко затягиваясь. — Не боись, я отказал.              — Я и не сомневался, — отстраняясь и чуть хмурясь, качает головой Арсений. — Я только… Я беспокоюсь за тебя, Антон.              — Прости.              — И за что эти извинения?              — Ты знаешь.              — И это меня раздражает, — морщится Арсений, опуская взгляд. — Ты не должен справляться со всем в одиночку, ты должен это понимать.              — Моя ошибка, моё искупление — почему не должен всё это сам? — хмыкает мрачно Антон, туша сигарету о пепельницу.              Взгляд Арсения — пронизывающий, лезет в душу, подковыривает что-то болезненно. Антон не может держать зрительный контакт, а Арсений вздыхает шумно, качая негодующе головой, и уходит с балкона.              Если это было разочарование, Антон предпочтёт этого не заметить. От этого станет хуже, а сейчас и без того на душе херово. Физическое состояние из-за недосыпа не добавляет жизнерадостности.              Утыкаясь взглядом под ноги, Антон плетётся вслед за Арсом в спальню, прикрывает шторы, чуть косясь на уже лёгшего в свою кровать Арсения. Кажется, на этом их разговор и закончится: вот сейчас Антон ляжет в свою кровать, а завтра они будут неловко обходить эту тему, не зная, как к ней вернуться, но чувствовать дискомфорт от незавершённости. Этого не хочется.              Не долго думая, Антон придвигает впритык к кровати Арсения свою. Улыбается неловко, когда Арс поднимает к нему растерянный взгляд.              — Как на ночёвке в летнем лагере, — пожимает плечами, укладываясь на свою кровать, но теперь оказываясь к Арсу чуть ли не нос к носу.              — Я никогда не был в летних лагерях, так что не знаю, — тихо, отстранённо шепчет Арсений.              Снова повисает тишина. Взгляд Арсения уткнулся в плечо, а он сам ничего не говорит больше, только покусывает губу изнутри, думая о чём-то с нахмуренными бровями.              — Почему…              — Я…              Начинают они одновременно говорить то, что хотели, перебивая друг друга. Снова замолкают, смотря друг на друга.              — Давай ты сначала, — просит шёпотом Арсений.              — Кхм, да, хорошо. Я должен был тебя предупредить о том, что сделал. О том, что вышел на связь с этим человеком. О том, что он может явиться. Я был настолько зациклен на том, чтобы ни в коем случае тебя не втянуть, что в итоге сделал этим только хуже.              — Ничего ты не сделал хуже, — вздыхает Арсений, прикрывая глаза. — Со мной всё в порядке. Ну, повздорил я с тем мужчиной, что мне будет? С учётом того, что я понимаю о нём, я не то чтобы сильно жалею, что ему нагрубил.              — А что ты о нём понимаешь?              — Из обрывков, которыми ты поделился, — достаточно. Этот человек втянул в незаконную деятельность подростка, который находился со всех точек зрения в уязвимом положении.              — Я сам втянулся в эту работу, Арс.              — Знаешь, если бы я был преступником, у меня всё равно были бы принципы, — деловито заявляет Арсений. — И не брать отчаявшихся подростков и детей было бы в числе этих самых принципов.              — Ты был бы очень благородным злодеем, — расплывается в тёплой улыбке Антон. — Это всё из-за твоей тяги взять на себя ответственность за всё вокруг.              — Другим следовало бы поучиться этому, — бурчит недовольно. — Хоть треть от моей ответственности им — и мир стал бы лучше. Послушай… Тебе не надо переживать о том, что ты меня не предупредил, хотя, конечно, в будущем попрошу тебя избавить меня от таких сюрпризов.              — Хорошо, — с мягкой улыбкой быстро соглашается Антон.              — Я не понимаю, почему ты вообще так рванулся к этой встрече. Неужели тебе так нужно было реконструировать аналогичную ситуацию? Неужели ты без этого не понимал, что вырос, стал зрелым человеком, изменился в том, что касается той же ответственности, принципов? Разве без этой встречи всё это не было понятно?              — Было, — вздыхает Антон. — Но дело не только в понимании того, что я изменился в этом моменте, Арс. Я хотел справиться со страхом перед человеком, а точнее… Понимаешь, Киров, ну, этот тип, он уже не столько старшой, сколько будто бы какой-то образ того, что было в моей жизни тогда. Это уже не просто человек для меня, это будто бы символ всей той дряни, которую я… Понимаешь, эта встреча, — отрывисто шепчет Антон, — она не столько про столкновение с человеком, сколько про встречу с тем, что до сих пор пугает меня во мне самом.              — Я не знаю, как именно ты навредил каким-то людям, Шаст, но уверен…              — А я нет. Я не уверен, Арс. Не уверен, что в момент очередного прихода выгорания, если кто-то попадётся под руку, я не наврежу. Не уверен в том, что не наврежу, когда у меня ломка или когда я пьян. Да о чём говорить, ты знаешь это всё на своей шкуре, Арс. Я напугал тебя силой, лишь бы ты перестал мне тогда ебать мозг с сигаретным дымом. А когда напился, столько говна тебе наговорил, что… Я знаю, что, пока я в себе, ничто не заставит меня навредить кому-то, но а если нет?              — Антон, — вздыхает негодующе Арсений.              — Я не могу за себя ручаться, когда напиваюсь до состояния апатии или когда слишком устаю. И будто переклинивает, будто возвращает туда, в то время и я использую те же приёмы, которым научил Киров, чтобы…              Антон затихает резко, зажимая ладонями лицо. Вдох. Выдох.              — Я лишь хочу доказать себе, что я могу стать выше этого. Окончательно. Не только в трезвом уме, а вообще, в целом. И будто только отшив этого человека с достоинством, я мог искоренить из себя то, что в себе ненавижу.              — И как? Получилось? — прекрасно понимая ответ, спрашивает тихо Арсений.              — Да не то чтобы, — хмыкает горько Антон. — В момент, когда я увидел его, я, конечно, напрягся, но даже загордился собой из-за того, что не превратился в испуганную овечку. А я думал, что будет именно так. Потом, когда мы с ним говорили, каждый раз, когда я говорил ему нет, когда говорил о том, что эта встреча была только для закрытия гештальта, для расстановки всего по полочкам, тоже гордился собой. У меня не дрожал голос, не тряслись колени. Отказывая ему, я впервые почувствовал себя взрослым и сильным мужиком. Как бы это ни звучало… Но сейчас, — морщится Антон, поднимая слезящиеся глаза к потолку, — я не понимаю, что чувствую. Гордости больше нет, удовлетворения от этого разговора — тоже. Это, наверное, глупо, но я думал, что всё изменится, что я почувствую себя наконец свободным. Звучит совсем глупо всё-таки, да?              — Может, глупо, но я понимаю это чувство, — с грустной улыбкой подбадривающе шепчет Арсений.              Его холодные пальцы обвиваются мягко вокруг запястья. И несмотря на всю усталость, сердце разгоняет тепло по всему телу.              — Я думал так же, чувствовал то же самое, — признаётся шёпотом Арсений. — Я про смерть отца. Я думал, что почувствую свободу, облегчение, когда он умрёт. Но этого не случилось. И я тоже до сих пор не знаю, что нужно сделать, чтобы стало легче. Не знаю и, станет ли вообще.              Антон кивает медленно, понимающе, наблюдая за тем, как пальцы Арсения кружат у косточки у основания большого пальца.              — Мы что-нибудь придумаем, — обещает Антон.              — Для решения не только моей проблемы, но и твоей, — с нажимом говорит Арсений, заглядывая в глаза.              — Я не должен был втягивать тебя в это всё.              — Почему, — резко жмурясь, шипит раздражённо Арсений, — почему тебе можно помогать тем, кто дорог, делить вот это всё, а твоим близким — нельзя?              — Я в этом по своей воле.              — Я тоже! — выпаливает со слышным раздражением вперемешку с горечью Арсений. — Меня никто не заставлял. Я просто хочу… Я хочу помогать тебе, Антон. Не потому что меня принудили обстоятельства, не потому что ты помогаешь мне, а я должен взамен. Нет. Я просто хочу. И не понимаю, почему человек, готовый дать помощь каждому, не может принять хоть немного того же в свою сторону.              — Ты такой красивый.              — Антон!              — Я всё внимательно слушал, — клянётся Шаст, широко улыбаясь. — Просто не мог не сказать.              — Это было неуместно, — пыхтит недовольно Арсений. — Я между прочим на тебя жаловался, ругался!              — Очень красиво.              — Ты невыносим, — заключает Арсений, жмурясь. — Если не можешь сосредоточиться на разговоре, то лучше просто лечь спать, — ворчит, пытаясь перевернуться на спину, но Антон не даёт забрать руку, переплетает пальцы.              — Хочу ещё поговорить, послушать, — с сонной улыбкой шепчет Антон. — Ты говоришь вещи, которые я в точности так же сказал бы кому-то упрямому. Ну, вроде тебя. И, вроде, всё понимаю, но…              — Никаких «но». Лучше скажи: ты отказываешься от помощи, потому что правда считаешь, что должен справляться с вот этим только ты или потому что не веришь в то, что я помогаю тебе с этим по своему желанию?              — Если честно, кажется, больше второе, — честно отвечает Антон. — Если бы я не открывал рот, ни ты, ни Дима вообще бы ничего не знали…              — А, ну да, это намного лучше, — саркастично тянет Арсений. — Лучше же так, главное не напрячь никого рядом, это же ты у нас супергерой, главный спаситель. А вот к твоему сведению, даже герои в одиночку не вывозят. Ищут напарников, а то и целую команду. Чёрная вдова и Соколиный глаз, Мстители, Бэтмен и Робин, Лига справедливости, Фантастическая четвёрка. Да даже злодеи работают в паре: Джокер и Харли! А ты у нас откуда такой важный? Одному ему хочется. Мало ли чего тебе там хочется, если это тебя угробит в итоге.              — Ты такой мудрый, Арс, — тянет с улыбкой Антон.              — Я говорю очевидные вещи, — буркает, краснея, Арсений. — Будешь сражаться по жизни в одиночку — не выдержишь рано или поздно. Треснешь. А я… Я не хочу, чтобы ты треснул, Антон.              — Мудрость и красота сочетались в нём, как вино и сыр, — интонацией артиста-рассказчика тягуче говорит Антон.              — Перестань со мной флиртовать, я серьёзно с тобой говорю!              — Так и я флиртую не шуточно, — играя бровями, нараспев тянет Антон, но тут же ойкает от того, как болюче Арсений щипает в плечо.              — Неуместно, Антон, — бурчит Арс, щуря строго глаза. — Пожалуйста, сосредоточься.              — Когда рядом со мной лежит такая красо… Молчу, — осекает себя Антон, перехватывая хмурый взгляд Арсения.              — Мне, между прочим, тоже сложно сосредоточиться, но я хотя бы стараюсь.              — Да ладно? — неверяще хмыкает Антон.              — Что? Мне вообще-то при взгляде на тебя тоже всякое в голову лезет. Но между тремя порывами, я выбираю то, что сейчас наиболее уместно. Заверение и поддержка, обещание помощи.              — А другие два порыва? — любопытствует Антон.              — С одной стороны, ты выглядишь безумно уставшим, и мне хочется сварить тебе молока с мёдом и уложить спать. А с другой… Твоё упрямое желание взять на себя ответственность и расставить старых демонов по углам рождает во мне желание залезть к тебе на колени и целовать до потери воздуха.              — Арс!              — Что? — вздёргивает с вызовом брови Арсений. — Я же говорил, что стараюсь всегда быть честен.              — Это не честность, а провокация уже какая-то!              — Видишь, ты тоже не хочешь, чтобы я поддавался этим порывам, — хмыкает многозначительно Арсений. — Так что давай…              — Я, может, не не хочу, а просто считаю, что пока не стоит…              — Шаст. Вот это была провокация, — тыча пальцем в лоб, тянет Арсений. — Я хочу вдолбить тебе в голову, что я хочу тебе помогать и ты можешь на меня рассчитывать. А после этого дать тебе отоспаться. Завтра не нужно рано вставать, но всё равно работы много.              — Киров сказал, что вернётся послезавтра.              — Зачем? — резко хмурится Арсений. — Ты ведь ему всё сказал.              — Сказал. Да. Но он считает, что я поддался каким-то эмоциям, вот и отказался сгоряча. Он действительно считает, что от предложенных денег нельзя отказаться, какая бы там ни была работа… Но меня это не интересует! Правда.              — Я верю, Антон, — успокаивает Арсений, мягко оглаживая пальцами внешнюю часть ладони. — В таком случае послезавтра, когда он вернётся, ты скажешь ему то же, что и сегодня. Так?              — Да, — тихо вздыхает Антон, прикрывая глаза. Прижимается лбом к Арсовой груди, придвигаясь впритык. — Мне так нравится твой запах, — признаётся тихо, с улыбкой. — Готов приклеиться к тебе носом и не отлипать.              — Это будет странно, — хмыкает Арсений, а сам зарывается пальцами в волосы Антона на затылке. — Хотя я бы не отлипал от твоих волос.              — Ну, у тебя, кажется, к моей шевелюре какие-то нежные чувства, а у меня на твой запах, походу, фетиш.              — Не уверен, что был готов это сейчас слышать, — краснея, нервно прочищая горло, бормочет Арсений. — И нам стоит вернуться к теме, Шаст.              — Я принимаю твою помощь, Арс.              — Звучит так, будто ты это говоришь, лишь бы быстрее тему свернуть.              — В каком-то плане, — не отрицая, искренне говорит Антон. — Просто сейчас не до этого совершенно.              — В смысле?.. У тебя была встреча и мы весь вечер об этом говорим.              — Это, конечно, да, но я потерял мысли, которые у меня в башке крутились.              — Засыпаешь?              — М? Нет, не об этом. Я просто реально пьянею от твоего запаха. Такое ощущение, что у меня вырабатываются те же гормоны, что и при поглощении бутылки пива, — хмыкает со смешком Антон. — Кайф…              — Звучит как-то не очень безопасно, — чуть отодвигаясь, бормочет смущённо Арсений.              И всё-таки безумно красивый. А смотрит так, будто Антон с ним в красоте может тягаться. С затаённым восторгом, с блеском в глазах. Из-за румянца голубой кажется ярче, ресницы — темнее.              — Знаешь, в лагере ещё кое-что было, — стуча ладонью по границе сдвинутых кроватей, медленно говорит Антон. До последнего примеряется к собственным ощущениям: стоит или не стоит?              — Кроме сдвигания кроватей?.. Я и это не очень понимаю. Если ты про «королевскую ночь», я слышал об этом от приятелей в театре. Я не хочу проснуться в зубной пасте, может пойти раздражение по коже, это не смешно.              — Не, я не об этом, — тихо усмехается Антон, качнув головой. — Знаешь, по факту самая длинная смена — сколько? Месяц? Этого недостаточно, чтобы построить какие-то пиздец глубокие отношения, но для того, чтобы залипнуть на кого-то — достаточно. Ну и в идеале все понимают, что это, ну знаешь, как курортный роман максимум.              — Это в моей жизни было во время гастролей с театром, — хмыкает Арсений. — Но я не понимаю, к чему ты это всё говоришь.              — Ну, мы не дома, не в России, здесь буквально на «смену», в одной комнате…              — Но мы не разойдёмся в разные стороны после конца «смены», Антон, — усмехается тихо Арсений.              — Была такая поговорка про эти романы. «Всё, что было в лагере, остаётся там».              — И… Всё ещё не понимаю, к чему ты это ве…              — Дома мы разбираемся со своими несчастными головами, — перебивает Антон. — И именно по этой причине до сих пор ничего не было и… Не знаю, наверное, глупость, — вздыхает Шаст, переворачиваясь на спину. Сверлит взглядом потолок. — Хотел выкинуть какой-то флирт из разряда «всё, что было в Орлеане, останется в нём», но… глупость. Это всё ты со своими провокациями, — натянуто улыбаясь, пихает локтем Арсения в бок. — Заставляешь думать о том, как давно хотелось чего-то, а уже со всем, со знанием того, что мы оба… Так захотелось на мгновение забить на свою установку, превратить этот выезд в курортный роман, — нервно усмехается Антон, но срывается на тяжёлый вздох. — Наверное, это всё эмоции, вот и захотелось близости и… Глупость, да? Так долго держаться своей установки, чтобы забить на неё, прикрываясь тем, что мы сейчас будто в другом мире. Будто бы выезд из России избавил от проблем в голове.              — С одной стороны твоя установка меня радует, а с другой раздражает, — тихо говорит Арсений. — Я говорил сразу, говорю до сих пор, что мне не нужно это время, Шаст. Я держал дистанцию из-за того, что боялся, что с тобой что-то случится из-за того, что я рядом. Но с тобой всё хорошо, а больше меня ничего не останавливает.              — Ага, это я тут со своими принципами всё торможу, — беззлобно огрызается Антон. — Нудю тут со своим «сначала менталка, потом отношения».              — Но, судя по всему, ты и сам уже сомневаешься в надобности этой установки.              — Я не сомневаюсь в том, что в отношения надо вступать с ментальной адекватностью!              — Может, дело в том, что всё на самом деле изменилось с приходом понимания того, что проблема существует именно в голове, — тихо говорит Арсений, касаясь внешней частью своей ладони щеки.              Хочется поддаться навстречу прикосновению, хочется притулиться. Антону, несмотря на усталость, безумно хочется лезть сейчас к рядом лежащему Арсению с поцелуями. Ещё и его запах дурманит, не только целоваться хочется, если уж быть честным.              — Ты запутался в правиле, которое сам придумал, Антон, — мягкий шёпот Арсения заставляет сердце биться чаще. — Я думаю, твоё правило подразумевало именно то, что отношения не начнутся до моего понимания, что моя вера в свою вину, ответственность были навязаны кем-то другим. И теперь ты видишь, как я, приняв это, постепенно ищу настоящий ответ. То, что тебя тормозило, на самом деле ушло. Но ты решил оттянуть ещё дальше, чтобы быть уверенным. Это немного странно. Когда я читал о людях с комплексом спасателя, я нашёл много историй о том, что они как раз-таки ввязываются в отношения, чтобы спасти. А потом уходят… Ты же хочешь прийти ко мне именно в тот момент, когда я разберусь со всем до конца. Это то, что меня радует. Благодаря этому я не чувствую, что перестану быть тебе интересен, едва смогу избавиться от своих тараканов. Но и раздражает, потому что я хочу… Эгоистично, да, но я хочу быть к тебе ближе, Антон. И ты тоже этого хочешь.              Антон чувствует себя так, будто бы на самом деле выпил бутылку неслабенького пива. Это не та степень опьянения, когда становится на всё плевать. Наоборот. Это та степень, когда чувства выкручиваются на максимум и крышу сносит от желаний, которые не можешь сдержать.              — Я не перестану работать с тем же Серёжей и Ефимом Борисовичем, едва ты вступишь со мной в отношения. Я не для этого так стараюсь, а для себя. Это правда, которая, я надеюсь, тебя успокоит. Я не брошу всю работу со своей головой, едва ты наконец… Знаешь, это даже немного жестоко. Ты постоянно ко мне лип, когда я проводил чёткую границу, а едва я её стёр, ты спрятался в своей крепости и будто оборону держишь. Хотя я не захватывать твою крепость собрался, а создать союз со своей.              — Это не те метафоры, которые вижу я, — качает головой Антон. — Думаю, мы в одной крепости, но у каждого — свой зал и…              — Зачем? — спокойным, глубоким шёпотом спрашивает Арсений, тулясь лицом к щеке. Потирается кончиком носа о скулу, оставляет один поцелуй на виске и второй на уголке челюсти. — Я понимаю, отдельные личные комнаты, каждому нужно своё пространство, но зачем двум хозяевам одной крепости раздельные залы?              — Ты хочешь, чтобы я забил на собственную установку.              — Та установка больше не актуальна. И из-за этого я начинаю бояться, что ты снова и снова будешь находить повод не быть со мной, — потираясь кончиком носа о висок, шепчет на ухо Арсений. — А я хочу, чтобы ты был со мной, Антон. Ближе, чем сейчас. Чем когда-либо. Ближе, чем мне удавалось быть с кем-либо. Пожалуйста. Будь со мной.              — Я сейчас не в состоянии разграничивать, дразнишься ты, как раньше, или…              — Не дразнюсь.              — Ты провоцируешь, Арс.              — Открыто прошу.              — Я правда хочу тебя поцеловать…              — Тогда в чём проблема? Я тоже.              — Тоже хочешь себя поцеловать, — тянет с усмешкой Антон. — Как-то самовлюблённо, Арс, тебе не…              Антон замолкает резко, затаивая дыхание, когда Арсений приближается быстро к его лицу, но замирает в сантиметре, не касаясь своими губами поцелуем. Шаст гулко сглатывает, но не отшатывается назад, не пытается отодвинуться. Замер в ожидании. Как же хочется…              — Знаешь, а у меня тоже кое-какой канон в представлении тебя рухнул, — усмехаясь, шепчет Арсений.              — Какой? — ни то охрипло, ни то осипло выдавливает из себя Антон.              — С твоими крайне неуместными пошлыми шутками, с флиртом невпопад, я уж никак не ожидал, что ты из тех людей, которые никогда не отважатся первыми поцеловать.              — Я!.. — ярко краснея, Антон замолкает от ощущения прикоснувшейся к уголку губ подушечки большого пальца.              — Ничего страшного, не утруждайся, — хитро улыбаясь, шепчет Арсений, прикрывая глаза.              Когда его губы прижимаются поцелуем, внутри Антона по ощущениям взрывается чёрная дыра, образуя новую вселенную, и только звёзды разбредаются с огромной скоростью в разные стороны, рассыпаются искрами.              Арсений целует с усмешкой на губах, гладя ладонью щёку, плавит каждым движением губ и пальцев. Голову сносит окончательно. И как бы самоуверенно Арсений себя ни показывал, прерывистый вздох от долгожданного поцелуя у него такой же с губ в губы срывается, как у Антона.              Всё-таки опьянел. Антон ловит своими губами Арсовы жадно, прижимаясь с каждой секундой всё плотнее, но этого мало. Слишком мало физических ощущений на фоне звездопада в груди.              Не задумываясь ни на секунду, забирается на Арсения всем телом. Контролирует, конечно, чтобы не наваливаться всем своим весом, но… На этом контроль и заканчивается, больше ни в чём себя контролировать Антон не может.              Жмётся грудью в грудь Арсения, сминая жадно его губы в поцелуе, лезет ладонями под майку, очерчивая мышцы живота, бока пальцами. Сжимая в своих руках талию, Антон стонет низко в приоткрытый рот Арсения. Пальцы соскальзывают с талии на таз, на бёдра — Антону нужно больше рук.              Только Антон собирается углубить поцелуй, как пальцы Арсения, сжимая крепко волосы на затылке, тянут назад. Его губы вжимаются в кожу шеи, мажут влажно по чувствительной коже, заставляя дрожать от приятных ощущений. Ещё один стон вырывается, когда Арсений размашисто лижет шею и тут же прихватывает раздразненную кожу зубами.              — И всё-таки мазохист, Антон, — с довольной улыбкой и шальными блестящими глазами шепчет Арсений.              — Нам не стоит…              — Нам и сто́ит, у нас и стои́т, — шипит раздражённо Арсений, прикусывая выглядывающую из-за ворота ключицу. Мышцы пробивает дрожью. — Спасибо, что ты такой, Антон. Спасибо, что дал время, дал надежду и веру, смелость. Меня больше ничего не останавливает. Разве что… Если тебе нужно ещё время, только скажи.              — Не нужно, — сдаваясь, шепчет Антон с загорающимися с новой силой щеками.              Арсений оглаживает его румянец большими пальцами, в голубых глазах так много чувств и желания, что горение звёзд вот-вот превратится в адское пламя. Синий огонь из этих глаз перекидывается на Антона, как пламя свечи на тюль. И горение уже не остановить.              Перехватывая ладони на своём лице, Антон переплетает пальцы, прижимая руки Арсения к кровати. Припадает новым поцелуем к блестящим от слюны губам и, не дожидаясь чужой инициативы, проталкивает в приоткрытый рот свой язык. Новая вспышка в груди, касание языка к языку, ощущение дыхания Арсения на своём лице, на своих губах — звёзды перед глазами.              Арсений вырывает из него стон за стоном, приподнимает своё бедро, вжимаясь им в пах, а Антон несдержанно толкается вперёд, потираясь. Скулит от уровня желания, вжимаясь всем телом в Арсения.              Стоит выпутать пальцы из пальцев Арсения, вернуть ладони на грудь, как руки Арса обвиваются вокруг шеи, тянут сзади за майку. Этот жест быстро считывается, несмотря на туман в голове. От майки — своей и Арсовой — Антон избавляется так быстро, как ещё никогда от одежды во время ночи с кем-то не избавлялся.              От пальцев Арсения на груди бегут мурашки, мышцы спины пробивает дрожью.              — Не вздумай завтра надеть те самые джинсы, а то мы доберёмся до работы только к вечеру, — с придыханием после глубокого поцелуя, хрипит Арсений.              — Звучит как вызов…              — Надеюсь, ты его примешь, — усмехается тихо Арс.              — Это была провокация, — охрипло вздыхает Антон, отстраняясь, откидывая голову назад.              Надо отдышаться, немного остыть. Но Арсений не даёт. Разогревает до состояния раскалённого металла. Усаживаясь вслед за Антоном, жмётся губами к открытой шее, ведёт мягко пальцами по спине, а затем неожиданно царапает, умеренно вжимая ногти в кожу спины. Новый протяжный стон вырывается из горла, стоит уже болезненно. Всё-таки мазохист, да.              — Давно у меня не было ничего такого, чтобы быть спокойным за человека рядом, — шепчет на ухо Арсений, целует в кромку уха. — А с такими чувствами, кажется, вообще никогда не было.              В ответ Антон мычит что-то неразборчиво, у него сейчас категорически не получается сформулировать какую-то мысль. Не в этот момент, когда всё тело горит.              — Помнишь бар в Новосибе? — валя неожиданно на бок и нависая сверху, спрашивает Арсений, сверкая голодными глазами.              — Я остался пить, а ты ушел в отель. Как всегда…              — Тогда было не как всегда, — с грустной улыбкой, будто извиняясь за всё, что было, шепчет Арсений. От этого не сказанного вслух извинения, из-за воспоминания прошлого сейчас почему-то только сильнее в жар бросает. — Меня понесло.              — В смысле? — с трудом соображая, хмурится Антон. — То, что я тебя выбесил, я знаю.              — Там было больше злости на себя, — возвращаясь к шее, усыпая её поцелуями и плавно спускаясь ими к груди, говорит Арсений. — Перед тем, как мы разошлись, помнишь, что было?              — Мы встречались в том баре с хозяином какого-то… заведения, которое, мх, пользовалось там популярностью. Не помню название, это важно?              — Нет, — приподнимаясь на руках, чтобы заглянуть в лицо, качает головой Арсений. — Важно то, как проходила эта встреча. Мы были в том баре и, чтобы не сидеть просто за столом и говорить, нам предложили сыграть в бильярд. Я отказался. А ты играл.              — Кажется, я начинаю понимать, к чему ты это вспомнил…              — Ты. Бильярд. Те чёртовы джинсы. И твои чёртовы руки в железе на кие, — чуть ли не по слогам говорит Арсений, тут же жмурясь, ярче краснея. — Меня понесло. Мне не стоило пить, я… Я был в шаге от того, чтобы разложить тебя на этом бильярдном столе.              — О боже, — бормочет в край смущённо Антон, зажимая лицо ладонями. — Арс, мне даже как-то обидно теперь. Я-то набухался с мыслями, что я тебя опять выбесил, а я тебя завёл, — смеётся в ладони Шаст. — И часто вот такое случалось?              — Ну вот только не подумай, что каждый раз, когда мы ругались, то было по причине того, что у меня на тебя встал! — возмущается на эту реакцию Арсений.              — Не. Можно я буду именно так думать? Это приятнее, — выглядывая из-за ладоней, улыбается Антон.              — Дурак… Но божественно красивый, — добавляет шёпотом, перетекая медленно глазами от лица к торсу.              Антон прячет лицо в скрещенных локтях. В груди лавой разливаются чувства вперемешку. От искреннего, блестящего в глазах Арсения восхищения хочется провалиться сквозь землю.              — Если бы ты только понимал, как сильно я тебя полюбил, — шепчет Арсений и прижимается губами к ямочке между ключиц. У Антона кружится голова. — Если бы только знал…              Губы Арсения спускаются медленно к груди, язык проходится размашисто по соску, зубы тут же прикусывают. Тело содрогается приятной дрожью от незнакомого ощущения. Арсений делает так снова и снова, вырывая из груди новые судорожные звучные вздохи. И руки уже тянутся к его шее, чтобы притянуть вверх для необходимого сейчас поцелуя. Но, не успев дотянуться, Антон вжимается с силой пальцами в простыни, когда сквозь ткань боксеров пальцы Арсения сжимают член.              — Я уже не могу, не мучай, — шипит сквозь сжатые зубы, жмурясь, Антон.              От одной фразы по телу Арсения пробегается ощутимая дрожь, его прерывистый вздох разжигает огонь ярче.              — Ты можешь пока не верить, но это не меняет сути, — шепчет Арсений с затуманенным взглядом, — ты безумно красивый, Антон.              И всё-таки притягивает Арсения к себе за щёки. Чуть стукаются зубами, лезут друг к другу языками, задыхаясь. Пальцы вжимаются в плечи Арсения, тянут ближе к себе, пока его рука гладит член сквозь ткань боксеров, не переставая.              Отстраняется Арсений лишь затем, чтобы стянуть с себя и Антона бельё. Пока стягивает с Шаста боксеры, всё целует-целует-целует ноги: коленку, внутреннюю часть бедра, косточку на щиколотке. Чертыхается снова и снова, невнятно бормоча о красоте. Антон уже давно в ауте, он не может оценивать происходящее ни по каким критериям. Ему слишком хорошо. Руки Арсения согрелись о его тело, плавят своими касаниями.              Взгляд прикипает к обнажённому полностью телу. У Арсения выразительные подвздошные мышцы, плоский живот с несколькими маленькими родинками, которые хочется соединить в линию. О его ключицы, кажется, можно порезаться, но Антону, видимо, хочется, потому что он повторяет эту острую симметрию своими пальцами, затаив дыхание.              — Сны, где я наконец тебя целую, мучили чаще кошмаров, — с грустной улыбкой тихо признаётся Антон.              Взгляд Арсения — виновато-сострадающий, он будто извиняется одним только этим взглядом за всё, что было до начала оттепели. Закрепляет это извинение поцелуями на щеках, шее, подбородке. И целует долго в губы, гладя бережно по бокам.              — Я знаю, что ты можешь позаботиться о себе сам, Шаст, но я хочу помогать тебе в этом. Уже давно, — чередуя слова с поцелуями на груди, признаётся шёпотом Арсений. — Я так хотел о тебе заботиться, не отталкивая, а сближаясь… Я понимаю, что после всего у тебя нет ко мне доверия в том, чтобы принять от меня помощь, но обещаю, я не подведу.              — Я знаю… Мне лишь нужно поверить, что всё, что было, больше не вернётся.              Наверное, зря Антон это сказал. Зря вот так открыл Арсению один из главных страхов в виде того, что прежнее холодное общение, те стены в любой момент вернутся.              Арсений на него сейчас смотрит таким виноватым, уязвимым взглядом, что хочется свести свои опасения в шутку. Лишь бы Арс не переживал об этом… Но ничего придумать не получается, а Арсово «прости меня» режет душу в больном месте. Из этой раны выходит часть накопленных обид и тоски, это больно, но со временем станет лучше. По-настоящему лучше, а не равнодушно никак.              Но это «лучше» будет не сегодня, не сейчас. Сейчас душе больно от памяти, от невозможности так быстро поверить в удачу, в своё везение. После всего они правда смогли оказаться здесь? После пяти лет холода, злости и отстранённости пустых заброшек.              — А ты теперь веришь? — шёпотом спрашивает Антон. — Веришь, что я полюбил тебя, тебя настоящего?              Кажется, теперь он порезал душу Арсения. Раны на сердце прижигаются поцелуем, спаиваются друг с другом. И никак не открепишь одну от другой, слишком больно отстраниться. И только от увеличения прикосновений по всему телу становится лучше. Этого Антон и сторонился, но перед этим и не смог устоять. Созависимость. Болезненно ранящая и дающая смысл жить. Проклятие и надежда.              Ладонь Антона скользит по животу вниз, Арсений начинает задыхаться, отстраняется от поцелуя. Его шумное дыхание опаляет кожу шеи, пока пальцы сжимаются кольцом вокруг основания влажного члена. Антон не церемонится, вжимает Арсения пахом в себя, сжимает в ладони два члена, жмурясь. Размашистые движения руки, накатывающее на тело удовольствие и частое горячее дыхание Арсения над ухом — всё, что остаётся от реальности.              За попытку перехватить инициативу в свои руки (в прямом смысле) Антон прикусывает плечо. Щипки, укусы, царапины — либо у них обоих и правда какие-то мазохистские наклонности, либо всё дело в эмоциях, в том, что успешно подавлялось всё это время. Будто бы вырывается обида за годы холода и пьянство, выплёскивается раздражение на мудачизм и грубость. Они так устали рычать друг на друга, но продолжали, будто бы за это теперь надо отыграться: своеобразный примирительный секс получается.              И как бы ни было странно, а всё ощущается правильно. Правильно, что в их первый раз больше эмоциональной бури, чем слепой страсти и желания. Правильно, что хочется прикипеть раной на сердце к такой же у другого. Но только на время, только на ночь, объединиться всем: сердцем, душой, телом — со вторым.              Грудь к груди, рана к ране, душа к душе. Ну, получается, и член к члену, но это уже пошлость, наверное. Хотя пошлостью не ощущается. Чувствуется исповедью. Только между ними больше никаких стен. С ними, видимо, было побезопаснее.              «Я хочу, чтобы ты принял мою помощь» — у них одно на двоих. Глубоко в сердце, но чувствуют, потому что глубоко уже влезли.              Ускоряя движения рукой, сжимая чуть сильнее, Антон смотрит неотрывно в смотрящие так же прямо глаза. Смотрит, но будто не видит. Ни ресниц, ни радужки, ни зрачка — видит только эмоции, чувства.              И может, это не тот первый раз, который снился в мокром сне, но это более правильно. Это с желанием, но не оно в главной роли. Это про «я вижу, что ты чувствуешь, я знаю, ты тоже знай, что чувствую я», это про «смотри в мою душу, пока я готов её показать, потому что обычно мне безумно страшно».              Зрительный контакт нарушается из-за ощущения берущего верх над эмоциями физического удовольствия. Глаза закатываются к потолку и дрожат ресницы, а Арсений вонзается зубами в плечо — последняя вспышка. Ощущение прокатывающейся по телу сладкой дрожи затмевает всё. Низкий стон Арсения на ухо как гром бури на планете с самой нестабильной атмосферой на свете — тревожит всё в груди и восхищает.              Антон даже руку толком убрать не успевает, как Арсений заваливается всем телом сверху. Чем дольше так лежат, тем сложнее встать, отлипнуть — кожа прикипает одна к другой, спаиваясь накрепко.              — Это была самая тоскливая совместная дрочка в моей жизни, — отойдя от звенящей в ушах тишины, шепчет Антон, гладя не зажатой меж телами рукой по голым лопаткам Арсения.              — Самая болезненно значимая…              — Это я и имел в виду.              — А то тоскливая звучит как «унылая».              Этот разговор ощущается странно. Антон не чувствует, будто говорит с другим, отдельным от себя человеком. Нет, это ощущается так же, как внутренний разговор с самим собой: одна мысль заканчивает другую, дополняя.              А говорил точно Арсений. Раны, тела, мысли — всё слилось.              — Нам не стоило, — тяжело вздыхает Антон, прикрывая свинцовые веки. — И ты теперь должен понимать, почему.              — Чувствовать, почему, — снова, будто бы продолжая мысли Антона, шепчет Арсений. — Будто не переспали…              — А сшили открытые раны на своих телах между собой.              — Да… Ты знал, что так будет?              — Предполагал.              — У тебя уже когда-то такое было?              — Никогда, — честно отвечает Антон. — Ничего не получится, пока хорошее не перевесит всё то дерьмо, которого мы друг от друга натерпелись.              — Я думал, будет проще, — прижимаясь виском плотнее к ключице, шепчет Арсений.              — Не после пяти лет всего этого… холода. Мы настолько замёрзли, что тепло теперь оставляет настоящие ожоги.              — Излишний драматизм.              — Метафоры.              — Антон, — зовёт тоскливо Арсений, забираясь ладонью под спину, обнимая. — Мне почему-то больно.              — Знаю, — успокаивающе шепчет, утыкаясь губами в макушку. — Мне тоже. Это пройдёт.              — А если нет? Если мы всё… Что, если мы уже разгромили всё, что могло бы быть? Что, если мы теперь можем помочь друг другу, но не нам? Что, если после всего уже не может быть никаких «нас»?              — Не будет такого, мы справимся, — обещает Антон. — Я знаю, почему ты вёл себя так, как вёл. Ты теперь знаешь, почему я напивался. С пониманием проще простить. У нас получится, нужно только… ещё немного времени. Больше тёплых моментов, больше искренности и… Вот таких моментов тоже. Когда я начал сомневаться, меня поддержал ты. Когда ты начал — поддержал я. Всё будет приходить в норму, пока мы будем честными. Память делает больно, воспоминания влияют на доверие сейчас. Но мы ведь стараемся, правда, Арс? — мягко улыбается Антон, поднимая лицо Арсения к себе бережно. — Ну чего ты, не надо, Арс, не плачь, — шепчет, утирая большими пальцами щёки, — всё будет хорошо, мы со всем справимся.              Прижимая голову Арсения к груди, обнимая бережно за шею, Антон чувствует падающие иногда на его кожу тёплые капли. И несмотря на то, что сейчас надо быть сильным, хоть самому и больно, несмотря на то, что надо по своим принципам стать твёрдой опорой, Антон даёт себе пустить слезу.              Ему тоже больно, он тоже сражается с демонами прошлого, он тоже боится, что они с Арсом слишком избили друг друга эмоционально и ничего уже не выйдет. Антону тоже тяжело и, кажется, впервые он не обесценивает свои проблемы, когда рядом кого-то надо поддержать.              — Скажи мне об этом тоже, пожалуйста, — осипло из-за слёз, давящих горло, просит Антон.              — Мы со всем справимся, — шепчет Арсений, обнимая крепче.              Они плачут вместе, прижимаясь друг к другу грудными клетками с уставшими и разбитыми сердцами. Даже если у двух свечей будет совсем мало света, если соединить фитили, огонь станет ярче.       

***

             С утра Антон просыпается по будильнику: установил его себе, чтобы — не дай бог! — не проспать отельный завтрак. Арсения рядом уже нет. Либо разминается в гостиной комнате, либо варит себе кофе.              Хотелось бы проснуться рядом с ним. Особенно после того, что было ночью. Задуматься о том, не приснилось ли это вообще, не дают сдвинутые кровати.              Накинув на плечи халат, завязывая его на ходу, Антон плетётся в гостиную. Арсений и правда уже с кружкой кофе, сверлит напряжённым взглядом пространство перед собой. Видимо, он даже не заметил прошедшего в комнату Антона.              — Утро, — здоровается тихо Шаст, в большей степени обозначая своё присутствие.              — Утро, — тихо отзывается Арсений, коротко смотря в глаза, но тут же опуская взгляд.              — Всё нормально? С работой что-то? Или кто-то приходил с утра?              — Нет. В смысле, никто не приходил и с работой всё в порядке, только работать надо, — нервно усмехается Арсений, коротко вздёргивая ладонью в сторону ноутбука, лежащего на столе напротив.              — И что-то мне не верится, что ты такой мрачный из-за предстоящей работы, — тянет Антон, проходя к диванчику, становится напротив Арсения, разглядывает внимательно лицо. — Что такое, Арс? — спрашивает как можно мягче.              — Я… Я просто не понимаю, Антон, — вяло качает головой Арсений.              Он вскакивает с дивана, отставляя на столик кружку кофе. Отходит к балконной двери, смотрит в окно, крепко обняв себя руками.              — Чего не понимаешь? — бережно обнимая со спины за плечи, шёпотом спрашивает Антон.              Кажется, от этого действия из тела Арсения уходит половина напряжения. Мышцы расслабляются, но облегчённо выдохнуть он будто бы себе не даёт.              — Не понимаю, в каком статусе мы сейчас находимся, — тихо говорит Арсений. — В каком статусе личных отношений, я имею в виду. Ты сказал, что нам не стоило, так что, наверное, это значит, что в том же, как и до… до этой ночи, — нервно поправляя волосы, бормочет он. — Но с другой стороны, ты сказал, что мы сможем со всем этим разобраться вместе. И то ли это «вместе»? А твои слова с отсылкой на лагерь, мол, «что было в Орлеане, останется в Орлеане», меня совсем это путает.              Арсений вздыхает прерывисто, заставляет себя собраться. Оборачивается в объятиях к Антону лицом. Такой потерянный взгляд…              — Это значило, что, пока мы здесь, я могу быть с тобой, как с романтическим партнёром? Или это было на одну ночь? Или на всё наше пребывание здесь? А когда вернёмся домой, тогда… Что?              Арсений на несколько секунд замолкает, только хлопает губами, подбирая слова. И Антон уже хочет сказать всё, что думает на этот счёт, как Арс продолжает говорить:              — Я не хочу давить и, не дай бог, что-то от тебя требовать, но я чувствую себя неспокойно, когда лишён конкретики. Тревожно как-то и, не знаю, плохо, потому что ты для меня точно не человек на одну ночь. И твои слова про Орлеан… Я запутался.              — Я совсем забыл, что я в Орлеане, — мягко улыбается Антон. — Как-то вылетело из головы рядом с тобой.              — Ты можешь ответить конкретно и прямо, а не путать меня ещё больше??? — возмущается Арсений, крепко жмурясь.              Вместо ответа Антон целует. Припадает мягко губами к губам Арсения, забирает себе тихий удивлённый вздох, сорвавшийся в воздух. Одна рука ложится на грудь, где тарабанит всполошенное Арсово сердце, вторая — на шею, чтобы чуть ближе притянуть к себе.              — Этого будет достаточно для конкретики? — отстраняясь, улыбается, щурясь, Антон.              — Спасибо, конечно, но вообще-то нет, — тут же нахохливается Арсений, буркая и краснея.              — Здесь, — вскидывает ладонью в сторону вида из окна, — будет так, — кивает Антон. — А дома будет ещё лучше, — с улыбкой шепчет, прижимаясь лбом ко лбу Арсения, прикрывая глаза. — Найдём щенка, будем с ним гулять по очереди. Как с Серёжей. Разберёмся со всем. Вместе.              — В том смысле «вместе»?..              — В том, в том, — посмеиваясь, кивает Антон. — В том самом. Это из-за этого непонимания ты себя так накрутил с утра пораньше? — убирая бережно выпавшую прядь отросших волос за ухо, улыбается Шаст.              — И чего ты смеёшься? — возмущается слезливо Арсений. Перенервничал — диагноз налицо.              — Очаровательный ты, — урчит Антон, обнимая крепче, повисая у Арсения на плечах. — Может, нам с тобой так даже проще будет, ну, уже в отношениях заканчивать разбирательства с этим всем. До сих пор немного болит в груди, но я так рад, что теперь могу целовать тебя.              — Я тоже рад, — смущённо улыбается Арсений, когда Антон отстраняется, чтобы заглянуть в лицо. — Но есть условие… Насчёт поцелуев.              — Чего???              — До чистки зубов лучше не стоит…              — Боже, я и забыл, с кем целуюсь вообще, — показательно закатывает глаза Антон, тут же уходя в ванную. — Господи, блять, боже, «до чистки зубов», бе-бе-бе.              — Не принимай это на свой счёт! — со слышимой в голосе счастливой улыбкой кричит из гостиной Арсений.              — Щас как вычищу, что это тебе надо будет заново зубы чистить, чтобы со мной целоваться, понятно?!              — Да-да, Антон, предельно, — посмеивается язвительно Арсений.              Едва закончив с чисткой зубов и прочими умывательно-начищательными процедурами, Антон уже лезет к Арсению целоваться. Переплетается пальцами с Арсовыми, жмётся губами снова и снова, жадничая.              — Завтрак, — кое-как отлипнув от этих ласк, широко улыбается Арсений. Светится. — И работа.              — А если я те самые джинсы надену? Ещё и кий могу где-то поискать, — расплывается в усмешке Шаст.              — Не смей, Антон!              А как будто бы ничего, кроме добавившихся в физической близости плюшек и не изменилось, да?              Лишь уровень счастья. Всего лишь.