Закономерность
30 апреля 2025 г., 14:30
***
После завтрака сидят в номере, каждый занят своим. Арсений в кресле с ноутбуком на коленях. С его стороны не слышится никаких звуков, кроме клацанья клавиатуры: переписывает свои заметки в более содержательную, раскрытую форму. Иногда пыхтит что-то забавно себе под нос, а звук нажатия одной клавиши ритмично повторяется: стирает набранный текст (по одной букве, как-то по-бабушкински, но да ладно). В это время Антон за столом в своём ноуте чистит папку с фотографиями. У него всегда одна последовательность работы со снимками: 1) перекинуть всё на компьютер; 2) раскидать по папкам: люди, здания, природа и интересные элементы; 3) потом каждая папка по очереди чистится, удаляются неудачные снимки; 4) и лишь после этого всего начинается обработка плюс-минус удачных фотографий, доведение их до красоты. Именно в таком порядке Антон работает со снимками уже сколько? Пять лет? Ну, четыре года уж точно. Как-то на третьем году работы у него прямо в поездке накрылся ноутбук и пришлось всё делать по-другому. Так много, как тогда, по причине работы он, кажется, не психовал никогда. Арсений ещё в тот день язвительно подметил, мол, такая реакция на то, что нужно изменять привычный ход работы, обычно наблюдается у аутистов. Антон на это замечание ещё больше распсиховался. Слава богу, с ноутом всё в порядке, психовать не придётся. Фотошоп и Канва не собираются его подводить, так что работается сегодня в прекрасном настроении. Это хорошо. Даже Арсений со стороны, как человек, не шибко разбирающийся в фотографии, подмечал, что у Антона настроение влияет на итоговый вид изображения. Может, так у всех художников, кто знает. За обработкой фотографий время пролетает незаметно. То ли из-за того, что это довольно залипательный процесс, то ли из-за того, что Антону действительно нравится эта работа. Но время подходит к вечеру незаметно, а живот, голодно урчащий, напоминает о себе и о том, что его хозяину нужно питаться. — Кто-то не кормленный, — с улыбкой подмечает Арсений, отрывая взгляд от монитора своего ноутбука, смотрит с тёплым прищуром на зардевшегося Антона. Не то чтобы он правда надеялся, что этот китовый вой будет не услышан, но раньше — уж тем более во время работы — Арсений не обратил бы на это никакого внимания. Кажется, Антон больше смущается от того, что о нём начали так открыто, непривычно для рабочего времени беспокоиться. А не из-за того, что у него живот урчит на весь отель. — Ужин будет только через два часа, — прикрывая ноутбук и отставляя его на столик перед креслом, говорит Арсений. — Мы можем сходить в какую-нибудь кафешку. Ну или сбегать в магазин за продуктами. Но это скорее чисто перекус, а не полноценный приём пищи. Антон, ещё не до конца вынырнувший из рабочего процесса, продолжая обрабатывать последний снимок из папки «природа», только пожимает плечами. — Шаст, — улыбаясь, зовёт Арсений, а его руки неожиданно чувствуются на плечах. — Давай сделаем перерыв. Или в целом закончим на сегодня. Уже свои восемь часов отработали. — Буквально последняя картинка на сегодня, — бормочет Антон, всё пытаясь настроить контрастность через настройку уровней. — Хотя я бы сегодня начал ещё портреты обрабатывать… Пальцы Арсения сжимают плечи с силой, но не болезненно. Разминают затёкшие от сидения в позе креветки плечи. Только после первого продавливания мышц Антон понимает, что плечи болят уже от работы в одной позе. Он вздыхает судорожно, жмуря глаза. От того, как большие пальцы Арсения давят на закаменевшие мышцы у верхушек лопаток, хочется растечься грудью по клавиатуре и только лежать, громко дыша. — Долго ещё с этой фотографией? — Нет, нет, минуты три и готово, — бормочет Антон, жмурясь. — Тогда заканчивай с ней, сохраняй всё и выключай компьютер, — с улыбкой просит Арсений, прикасаясь губами к макушке. — И пойдём прогуляемся, разомнёмся и поищем еду. — Я бы поел нормально, ну, в кафе, но в магаз всё равно бы зашёл. Хочется какой-то вредной фигни: сладкой и солёной к пиву… Пиво нельзя, да? — оборачиваясь к Арсению, смотрит прямо в глаза, сведя брови. — А ты как сам чувствуешь? — спокойно спрашивает Арс. — В смысле? — Ну, ограничится ли одной бутылкой? И нет ли риска опять скатится в алкоголизм? Проблема многих алкоголиков в том, что их вообще не стоит подпускать к бутылке, Антон. Потому что потом понесёт и… — Не думаю, что у меня всё настолько плохо, — качает головой. — Да и, если честно, мне совершенно не хочется напиваться, скорее чуть-чуть выпить с тобой. У меня хорошее настроение, но можно было бы… Блять, не могу подобрать слова, чтобы это не звучало как-то херово, — жмурясь, качает головой Антон. — Я уже так избил тебе доверие с ебаной алкашкой, что любая фраза про неё от меня будет херово звучать. В пизду. Не будем пить. Хотя, если ты хочешь, ты можешь, а я лучше не буду. — Так ты уверен насчёт того, что себя контролируешь или нет? — дёргает бровью Арсений. — Ну… В пизду. Не надо. По крайней мере до тех пор, пока не разберусь с этим до той степени, когда буду прям уверен… — Антон, — мягко окликает Арсений, присаживаясь к Антону на коленки, держась за его плечи. — Ты боишься, что тебя может понести? Что тут же пойдёшь искать ещё выпивку? Приобнимая двумя руками за пояс, сцепливая пальцы в замочек позади спины Арсения, с минуту Антон просто смотрит глаза в глаза. А потом утыкается лбом в шею Арсения и бормочет едва ли слышно: — Стресса, который всегда способствовал моему алкоголизму, было достаточно. Буквально вчера эта встреча… В пизду, Арс. Не стоит. Не хочу рисковать. Я понимаю, что обещал тебе больше не напиваться, а не не пить даже в маленьких количествах, но мне стрёмно. Пока я слишком в себе не уверен. — Думаешь, если бы перепил, что-то бы мне сделал? — тихо спрашивает Арсений, зарываясь пальцами в кудряшки на затылке. Массирует мягко кожу головы подушечками пальцев. — Не знаю. Я говорил — буквально этой ночью — не могу быть уверен в своей адекватности в моменты, когда выпиваю много. А рассчитывать на то, что ты будешь следить за тем, сколько я выпью, ограничивать меня… Такого не хочу, Арс. И не потому что ты типа контролируешь в таком случае! А скорее из-за того, что я буду потом чувствовать себя слишком жалко от мысли, что я сам себя не могу контролировать… — Мы можем купить безалкогольное пиво, чтобы было что-то к солёному, — предлагает с мягкой улыбкой Арсений, продолжая пропускать волосы сквозь пальцы. — Это мысль. — По вкусу пиво есть пиво, но никаких рисков. Ну, наверное, никаких. Я не совсем знаю, как именно это работает. Ну, то есть, алкоголизм — это же зависимость именно от состояния, в которое вводит принятие алкоголя. А не от самого вкуса алкоголя. — Большая часть алкашки на вкус — полная дрянь, если говорить честно, — хмыкает тихо Антон. — А может, я попросту не ценитель. Не в алкоголе по крайней мере. — А в чём ценитель? — заинтересованно спрашивает Арс, заглядывая в глаза, чуть склоняя голову набок. — В человеческой красоте, — с деловым лицом кивает крайне серьёзно Антон. — И ты вершина этой красоты. — А-а-а, так это была подводка к подкату, — тянет Арсений, посмеиваясь. — Тебе больше не нужно так с этим стараться, ты в курсе? — Так, блять, всё, что я говорил, я говорил не для того, чтобы чисто тебя склеить. Я говорил, потому что правда так думаю, — возмущается Антон. — Ты безумно красивый. И ты должен это знать, — буркает и прикусывает тут же изгиб между плечом и шеей. — Вы вампир? — Гурман-вампир. — Гурман в плане питаетесь только конкретной группой крови? — строя глазки, улыбается Арсений. — Гурман в плане питаюсь только конкретным человеком. — У-у-ужас-то какой, — нарочито драматично охает Арсений. С этих театральных игрищ Антон посмеивается тихо. Он вытягивается вверх, выпрямляясь в спине и ловит Арсовы губы своими, затягивая в поцелуй. За целый день работы они, несмотря на все «угрозы» друг другу, так ни разу от своих дел не оторвались. Последний поцелуй был с утра, после чистки зубов — Антон успел по ощущению губ Арсения на своих соскучиться. — Если ты будешь меня так есть, то я не против, — хитро улыбаясь, чуть отстранившись, шепчет Арсений. — Сейчас никуда мы не пойдём есть, раз такая пляска, Арс. — Если ты угрожаешь мне сексом вместо ужина, то это слабая угроза, Антон. Но, если тебе нравится, когда с тобой играют недотрогу, я могу. Антон это нахальство слушать не может, притягивает обратно к себе за подбородок, продолжает целовать. С Арсением опаснее, когда его рот не занят поцелуями. Его слова дразнят больше, чем губы, их произносящие. Во время поцелуя рука смещается с подбородка на шею, указательный палец проводит мягко за ухом, подушечкой повторяет ключично-сосцевидную мышцу. Арсений ощутимо вздрагивает, прерывисто вздыхая. Реакция была какой-то неоднозначной, поэтому Антон отстраняется, чтобы заглянуть в глаза и понять лучше. — Это было хорошо или наоборот? — решает уточнить вербально, потому что по глазам сейчас сложно судить. — Не знаю, как-то смешанно, — опуская взгляд, бормочет Арсений, заметно смущаясь. — Физически — да. — А не физически? — Я немного испугался, — тихо усмехается Арсений, но тут же мотает головой, видя, как Антон насупился. — Ты просто неожиданно коснулся, всё нормально. — Арс, мы должны больше поговорить о… — Мы много о чём должны больше поговорить, — перебивая, многозначительно смотрит в глаза Арсений. — Да… Но я пару раз отмечал уже это, я тебе говорил, ну, про кошмары. — Про кошмары, которые я не помню, — кивает Арс, пересаживаясь с Антоновых колен на диванчик. — Я правда не помню, Шаст. Не думай, что я врал, чтобы что-то утаить. Я не помню. — Я верю, — машет ладонями Антон. — Не подумай, я тебе ничего не предъявляю. Просто говорю, что нам стоит об этом поговорить, побольше подумать. Кусочек отгадки, ну или скорее направление в сторону отгадки того, откуда взялось твоё заблуждение, мы нашли как раз в этом. В том, что ты забыл. Вся эта история с Пиратом, Арс… Всё это наводит на мысли о том, что твой отец выкинул какую-то ещё более пиздецовую хуйню. Хотя для меня уже это пиздец полный. Знаешь, я сейчас очень сильно переживаю на тему вреда людям, но конкретно ему… Нет, я бы не навредил, я бы убил его нахер. — Цирроз печени сделал это за тебя, — горько хмыкает Арсений и тут же почти что задыхается в судорожном, рваном вздохе. — Не хочу об этом всём думать… Когда я последний раз уходил от Серёжи и Ефима Борисовича, когда уходил с мыслью, что я две недели не буду посещать встречи с ними, мне прямо дышать легче стало. Меня так изматывает это, Антон… Ты даже не представляешь. И иногда у меня так раскалывается голова после сессий с гипнозом. Отвратительное чувство. Я надеялся отдохнуть от этого здесь. Не в том смысле, что ты меня напрягаешь! — спешит сказать Арсений. — Меня напрягает эта тема, — говорит уже на тон тише, опустив голову. — Я понимаю, Арс. Ещё бы такое не напрягало, — Антон вздыхает тяжело, думает минуту, пытаясь подобрать слова. — Я верю, что Серёжа и Ефим Борисович делают свою работу, но у меня есть какая-то потребность участвовать в этом процессе. Ну, я про то, чтобы ты открывал душу, выпускал весь этот мрак… — В тебе говорит комплекс спасателя, Антон, — качает головой Арсений. — Но ты должен понимать, что ты уже очень много сделал для меня. Больше, гораздо больше, чем должен был. Особенно после того, как я с тобой общался пять лет… — Оба были хороши. — Ты хотя бы пытался общаться со мной по-нормальному, — тяжело вздыхает Арсений. — Арс, ты верил, что иначе нельзя. Был уверен, что иначе ты поставишь мою жизнь в опасное положение. Разве на твоём месте кто-то бы поступил иначе? Нет, ну если мразота конченная, то поступил бы, конечно. Главное ведь «Я» и похуй, кто там сдохнет. Но ты не такой. С тем, что в твоей голове было закреплено намертво, блять, как неуместно в контексте этого всего… Накрепко, вот, в общем, по-другому бы ты не смог. Но ты треснул из-за меня, а я этой трещиной воспользовался… — Это привело к хорошему исходу событий, — мягко улыбается Арсений. Выглядит уставшим. Антону и правда стоит увести тему разговора в другое русло. По крайней мере сегодня, чтобы не грузить Арсения после целого дня в работе. Может, ввести себе привычку постепенно разбирать вот такие маленькие, но болезненные моменты по кусочкам вместе по выходным? Им нужно избавляться от того тёмного, что маленькими кусочками за пять лет сцепилось в высоченную гору, из-за которой они теперь не видят оптимистичных прогнозов на будущее вместе. — А насчёт сна, — задумчиво тянет Арсений, вырывая из мыслей. — Может, тебе стоит меня разбудить именно в моменте? Может, тогда я вспомню? — Звучит как будто это должно сработать, — кивает быстро Антон. — И, Арс, я надеюсь, что тебя не будут мучать кошмары, правда. — Но было бы неплохо, чтобы в скором времени один приснился, чтобы мы могли проверить, вспомню ли я, если ты меня разбудишь. — Да, — со вздохом кивает Шаст. — Я не знаю, что там происходит, но это выглядит, будто ты что-то пытаешься сорвать с шеи. Или наоборот что-то в неё вдавить. Сложно сказать. То ли душат тебя во сне, то ли топят, то ли ещё что… Но, если это окажется ещё одно воспоминание, если узнаю, что он тебя ещё и топил… — То что? — щурясь, с улыбкой спрашивает Арсений. — Достанешь его с того света, чтобы убить своими руками? Он мёртв, Антон. Ему уже ничего не сделаешь. — Жаль, — с раздражённой, натянутой улыбкой выдавливает сквозь зубы Антон. — Давай лучше побеспокоимся о живых, — подскакивая к Антону и за ладони поднимая его со стула, расплывается в улыбке Арсений. — Давай лучше тебя покормим. М-м-м, если ничего не изменилось с моего прошлого приезда, я знаю тут один ресторанчик неподалёку. Еда — объедение. О, твой живот откликнулся, — посмеивается Арсений, слыша раскатистое урчание бунтующего желудка Антона. — Да ему только дай, — буркает смущённо Антон, краснея. — Арс. — М? — Я тебя очень сильно люблю… — Я то… — …Но ноги ты мне отдавил своей задницей пиздец как. До сих пор онемение не прошло, щекотно стоять. — Как же ты умеешь всё испортить, — кривясь, качает головой Арсений. — Пойду без тебя в ресторан. Передумал. Оставляю тебя в номере. — Нет, я с тобой! — Ну нет, у тебя ноги же онемели, Антон, — нарочито сладостным тоном тянет Арсений, будто сюсюкаясь с ребёнком. — Ну так разомни, — усмехается уголком губ, стреляя коронным пикаперским взглядом. — До ужина при отеле остался час времени, отель ты уже запомнил, — машет рукой от себя Арсений, обуваясь у двери из номера. — А я пошёл. — Да пошутил я, подожди!!!***
Ужинают они в каком-то ресторане, название которого Антон не берётся даже мысленно прочитать. Выбрать что-то с его придирками к незнакомой еде не так-то просто, особенно с учётом того, что меню написано на другом языке. Но Арсений помогает разобраться, старательно уводя Антона от блюд, содержащих рис, а его к ним прямо-таки магнитит. Во время ужина Арсений с ним открыто кокетничает. То глазки строит, то флиртует с помощью, конечно же, игры слов, то дразниться начинает, касаясь боком стопы голени под столом. Антон уже начинал думать о том, чтобы забить на поход в магазин. Думал побыстрее вернуться в номер и лезть к Арсению с поцелуями, которые однозначно перерастут в секс. Но по факту, после магазина, оказавшись уже в номере, Антон лежит разнеженным котом у Арсения на коленях и чуть ли не мурлычет, кайфуя от всего-то поглаживания по волосам. Может, и хотел бы рядом с Арсением быть тем самым тигром, да вот только котёнком быть с ним и получается. Пока гладит по волосам, Арсений рассказывает о том, что у них по планам на завтра. У них ещё одна встреча с Андре-Андреем, который должен провести их к офису дочерней компании. Мол, хотят и об этой организации раздел в свою книгу. Только, как говорит Арс, по словам Андрея туда не пробиться с докучанием персонала, мол, там большая часть людей отказалась говорить с «журналистами». В целом, это не в новинку. За пять лет работы при «Жемке» такое не раз случалось, и им повезло, что у них нет такой проблемы с основной компанией, о которой они пишут. Андрей пообещал предоставить необходимую для раздела информацию, а этого более, чем достаточно. Пока он будет рассказывать Арсению, что там и как, Антон сделает снимки офиса этой компании снаружи, словит в объектив что-нибудь подходящее, он это умеет. Немного, а может, и не немного, но всё-таки тревожно от мыслей о том, что завтра Киров должен вернуться. Верить в то, что он придёт в тот момент, когда они с Арсом будут не в отеле, не приходится. Этот человек всегда умел находить того, кого ищет, будто нутром чувствовал, куда и когда подъехать, чтобы точно пересечься с тем, кто ему нужен. Если следовать Диминым советам и продолжать твёрдо стоять на своём, это будет последняя встреча, после которой Киров наконец исчезнет из жизни Антона. Может, после этого получится-таки распрощаться со всей той тьмой, которая привязана в памяти Антона к этому человеку? Если символ того мрака уйдёт, отпустит его, может, отпустит и сам мрак? Антону очень хочется в это верить. А пока они сидят в тишине с Арсом, пьют безалкогольное пиво. Антон — с рыбой, Арсений — с колбасками. И морщится же показательно на запах скумбрии, вот прямо-таки демонстративно — паскудник. Ещё и чихать начинает, мол, у него на этот запах аллергия, но после многозначительного взгляда Антона его театральное чихание превращается в смех. Паскудник, подтверждено. Встреча с Андреем на назначенном месте завтра в десять утра. Это значит, что, даже если бы Антон забил на завтрак, отоспаться завтра не выйдет. Антон бы подумал о том, что хорошо, что выспался сегодня, но он себя знает, у него это не работает. Не важно, сколько он спал сегодня, ранний подъём завтра заставит чувствовать себя вяло весь день. А семь-тридцать — это вообще-то пиздец как рано. Арсений, видимо, за пять лет совместной работы всё-таки изучил его повадки от и до. Поэтому и гонит форсированными темпами в душ и кровать, говоря о том, что завтра Антона не разбудит. — Сегодня же можно тоже на сдвинутых кроватях? — упираясь, спрашивает у толкающего его в душ Арсения. — Можно-можно, только раздвинь их с утра обратно, а то уборщица сегодня жаловалась, — пыхтя, бормочет в ответ Арсений. — Мне просто тревожно… Ну, насчёт завтра, ну, насчёт Кирова, — с тяжким вздохом признаётся Антон. Арсений перестаёт пихать его в сторону ванной, смотрит, сочувствующе сведя брови и чуть поджимая губы. Молчит, а потом приподнимается на носочки, чтобы обнять за плечи. Гладит бережно по лопаткам, успокаивая. — Если хочешь, мы можем об этом поговорить, обсудить, — спокойно предлагает Арсений, отстраняясь. — Честно, — вздыхает Антон, ссутуливаясь. — Даже не знаю, Арс… Я подумаю в душе, а в кровати уже… Посмотрим. — Я не заставляю тебя говорить об этом, если что, — мягко оглаживая щёки, улыбается подбадривающе Арсений. Его тон, мягкость, теплота во взгляде — это всё ощущается так, будто бы он разговаривает с ребёнком, но это ощущается приятно. Это заботливое покровительство будто бы сейчас и нужнее, чем, если бы к Антону относились как ко взрослому. — Не заставляю, но после разговора тебе может стать легче, подумай об этом, — просит Арсений, целуя в лоб. — Угу, — мычит изнеженно, чувствуя, как в груди всё затапливает бесконечным теплом. Уже бывший в душе Арсений уходит в спальню, а Антон, тяжко вздыхая, чапает в ванную. Он не знает, сколько времени стоит под струями горячей воды, всё обдумывая. К тому моменту, как выныривает из мыслей в реальность, понимает, что Арсений мог за это время уснуть. Слишком долго Антон тут взвешивал. Тем не менее, когда приходит в халате в спальню, Арсений не спит. Сидит, опёршись спиной на изголовье своей кровати, прижав колени к груди. Ждал Антона — заметно. Ждал, но при этом не поторапливал. Когда-нибудь Антон перестанет влюбляться в этого человека всё больше с каждой подмеченной настоящей деталью. Когда-нибудь. — Ты правда не будешь судить теперешнего меня по тому, что я делал тогда? — шёпотом, опустив взгляд в пол, спрашивает Антон, замирая на месте. — Я уже говорил, Шаст. Что бы там ни было, это прошло, а ты всё пытаешься исправить, убедиться в том, что ты больше не тот мальчишка, который был готов выполнять любую работу за нормальные деньги. — Какие у тебя догадки? — утыкаясь взглядом в потолок, спрашивает Антон и тут же поджимает крепко губы. Так и стоит посреди спальни, каменеет в ожидании. — На счёт того, в чём заключалась та работа? — Арсений сам к нему поднимается, ловит медленно за ладони и отводит к кровати. Укладывает бережно рядом с собой, прикрывает Антона одеялом. Заботится во всех мелочах. Может, он так пытается расположить к этой беседе, к честности в свою сторону, к откровениям. Антону сейчас не так важны мотивы, ему слишком нужно тепло с Арсом после всего, что у них было до этой оттепели. — Да. У тебя ведь наверняка есть какие-то варианты, как именно я мог… Чем именно занимался. Только честно. Не бойся обидеть. — Неверной догадкой? А ты можешь из-за такого обидеться? — Ой иди ты, — фыркает Антон, закатывая глаза от этой поддёвки и от того, как хитро Арсений щурит на него глаза. — Говорю сразу, я не был проституткой или стриптизёршей. — Я и не думал, — качает головой Арсений, спокойно улыбаясь. — Всё-таки, — улыбка становится грустной, — ты говорил, что твоя работа была сопряжена со вредом другим людям. И вряд ли ты кого-то затрахал до такого состояния… — Притоптал каблуками для стриптиза. — Антон, — тянет с напускным укором Арсений, а сам в улыбке расплывается. — С учётом того, что ты хочешь обсудить, такие шутки неуместны. — Они помогают мне сбросить напряжение. — Шутки? Или каблуки? — И ты будешь говорить мне о неуместности??? — Прости-прости, — прыская тихо со смеху, снова качает головой Арс. — Подумал, раз уж тебе это помогает успокоиться, почему бы не поддержать? — Я люблю тебя. Само вырвалось, потому что а как не сказать? Смотрит теперь на Арсения выжидающе, бегает расширившимися глазами по его лицу. Вместо ответа Арс его целует, Антон в поцелуе чувствует счастливую улыбку — свою и Арсения. — И я тебя, — шепчет, отстраняясь, Арсений. — И если ты будешь со мной до конца честен, поверь, слабее это чувство не станет. Думаю, даже наоборот… В любом случае, повторяю опять, я не заставляю мне что-то рассказывать. — Но я хочу, — прикрывая глаза, тихо вздыхает Антон. — Дико боюсь, но хочу. Чтобы больше не осталось никаких недосказанностей. Чтобы между нами всё было открыто… Хотя бы в тех моментах, что зависят от меня. — Я тоже стараюсь быть открытым максимально, Шаст, — переплетая пальцы с Антоновыми, спокойно улыбается Арсений. На какое-то время повисает тишина. Антон думает о том, с чего начать, как подвести. Арсений начинает говорить первым. — Отвечая на твой вопрос, ну, насчёт того, какие у меня были догадки, — скользя медленно внимательным взглядом по лицу, шепчет Арсений. — Я бы правда хотел не гадать, я буквально пообещал тебе это. Не допытывать и не додумывать самому. Но иногда выводы складываются в нашей голове сами по себе, вне зависимости от установок, которые мы себе ставим. — Чисто интуитивно, — кивает понимающе Антон. — Ну так?.. — У меня была только одна мысль, которую я не пытался ни подтвердить, ни опровергнуть. Просто она проскочила, а потом, как обещал, я старался не думать об этом всём. Точнее, не думать о том, что именно ты делал. Не думать о том, как ты теперь страдаешь от совести, прости, не могу. Всё-таки я за тебя беспокоюсь, Антон. — Спасибо, — мягко улыбается в ответ, на секунду сжимая руку Арсения в своей. — Первой мыслью было то, что тебя затащили как закладчика или что-то в этом роде. В общем, думал, что это было связано с продажей наркотиков. — Нет, — качает головой тут же, чуть жмурясь. — Не наркотики. Это, конечно, тоже вред людям, но довольно… Косвенный, знаешь. Если кто-то покупает — это их ответственность, а мой случай… Я вредил людям напрямую. Больше Арсений ничего не говорит, только смотрит, изламывая брови и поджимая губы, ждёт от Антона конкретики. Если, конечно, он на эту конкретику решится. — У Кирова была своеобразно помогающая людям кантора, — тяжело вздыхает, решая начать чуть издалека. — Предприятие вроде банка, но будто бы на чёрном рынке. То есть, без документов, оформления бумажек, ну и разумеется, без помощи и влияния закона. — Что-то вроде «лёгких займов»? — хмурится, пытаясь разобраться, Арсений. — Да. Думаю, тут должно стать понятным, как меня вообще с ним жизнь связала. В подобные конторы люди обращаются только в том случае, если они находятся в полной финансовой жопе, а в банке, официальном банке, им уже не дают ни кредитов, ни ипотеку — ничего. — Вы задолжали ему? — Нет, — качает головой Антон, тяжело вздыхая. — Я шёл туда с мыслью занять денег, но ещё во время выхода из подъезда понял, что втягивать в дополнительные долги — это рыть самим себе яму. Надо было деньги получить, а не выращивать долги, которые уже были пиздец какие огромные. И я подумал, что предложу им вместо денежной выплаты долга себя в качестве работника. То есть, проще говоря, устроюсь к ним на какое-то место, а долг будет своего рода авансом моей зарплаты. И у них действительно было для меня место… Видите ли, рост и хулиганистый вид было тем, что им нужно. Антон снова замолкает, сглатывает гулко, жмуря глаза. Кажется, на словах всё звучит не так уж плохо, как могло бы быть, но со словами в память врезаются картинки того, что за ними скрывалось: за этими словами. И от этого автоматически хочется напиться в хлам. — Работа заключалась в том, чтобы «наносить визиты» должникам и «мотивировать» их вернуть деньги, разумеется, с процентами. — Другими словами, коллекторство? — растерянно спрашивает Арсений. — Вот именно что «другими словами», Арс. Насколько я знаю, банковские коллекторы решают вопросы через закон, суды и прочую хрень. А не вламываются к человеку в квартиру, запугивая его. Порча имущества, насилие… Какое-то время я ходил с другими прихвостнями Кирова, меня быстро научили главному правилу. «Кто бы сколько ни говорил про то, что у него сейчас нет никаких денег, стоит надавить с нужной силой, так какие-то сбережения находятся тут же». Для кого-то «достаточно надавить» — это прикрикнуть и зло зыркнуть, всё, уже отдают тебе долг. А для кого-то… Кого-то надо было чуть ли не пытать, чтобы выбить хоть часть долга. Не может спокойно говорить об этом, не может во время этого рассказа просто лежать в кровати и вспоминать, будто бы это история из разряда семейного ужина. Извиняясь тихо перед Арсением, говорит, что ему нужно покурить. Арс идёт на балкон с ним, кутаясь в халат. — Я не помню и половины лиц тех людей, которые пострадали, пока я выбивал долги, — глубоко затянувшись, вздыхает Антон. — Но я помню… Я помню разбитые мной, кровоточащие носы, заплывший отёком чей-то глаз после удара в бровь. Я помню вскрики боли и испуганные голоса этих людей. Я бы хотел сказать, что, если бы я только знал, как далеко это всё зайдёт, то я бы никогда… Но это ложь. Тогда мне было плевать. Совершенно плевать, — шепчет Антон, стряхивая дрожащими пальцами пепел с сигареты. Тяжело сглатывая вставший в горле ком, затягивается несколько раз подряд, не выдыхая. Хочется задержать дыхание, чтобы лёгкие впитали из дыма как можно больше никотина. Будто бы это поможет усыпить совесть — как же. У него был только один действенный способ для этого, и это была выпивка. Но больше нельзя. Не потому что Арсений запрещает, а потому что до самого дошло, как это всё херово. Будто только недавно к Антону снизошло понимание, что он себя физически и морально убивает алкоголем. Не пытается забыться, а наказывает, медленно себя уничтожая. — Я запугивал, кричал, портил людям жильё, машины… Антон не верит, что от рассказа об этом ему станет легче, он вообще о себе не думает сейчас. Он просто хочет, чтобы Арсений знал, чтобы понимал, с кем он находится. Иначе будет слишком нечестно, жестоко по отношению к нему. — Я бил, ломал, душил — всё что угодно, лишь бы услышать то, к чему под давлением в итоге приходили все должники: «Ладно, у меня есть часть этих денег, я отдам». Обычно они ещё добавляли после этих слов «только перестань» или «не трогай меня больше, пожалуйста». Я… Никогда и ничем не смогу это оправдать, Арс. То, что делал тогда. Выгорание выгоранием, похер, как мне было тяжело, что было в семье, я не имел право поступать с теми людьми вот так. Может, Антону это и мерещится, может, он сейчас слишком подвержен плохим чувствам, но он видит, как напряжённо Арсений на него смотрит, замерев на месте, совершенно не шевелясь. Так он смотрел, когда Антон напивался, так он смотрел, когда боялся. В момент становится в разы тяжелее, холоднее. Антон отводит взгляд. — И это не самое херовое, — он решает открыть все карты, вряд ли уже будет хуже. — Был парень, всего на пару лет старше меня, кажется. Что бы и как я ни делал, что бы ни говорил, он повторял, что сейчас ему нечего дать, у него нет ни копейки. Меня учили отключать слух, когда они начинают рассказывать о том, как им тяжело, почему у них нет денег, кого им там надо содержать. Просто отключать слух и делать работу. До тех пор, пока деньги ни находились. А у него не находились, сколько бы ни бил. После очередного отказа я пошёл искать что-то, что можно было бы испортить или продать по дому, а в итоге… В закрытой спальне лежала едва дышащая старушка. Больная, бледная, худая. Бормотала какой-то бред себе под нос. Он брал в долг, чтобы содержать больную бабушку. Я. Я мог оказаться на его месте, — тыча дрожащим пальцем в перила балкона, сипит Антон, жмуря глаза. — Я ушёл и… Будто бы пришло осознание, что я вообще делаю. Только, блять, поздно слишком, — вздёргивая подбородок, шипит раздражённо на самого себя. Отбрасывает в пепельницу потухший бычок, тут же закуривая новую сигарету. Звёзды над Орлеаном кажутся такими равнодушными ко всему, что на них тоже хочется злиться. На всё равнодушное хочется. Но больше всего — на самого себя из прошлого. — Наверное, лучше бы я был тупо закладчиком, — горько заключает Антон. — Хотя, конечно, не лучше. Арс, — зовёт тихо, не решаясь посмотреть глаза в глаза, — скажи что-нибудь. Пожалуйста. Молчание затягивается, и Антон всё-таки смотрит в лицо, но тут же отводит взгляд. Ему не просто стыдно, ему невыносимо больно видеть в глазах Арсения горькое сочувствие. — Если ты ждёшь от меня слов, что это всё не так страшно, то я этого не скажу, — шёпотом говорит Арсений, качая головой. — Я уже говорил, я не переношу не то что насилие, а даже грубое нарушение границ человека, Антон, а это… Даже без мата не скажешь… Я не буду тебя оправдывать, за такое не получается, — тихо вздыхает, отступая на шаг назад. — Мне нужно обдумать это всё. Он оставляет Антона на балконе одного, уходит, не говоря больше ничего. В груди всё скребёт болезненно и на мгновение в голове проскальзывает малодушная мысль, мол, не стоило это рассказывать. Мол, пусть бы Арсений продолжал оставаться при своей догадке, при том, что вред людям был исключительно косвенный. Впрочем, Антон понимает, что мысль эта малодушная, трусливая и эгоистичная. Может, он не смог поступить правильно тогда, но смог сейчас. Смог рассказать Арсению, быть с ним честным. Потому что Арсений должен знать, потому что должен понимать, с кем он вообще решил быть вместе. Даже если после этого рассказа перехочет. Антон поступил правильно, открыв это откровение. Кто он такой, чтобы лишать Арсения правды и соответственно выбора, что с этой правдой делать? Он должен был знать, так правильно. Пусть теперь и безумно зябко на душе, темно и больно. А ещё страшно, что после этого всё и закончится. А ведь закончиться и правда может. С Арсовой непереносимостью насилия, с его прошлым, с тем, что он терпел в детстве от отца. Теперь он с лёгкостью может увидеть в Антоне того монстра из детства с большей точностью. Перенести образ этого чудовища на Антона и отвернуться от него, уйти, если не сбежать. Выкурив, за час сидения на балконе, половину пачки, решает, что надо идти в спальню. Наверное, стоит раздвинуть кровати, вряд ли Арсений после этого захочет спать бок к боку, по крайней мере, пока не переварит всё это. В горле уже саднит от количества выкуренных за один присест сигарет, голос наверняка будет дико хрипеть, но не важно. Антон не собирается ещё что-то говорить сегодня. Наговорил уже достаточно. Возвращается в спальню и с замирающим сердцем смотрит на сидящего на кровати Арсения, смотрящего пустым задумчивым взглядом в пол. Он не хотел грузить его перед сном, вводить в стрессовое состояние, которое может вылиться в бессонницу или кошмары. Не хотел тревожить, но иначе не получилось. — Прости, Арс, — всё-таки голос хрипит, Антон тут же прокашливается и открывает бутылку воды с тумбочки у кровати. — За это тебе извиняться не передо мной, Антон, — тихо отвечает Арс, выныривая из своих мыслей. Только взгляд не поднимает. — Я бы хотел сказать, что, как и в случае покупки наркотиков, взятие в долг в подобных конторах предполагает то, что люди сами пошли на это, взяли на себя ответственность… — Но это другое, — вяло кивает Антон, тут же делая ещё несколько гулких глотков воды. — Я знаю, Арс. — Ты ищешь искупление не там, — резко поднимая голову, заглядывая в глаза, чуть сведя брови, говорит Арсений. — Наказав себя, разобравшись с Кировым, ты не найдёшь то, что ищешь. — Разбираясь с Кировым, я пытаюсь разобраться с памятью о собственной жестокости, а наказание — это наказание, оно бы помогло. — Нет, — качает головой Арсений. — Не в твоём случае… Ты злишься на Кирова не только из-за того, что он наплевал на то, что ты был мальчишкой и взял тебя на такую ужасную работу. Ты злишься на него ещё и из-за того, что в целом творилось в том маленьком мире, частью которого ты стал. Злишься, что он пользовался людьми в отчаянии, людьми, у которых почти ничего не было. Тебя разрывает, потому что ты чувствуешь себя одновременно и обидчиком, и жертвой. Обидчиком по понятным причинам, а жертвой — из-за того, что сплёл себя с тем парнем, увидел себя в нём. Он мог бы дать тебе другую работу: убирать помещение, пересчитывать деньги, работать с выдачей долгов, но нет. Он поставил подростка на место коллектора, поставил в компанию уже отбитых на голову идиотов, которые всему «научили». — Ты пытаешься меня оправдать, Арс. Не надо, — тяжело вздыхая, качает головой Антон, присаживаясь на край своей кровати. — Нет. Я не оправдываю, я понимаю, что это мрак, Антон. Но когда ребёнок лезет в темноту, если ты нормальный, ответственный взрослый, ты должен дать ему пинка под зад, чтобы в темноту не совался. А он что сделал? Он затащил к себе. Подростка. Может, в тот момент, когда тебе четырнадцать-шестнадцать, тебе и кажется, что ты весь уж такой взрослый и всё понимающий, но взрослый человек прекрасно знает, что это лишь иллюзия взрослости. — Я всё понимал, Арс. Просто мне было плевать, — с силой жмурясь, качает головой Антон. — Ты всё понимал. Хорошо, — продолжает давить Арсений. — Но это не отменяет того, что у взрослого всегда будет большая ответственность на фоне подростка, а значит, и виноват он в большей мере. Не говоря о том, что вся эта «фирма» принадлежала именно ему! Антон слышит, как резко замолкший Арсений делает размеренно вдох и выдох. Старается успокоиться, взять себя в руки, быть рассудительным. Но эмоции не дают ему мыслить отстранённо. — Сейчас тебе не плевать, — пересаживаясь к Антону, прижимаясь боком к боку, твёрдо говорит Арсений. — И всё это, всё, что ты чувствуешь, вся эта вина и горечь от воспоминаний, потому что сейчас ты взрослый и настоящий, Антон. Повзрослевший, не выгоревший, понимающий в разы больше. Теперь у тебя есть принципы, установки, ответственность, жизненный опыт. И каким бы взрослым ты себе ни казался в те годы, это ничто рядом с тем, какой ты сейчас. Пальцы Арсения касаются мягко щеки, поворачивают лицо Антона, чтобы заглянуть в глаза. Всё ещё больно и страшно, но твёрдая, уверенная поддержка в голубых глазах позволяет ощутить твёрдую землю под ногами, опору. Из Антона вырывается судорожный вздох, после которого тревожность, скопившаяся в животе, будто бы немного рассасывается. — Я обещал, что буду судить по тому, что есть сейчас, — шепчет Арсений, прижимаясь виском к плечу. Гладит успокаивающе по Антоновым пальцам, сжавшимся на халате. — А сейчас ты другой. Я не знаю того человека, о котором ты рассказал… Не знаю того тебя, но знаю, как то, что было, на тебя влияет. Я знаю то, что есть сейчас. И несмотря на то, что ты рассказал о прошлом, сейчас, в настоящем ты не перестал быть для меня хорошим человеком, Антон. Внутри что-то старательно сопротивляется, перечит этим словам, спорит. На глаза лезут слёзы, а Антон вздыхает раздражённо от того, что не может поверить в эти слова. Чувство, несогласное с Арсовыми словами, не позволяет поверить. — Нет, — качая головой, сквозь зубной срежет выдавливает Антон. — Не… — Да, — спорит Арсений, перелезая к Антону на ноги, усаживается к нему на бёдра, уперевшись коленями в кровать. — Хороший, — заверяет, заглядывая в глаза, словив за лицо. Антон качает резко головой, с силой жмурясь. — Сейчас хороший. Люди меняются, Антон. Люди должны меняться, — шепчет едва слышно, оглаживая большими пальцами щёки. Тревожное чувство, заплутавшее в солнечном сплетении, продолжает сопротивляться, перечить каждому слову. Но у Антона нет сил и желаний поддаваться этому чувству, хоть оно то и дело берёт над ним вверх, поднимает в груди волну отрицания вперемешку с раздражением. Из-за этой внутренней борьбы его бросает из стороны в сторону: то жмётся ближе к Арсовым ладоням, то снова начинает качать головой, пытаясь отстраниться. Арсению просто хочется так думать, ему хочется Антона оправдать, потому что он выбрал его. Арсений проецирует на Антона образ отца, которого не смог изменить, поэтому ему важно, чтобы Шаст изменился. Ему просто нужно и хочется, чтобы… — Ты из прошлого не самый худший человек, которого я знал, но ты в настоящем — самый хороший, лучший, кого я знаю, — шепчет на ухо Арсений. Это точный, контрольный выстрел. Плоским наконечником ровно в щель между двух защитных пластин отрицания и торга, ровно в тревожащее чувство, прятавшееся в солнечном сплетении. Ладонями Антон пробирается под руки Арсения, обнимает крепко за грудь, вжимая в себя. Тулится лицом в изгиб шеи, пряча хлынувшие слёзы в вороте Арсового халата. — Всё будет в порядке, — обещает Арсений шёпотом, гладя по спине, обнимая. — Мы со всем справимся, Антон, только не закрывайся от меня, пожалуйста. Антон жмётся мокрой щекой к шее Арсения, прикипает губами к линии подбородка. Со стороны Арса слышится прерывистый вздох, а его руки заметно покрываются мурашками. Антон, будто с цепи сорвавшись, продолжает выцеловывать шею, жмётся губами к стучащей часто под кожей сонной артерии. Кажется, поцелуями может измерить пульс. — Тебе нужно отдохнуть, успокоиться, — жмурясь от поцелуев в шею, бормочет Арсений. Определённо нужно. Но этого сейчас хочется в разы меньше, чем поцелуев и Арса всего целиком. Он от Антона не отвернулся, остался рядом с ним, несмотря на всё рассказанное. Медленно и постепенно Антону сносит голову от эмоций и физической близости. Запах Арсения проникает в лёгкие и оказывает куда более интересное действие, чем сигаретный дым. Уже не контролируя себя, не думая ни о чём, лезет к Арсению с глубоким, почти что грубым поцелуем. Кусает губы, толкается языком в рот, вырывая из Арса тихое мычание. А может, это вызвало то, что пальцы, забравшиеся под халат, царапнули по бледным бёдрам. — Антон, — пытается окликнуть, но из-за одышки становится больше похоже на охриплый стон, от которого голову заволакивает жадным желанием окончательно. Руки пробираются дальше, большие пальцы оглаживают паховые складки, тазовые косточки сквозь ткань боксеров. А глаза намертво к лицу Арсения припаялись: до чего красиво краснеет, одновременно мило и возбуждающе до крайности. Хочется вогнать в краску ещё больше. Пальцы проскальзывают дальше, ладони ложатся на ягодицы. Арсений уже чуть ли не задыхается от смущения, которое кажется Антону странным, но невероятно красивым, дразнящим. Не выдерживает. Подтягивает резко ближе к себе, буквально усаживая Арсения к себе на стоящий член сквозь слои ткани. У Арса распахиваются широко глаза на мгновение и тут же зажмуриваются, из блестящих от слюны губ вырывается едва слышный, высокий стон, граничащий со скулежом. И лицо вспыхивает на пару оттенков ярче. Антон снова не выдерживает, расправляет пола халата, откидывая их в стороны, жмётся членом к промежности и мошонке теперь только через тонкую ткань белья. Может, показалось, но, кажется, Арсений едва слышно ругнулся сквозь зубы. — Мне всё ещё нужно успокоиться? — не скрывая пакостных ноток в голосе, тянет Шаст. Проводит раскрытой ладонью по члену Арсения, оглаживая сквозь боксеры. — После, — бормочет Арс, утыкаясь лбом в плечо, обжигает дыханием ключицы. — После чего? — шёпотом с хитрой улыбкой спрашивает Антон. Арсений смотрит на него в большей степени возмущённо, но это не пристыжает, а только больше дразнить распаляет желание. Снова ёрзает по кровати, толкаясь сквозь ткань стояком меж ягодиц, которые сжимает крепко пальцами. Арсений откидывает назад голову, мелко дрожа, и губы Антона тут же оказываются на тонкой коже. — Кажется, мне всё-таки нужна эротическая фотосессия с тобой… — Антон! — Исключительно для личного архива, ты такой красивый, — бормочет Антон, пробегаясь поцелуями по шее к щеке. — И как искусство, а не порнография. Хотя… Даже порнушка с тобой явно была бы искусством. — Это не аргумент в пользу твоей идеи, — щуря глаза, качает головой Арсений. — Арс. Ты же актёр… — Не порно! Я серьёзно, Антон, даже не думай о таком! — А в качестве мокрой фантазии за дрочкой в душе? Фантазировать ты не можешь мне запретить, — тянет с улыбкой Антон. — Ты просто… Стыда в тебе ни грамма, — краснеет в разы сильнее Арсений, таращась на Антона. — Не надо представлять меня в порно. Ладно ещё твой физический мазохизм, но ментальный? — В смысле? — Ну, знаешь, Антон, куколдизм — дело такое… А ты мне, кажется, ревнивый. — Я не с кем-то другим собирался тебя представлять! — тут же возмущается Антон. — Да-а-а? А с кем? С собой? Это не слишком самовлюблённо? — хитро щурит глаза Арсений, но тут же вцепливается с силой в плечи, жмурясь, сжимая губы в тонкую полоску: Антон мстительно толкнулся вверх. Больше тянуть не хочется. Антон укладывает Арсения спиной на кровать, раздевает его торопливо, касаясь губами ключиц, живота и тазовых косточек. Задерживается поцелуями у паховой складки. — Что ты собираешься делать? — учащённо моргая от смущения, спрашивает Арсений как-то совсем наивно. — По мне не видно? — хмыкает тихо Антон и, глядя ровно в глаза, прижимается губами к коже паха совсем близко к мошонке. — Тебе необязательно, — бормочет, краснея, Арсений. На эти слова Антон только тихо фыркает. Арсений, когда нервничает или смущается, иногда ляпает такую милую чушь. Понятное дело, что необязательно, — Антону хочется. Прижимается ртом к члену, касаясь верхней губой края влажной головки. Арсений над ним вздыхает звучно, вцепливается пальцами в кудряшки на макушке, запрокидывая голову на подушку. Ничего не говорит, но всё его тело, каждая реакция немо умоляет продолжить. Вчера Антону не удалось должным образом рассмотреть Арсения здесь, помнит выраженные повздошные мышцы у паховых складок, но сейчас повторяет их очертания языком. Фотографирует глазами сеть венок и налившийся, твёрдый член. Ровный, с плавным изгибом головки, с которой течёт смазка. Идеальный даже здесь. Лишая их обоих дальнейших прелюдий, Антон ведёт языком снизу-вверх, плотно прижимаясь ртом к члену. Вбирает в рот головку и едва не скулит от странного эмоционального довольства. И на вкус идеальный, и по толщине. Приходится пережать себя у основания, а то кончать с восторгом от того, что только взял в рот как-то минимум неловко, максимум дико смущающе и даже стыдно. Гладя по волосам, Арсений бормочет что-то невразумительное, краснеет, жмурясь. Всё это до той степени очаровательно, что Антон сам смущается. Будто бы послушного девственника совращает, ей-богу. — Если сможешь взять до основания, за тобой — любое желание, — стреляя горящими глазами, вбрасывает Арсений, разрушая представшую картину с «послушным девственником» в мгновение ока. — Правда, ещё никому не удавалось, — добавляет охрипло, прищуривая хитро глаза. На слабо берёт. А Антону что? Антону только дай что-то доказать. Даже если понимает, что его нагло провоцируют, а сейчас он, несомненно, это понимает. Пусть Арсений и дразнится, Антон уже начинает лучше чувствовать, когда Арс входит в дразняще-провокационный режим. Плевать, если это не дело чести, то по крайней мере дурацкое упрямое «смогу, не слабо!». Если и давать кому-то помыкать собой, то только так и только Арсению. Делая глубокий вдох носом, всасывая щёки и поджимая губы, опускается ртом ниже по стволу члена, до тех пор, пока головка не начинает упираться в горло уже ощутимо. У Арсения сбивается дыхание и больше пакостно, хитро улыбаться у него не получается. Он закусывает губу, тихо шипя, сжимает волосы Антона крепче. Во рту в слишком большом количестве вырабатывается слюна, мешается со смазкой Арсения и уже течёт по подбородку. Антон сглатывает осторожно, сжимая на мгновение губами и щеками туже. Арсений вздрагивает крупно, у него ощутимо под пальцами напрягаются мышцы бёдер: контролирует себя до последнего, не даёт себе толкнуться инстинктивно вверх, понимая, что от этого Антону сейчас будет пиздец как невесело. От внимательности и контролирования себя даже в таких моментах у Антона пустеет окончательно голова. И если ещё пару мгновений назад были мысли из разряда «вот умеет он за секунду переключиться из «тебе необязательно» в «если сможешь взять до основания…», теперь в голове звенящая тишина. Выровняв дыхание, Антон опускается крепко сжатыми вокруг члена губами ещё ниже, совмещает с глотком, чтобы не вызвать у горла сопротивление. Может, минеты в том своём виде, чтобы Антон кому-то, а не ему, присутствовали в жизни в единичных экземплярах, но сейчас Шаст рад, что присутствовали вообще. Потому что есть понимание, как и что делать, есть опыт, благодаря которому можно совместить желание сделать приятно Арсу и при этом не повредить что-то самому себе. И пусть опыт был давно, а память подкидывает вовремя, как и что лучше стоит сделать. Поэтому поджимает губы, чтобы не царапнуть болезненно зубами. Поэтому втягивает щёки, чтобы было больше приятного для Арсения контакта. Поэтому заглатывает почти до основания и тихо мычит, пуская по члену дрожь, от которой Арсений стонет низко, вжимаясь ногтями в затылок. Нужно расслабить горло и вовремя сглатывать — звучит просто, на деле — не особо. Но при этом, несмотря на определённые трудности с Арсовым размером и долгого отсутствия опыта, сам Антон заводится с каждой секундой больше. И не обращать внимания на свой стояк уже не получается, становится неприятным. Не отстраняясь, не выпуская член изо рта, приспускает собственное бельё и проводит по всей длине своего члена от головки к основанию. Размазывает естественную смазку, которая выделилась в таком количестве, будто бы Антона пытали крайне продолжительной, растяжённой во времени прелюдией. А по факту? А по факту завёлся настолько только от поцелуев и минета, который сам же делает. Отлично. До скольки лет там пубертат? Ещё в разгаре, да? Принимаясь уже безостановочно водить рукой по собственному члену, мелко дрожа от сворачивающегося в плотную спираль удовольствия в паху, сглатывает в очередной раз и насаживается ртом до конца, упираясь кончиком носа в пушащиеся волоски на паху. Блять, какой же пиздец, не может человек так пахнуть, причём везде. У Антона точно какой-то сдвиг по фазе. — Ты ж моя умничка, — воркует Арсений с вернувшейся хитрой улыбкой. Оглаживая пальцами щёку и место за ухом. — Я в тебе не сомневался. Что-то в Антоне сегодня весь вечер переклинивает. Из одного эмоционального поля в другое перекидывает. Сердце резко ускоряет свой ритм, всего в жар бросает. Ускоряя движения рукой по своему члену, смотрит на Арсения с немой просьбой «скажи ещё что-нибудь такое». Но Арсений не говорит, а лишь улыбается, поджимая губы, щурит глаза — лисица гадкая. Горло привыкло и Антон двигается губами по всей длине члена, вовремя сглатывая. Доводит Арсения до обрывистых стонов, до сжимающихся сильнее в кудряшках на затылке пальцах. Кажется, удалось даже довести Арсения до секундной потери контроля, потому что Антон уверен, что почувствовал, как рука в волосах надавила вниз, призывая взять глубже, но тут же отдёрнулась. Антон так долго не может. Мало того, что хочется, уже безумно сильно хочется кончить самому, так и горло начинает немного болеть. Всё-таки порно с ним в главных ролях рядом с Арсением возможно пока только в мокрых фантазиях. Чтобы не насиловать себя, ибо горло уже реально устало, выпускает член изо рта. Демонстративно медленно, обсасывая, с таким хлюпающим звуком, что у самого щёки загораются. Арсений пытается спрятать глаза, зажмуриться, но ему нравится — Антон успел заметить во взгляде. Не теряя ни секунды, он забирается на Арсения, ставя колени по обе стороны от его бёдер. Берёт крепко в ладонь свой и Арсов член, прижимая их плотно друг к другу. И не ждёт никакой команды, побуждения к действию, тут же начинает водить размашисто, сжимая с умеренной силой. Арсений под ним с горящими глазами и раскрытыми, жадно хватающими воздух губами. Выгибается чуть ли не колесом, и Антон не сдерживает желания поддеть ногтем большого пальца твёрдый сосок. Эффект потрясающий: Арсений толкается резко в ладонь, чуть ли не вскрикивает, но сжимает губы, превращая стон в скулёж. Чуть ускоряя движения рукой, сжимая крепче, ласкает сосок теперь, не переставая. Поддевает ногтем, обводит подушечкой, сжимает меж пальцев. Вот теперь Арсений выгибает грудь точно колесом. В голову влетает идея, которую Антон тотчас исполняет. Мажет языком по собственным пальцам и проводит влажными подушечками по соску, обводя. Арсений становится довольно громким. То ли он больше не пытается спрятать голос, то ли больше не может это контролировать. Толкаясь в ладонь навстречу движениям Антоновой руки, потираясь членом о член в ладони, он дышит и охрипло стонет так громко, что с этим явно нужно что-то делать. В целях предотвращения их завтрашнего выселения нахер из отеля, Антон решает заткнуть Арсения своими губами. Но при этом перестать делать то, что вызывает в Арсе такую бурную реакцию, не перестаёт. Одна рука продолжает сжимать и двигаться по членам, вторая — ласкает то один, то другой сосок, а теперь ещё и поцелуй с языком. — Я не хотел чувствовать свой вкус, — недовольно заявляет с одышкой Арсений, чуть отстраняясь. — У тебя охуенный вкус, — падая лицом в Арсову шею, бормочет невнятно Антон. — О боже… Пальцы Арсения оказываются на спине, проводят мягко по лопаткам, а потом медленно и плавно вонзаются короткими ногтями. Кажется, у Антона на это тоже какой-то фетиш. Ему определённо нравится это чувство. Охриплый смешанный стон их обоих. Растекающаяся по ладони смешавшаяся сперма. И смешивающиеся капельки пота на прижатых друг к другу телах, когда Антон наваливается грудью сверху, тяжело дыша после разрядки. Он бы с Арсом смешался во всём и во всех смыслах. Стал бы с Арсением вместе новым цветом, смешав краски каждого из них. — У тебя уже есть какое-то желание? — сквозь тяжёлое дыхание шепчет Арсений, когда Антон с него скатывается, ложась на спине рядом. — Нет. — А так рвался получить его, будто бы уже чего-то хочешь, — язвительно подмечает Арсений. — Мне просто нужно было доказать, что я могу, — хрипит Антон, потирая саднящее изнутри горло. — Доказал. — Иногда тебя не допросишься что-то сделать, потому что тебе страшно попробовать, а иногда… — Это был не первый раз, так что я и не пробовал что-то новое. — Вот как, — резко усаживаясь к Антону на живот, тянет Арсений. — И с любого минета ты так заводился? — Да я как-то не помню, — смущённо буркает Антон. — Давно уже было и… Арс, — окликает, расплываясь в неверящей улыбке. Дошло. — Ты что, ревнуешь? — К не пойми кому из не пойми какого времени? — нарочито высокомерно хмыкает Арсений, демонстративно закатывая глаза. — Делать нечего. — Да что ты. А если скажу, что с тех минетов так же заводился? Арсений переводит взгляд к глазам так резко, что сразу всё становится понятно. И правда, ревнует. Арс. Его. Это даже в теории казалось невозможным, а тут пожалуйста. Арсений видит, что спалился, видит, что по его взгляду уже прочитали всё, словили, если не за руку, то за взгляд. Но всё равно до последнего пытается придать себе безразличный вид, разве что, видимо, сам за собой не замечает, как закусывает изнутри щёку. — Я не фотограф, но давай лучше я устрою тебе эротическую фотосессию, — неожиданно говорит Арсений. — Что? Зачем??? — Если у меня будут такие твои фотки, ты от меня не уйдёшь, — явно не всерьёз, бурча и дуясь, сдавая себя с потрохами, бормочет Арсений. — Будешь меня шантажировать фотками моего члена? — смеётся Антон. — И задницы, — заверяюще кивает Арсений. — Арс-с-с. Посмотри на меня. Я не собираюсь никуда уходить. Даже без шантажа, — мягко улыбаясь, шепчет Антон. Притягивает за руки к себе, укладывая Арсения к себе на грудь. — Почему ты вообще о таком думаешь? — Ты хороший. И красивый, — бурчит едва слышно Арсений. — Ты можешь выбрать кого угодно, Шаст. Позволить себе выбрать кого угодно можешь. А я слишком проблемный вариант. — Меня устраивает, нет, не так. Мне пиздец как нравится этот вариант, — целуя в переносицу, шепчет с улыбкой. — Не думай глупостей. — Ты так говоришь, потому что не хочешь, чтобы я шантажировал тебя твоими голыми фотками, да? — Именно, — состраивая крайне серьёзную моську, кивает Антон. — Дурак, — фыркает Арсений, но тут же расплывается в такой счастливой улыбке, что Антона кроет не по-детски, сердце теплом со всех сторон обволакивает. — Люблю тебя… — И я те… — …Но ты, блять, упёрся мне ногой в промежность и мне ебать как страшно пошевелиться, ибо одно неаккуратное движение может лишить меня мужского достояния. — Это упражнение на доверие, Антон, — расплываясь в раздражённой ухмылке, говорит Арсений, не двигаясь с места. — Такие у вас с Серёжей задания на дом? — Ты лучше не говори слишком много, а то я ведь дёрнуться могу неудачно… — У тебя самые красивые глаза, которые я видел, — кивает заверительно Антон. — Я даже не понимаю, это сейчас твой защитный механизм в виде неуместного флирта сработал или ты пытаешься меня задобрить, чтобы я тебе член не отдавил? Хотя в любом случае всё сводится к сохранности твоего полового органа… — Как можно! Я оценивал красоту и только… Аккуратнее, пожалуйста! — взвизгивает совершенно не по-мужски, как только Арсений начинает шевелиться, чтобы встать. — Кто второй в душ, тот убирает постельное. — Значит, я первый… — Не угадал, — усмехается Арсений, целуя в лоб и тут же убегая в ванную. — Арс, ты козёл! — прикрикивает вдогонку, а Арсений только смеётся в ответ. Что ж. Убирать постельное, значит.***
С утра им звонит Андрей и говорит, мол, представитель дочерней фирмы, с которым они должны были сегодня побеседовать, перенёс встречу на завтра из-за какой-то чрезвычайной ситуации в семье. Арсений желает передать пожелания, чтобы у этого человека всё было хорошо, а Андрею говорит, что им есть чем заняться. И это правда. За один день, за вчера они не разобрались со всем материалом. Антон продолжает работать со снимками, а Арсений — печатать текст для первых двух разделов. После того, как Арс узнаёт, что Антон как раз отредактировал все фотографии для первого раздела, они пересылают материал Диме. Арсений сегодня весь на иголках, каждые полчаса созванивается через телеграм с верстальщиками, чтобы сказать им пару ласковых. То поля не те, то с модульной сеткой что-то не то: не органичная, не эргономичная, не художественно-композиционная. И ещё много не какая-то, Антон не знает и половины эпитетов, которыми Арсений ругал то, что делали сегодня верстальщики. К концу дня у них не остаётся никаких сил. Сидя после прихода темноты на балконе, пока Антон курит, Арсений всё продолжает бурчать, какие верстальщики такие-сякие. — Иногда я начинаю задумываться, а что, если это я чего-то не понимаю, а они делают реально классные штуки? — всплёскивая руками, возмущается Арсений. — Но нет, нет и ещё раз нет. После того случая, где эти идиоты додумались делать разную общую вёрстку страниц внутри ОДНОГО раздела из-за того, что поругались! Нет, теперь я уверен, что проблема НЕ во мне, — категорично заявляет Арс, кивая своим же словам. Вот так наблюдать за ним, хоть бурчание нисколько не изменилось, со сменой статуса их отношений как-то ново. Раньше это не ощущалось таким домашним, что ли. Раньше это было рабочими разборками, а сейчас именно что ворчливой жалобой, чтобы не держать эмоции в себе. Будто бы работа стала частью их отношений. В хорошем смысле. У Антона к «Жемке», к их издательству, уже давно были нежные чувства. Пять лет работы, Дима в руководителях, столько поездок, приключений. Благодаря «Жемке» получилось совместить приятное с полезным — увлечение фотографией и работу с ней. Единственным камнем преткновения всегда оставались их отношения с Арсением. С одной стороны влюблённость в него, тяга к тому настоящему, что было скрыто за ледяными колючими стенами. А с другой — бесконечная грубость, ссоры, цепляния к внешнему виду, язвительные замечания, удары по больному, чтобы спровоцировать агрессию в свой адрес. Но больше этого нет, точнее нет именно этой стороны монеты. Эта сторона была ржавой, грязной, а они с Арсением уже к сегодняшнему дню привели эту сторону монетки их отношений в гораздо более презентабельный вид. И может, она ещё не блестит, как новенькая, но и не покрыта страшной коррозией. Теперь не осталось камней преткновения. Теперь «Жемка» полноценно ощущается домом, а работа — удовольствием. Даже от этого ворчания Арсения на верстальщиков, даже от того, как он морщит нос и ругается недовольно, снова и снова переписывая свой текст — даже от этого у Антона на лице расползается мягкая улыбка. Становится так комфортно, так по кайфу, что это чревато превращением Шаста в такого же трудоголика, как Арсений. Тьфу-тьфу-тьфу, надо постучать по дереву. Антон постучит, только попозже… Когда дослушает недовольную тираду Арсения, пряча счастливую улыбку в пальцах при затяжках.***
Только поутру следующего дня до Антона доходит, что Киров не явился, как обещал. Это странно, что Антон вообще об этом забыл. Рядом с Арсением вылетело из головы. А сейчас вот вспомнилось, и Антон стоит с полным ртом зубной пасты перед зеркалом ванной и смотрит на своё отражение, замерев в каком-то ступоре. — У тебя всё нормально? — хмурится Арсений, заглядывая в ванную. — Ты чего затих? Шаст? Они о чём-то говорили. А Антон бубнел, пуская пузыри, потому что чистка зубов не важнее того, чтобы вставить своё мнение. Но сейчас не может вспомнить, о чём они вообще говорили. Сплёвывает пасту, выполаскивает быстро рот и смотрит на Арсения, хлопая потерянно глазами. — Э… Антон? Всё в порядке? — Киров не явился вчера, — хмурясь, бормочет Антон. — Проёбывать встречи, которые сам назначает, не в его духе. — Может, он всё понял? Может, ты всё-таки был достаточно убедительным? — с надеждой спрашивает Арсений, плетясь следом за Антоном в гостиную номера. — Вот уж хер я в это поверю, — морщась, качает головой. — Либо у него что-то случилось, от чего я не буду сильно расстроен. Либо это затишье перед бурей. — Ты уверен, что это не тревожность в тебе говорит? — ставя перед Антоном кружку чая и усаживаясь рядом на диванчик, осторожно спрашивает Арсений. — Уверен, Арс. Я же знаю его, — зажато пожимает плечами Антон, сникая. — Это не в его духе. Он больше на свои желания подвязан. А какое у него было желание? Втянуть меня в новую «работу». А потом не явился… — Может, нашёл кого-нибудь другого, а на тебя махнул рукой? Какого-нибудь подростка, это тоже в его духе, — откинувшись спиной на спинку дивана и закинув ногу на ногу, раздражённо кусает щёку изнутри Арсений. — В следующий раз, если ещё когда-то его увижу, я, видит бог, не сдержусь и что-нибудь ему сломаю. — Не надо, Арс, — нервно усмехаясь, выпаливает Антон. — Не надо лишних проблем, хорошо? — Как бы мне ни было это мерзко признавать, но, видимо, это факт. Есть люди, которые понимают только язык под названием «кулак в нос». — Возможно, — передёргивает плечами Антон. — Но тебе ему доказывать что-то не надо. Просто береги себя. Даже не думай о таком. Я серьёзно. — Ну… Беречь себя, ты имеешь в виду, в том случае, если он на меня дружкам пожалуется? А если он до них не доползёт после нашего разговора?.. — Арс! Ты пугаешь, — красноречиво заглядывая в глаза и выставляя перед собой ладони, тянет Антон. — Не надо таких разговоров. Пожалуйста. — Вот видишь, — хмыкает тихо Арсений, опуская взгляд. — Хороший ты… А я вот совсем не хороший, так что только пусть появится ещё раз на горизонте и клянусь… О, — резко отвлекается на входящий звонок, Антон облегчённо выдыхает. Андрей звонил по договорённости, чтобы сказать место и время встречи. После завтрака и бесцельного пинания хуёв в ожидании времени выхода едут на встречу с представителем дочерней компании. На месте их встречает Андрей и уже пришедший представитель, который совершенно не говорит по-русски. Если Арсений многое понимает, то Антону приходится рассчитывать только на периодические переводы Андрея. Ну как «переводы», переводит он только отдельные слова, которые не понимает и спрашивает Арсений. Так что для Антона этот диалог звучит как: «Лесопарк. Углекислый газ. Восстановление». Французский Блок, мать его, «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». Придётся потом у Арсения узнавать, о чём вообще они там разговаривали между собой. Из-за того, что по понятным причинам разговор представителя с Арсением Антона не держит, а фотографии уже сделаны, внимание Антона перемещается от одного прохожего к другому. Вот гуляет молодая мама с ребёнком, который гоняет кучку голубей, которых его мама, вообще-то, кормила. Вот идёт куда-то важный (хуй бумажный) бизнесмен в дорогом костюме. Вот поехала мимо него на роликах девушка в цветастой спортивной одежде. И вот пытается затащить на лестницу большущий чемодан беременная женщина, находящаяся явно на последних сроках. Жизнь кипит… Стоп, блять, что? Антон возвращает быстро взгляд к женщине, выныривая из мечтательного настроения. Не думает, чисто интуитивно подскакивает к ней, говоря, что поможет. По-русски. Ага. Молодец. Женщина, вцепившаяся в ручку чемодана, тараторит что-то на французском, смотря на Антона огромными от страха глазами. Хорошо, что к ним подлетает Арсений и всё объясняет. Пока Антон спускает чемодан, Арсений, придерживая женщину под локоть, помогает ей спустится по лестнице. — Эскюз муа, — прикладывая ладонь к сердцу, выдавливает из себя Антон, припоминая из какого-то фильма французское извинение. — Скажи ей, пожалуйста, что я не хотел её напугать, — смотря на Арсения, просит Антон. Арсений переводит взгляд к женщине, разговаривает с ней о чём-то пару минут, даже выбивает из неё смех. А потом женщина, сказав знакомое и Антону «мерси» (спасибо рекламе шоколадок), уходит. — Она справится? — взволнованно спрашивает Антон. — Куда она с таким чемоданом одна на таком сроке? — К маме, — переводя взгляд от ушедшей женщины к Антону, отвечает Арсений. — Ты, конечно, даёшь, Антон. Нельзя так к людям подскакивать, скажи спасибо, что она не родила на месте от испуга. — Я просто хотел помочь, — буркает Антон. — Я задумался. А когда до меня дошло, что я, блять, вообще вижу! — взмахивает резко рукой. — Сработал инстинкт. — Спасателя? — Ой, блять, давай только нормальное человеческое неравнодушие на комплекс спасателя не будем скидывать, — резко кривится Антон. — Да, ты прав, прости, не хотел обидеть. — Да я не обижаюсь… — И ещё. То, что ты сказал, «эксюзи муа» — это неправильное извинение в контексте, тебе было бы уместнее сказать «пардон». — Пардон, — передразнивает Арсения Антон. — Я знаю эту фразу буквально из какого-то фильма, хорошо, что вообще-то что-то вспомнил. Пардон за мою невежественность, месье. — Сейчас довыпендриваешься, я буду до конца недели на одном французском говорить, — предупреждает Арсений, идя вместе с Шастом обратно к Андрею с представителем дочерней компании. — Хочешь, чтобы я только на французском говорил, Антон? — Да молчу я, молчу… Больше не буду, сердеш-ш-шный пардон. — Si tu continues comme ça, je t'enlèverai ton pantalon au milieu de cette place. — Я ничё не понял, но уловил угрожающие нотки, так что я лучше помолчу… — У тебя такое тонкое чутьё, Антон, — усмехается хитро Арсений. Видимо, хорошо, очень даже хорошо, что Антон не стал продолжать язвить на тему Арсовых придирок к его французскому. По глазам Арсения видно, что ничем хорошим бы для Антона это не кончилось. После встречи с представителем дочерней компании возвращаются в отель никакие. Антон устал настолько, что отказывается идти на ужин. Просит Арсения «идти дальше без него, бросить его здесь!». Арсений — гад такой — вообще-то не сопротивляется. Пошёл в столовку без него! Ну и пожалуйста. Антон не голодный, а ноги вот отваливаются. Так что до конца дня он планирует не вставать с кровати и не притрагиваться к фотоаппарату. К ночи, конечно, жалеет, что не сходил на ужин, но смиловавшийся над ним Арсений принёс всяких батончиков к чаю из торгового автомата на коридоре. Может, это не лучший ужин, но хоть живот не урчит. Перед сном Антон разговаривает на балконе с Димой. И очень по-взрослому шёпотом рассказывает: «Ну мы это, того уже, ну, прикинь. Ты же понял, ну того». Судя по реакции Димы, он не хотел этого знать, более того, звучало так, будто Поз не радостно прыгать хочет от таких новостей, а прыгать с балкона. Да уж. Время перевалило за полночь. Начался последний день первой недели в Орлеане. То есть, уже половина их командировки, можно будет считать завтра вечером, прошла. Что ж, Арсений был прав, Антон не заметил, как пролетело время. Обсуждая планы на следующую неделю, лёжа друг к другу в притирку на сдвинутых кроватях, засыпают. Утром Антон просыпается раньше Арсения — необычно. Впрочем, на этом необычность не заканчивается: семь-сорок. С чего бы это организм удумал просыпаться в такой час? Видимо, сон с Арсением под боком хорош по качеству. Видимо, Антон отоспался после тяжёлого дня за рекордно короткое время. Впрочем, вставать не собирается, поспит ещё. Зачем ему вставать в такую рань? Чтобы раньше начать работать? Боже упаси! Только попить перед вторым заходом на сон встаёт. А стоя со стаканом воды у окна, понимает, что планы меняются. В прошлые дни он просыпался намного позже, а потому не заставал гуляющих неподалёку собачников. Какое издание про французский город без фоток пуделей? А Антон как раз пуделя в окне и видит. С одной стороны было бы неплохо поймать в кадр собачку, с другой — попросить погладить. Ага, а как попросить? Ладно, похуй, разберётся. Быстро одевшись, чмокает в лоб ещё спящего Арсения и, подхватив фотоаппарат на шею, выскальзывает тихо из номера.***
Возвращается в номер Антон уже после заката и пошутить бы про то, что собачья фотосессия затянулась, да как-то ситуация не предрасполагает к шуткам. Кажется, это был самый худший день в жизни Антона. По критерию полученного ущерба — уж точно. — Где ты был? — убирая телефон, всплёскивает руками Арсений, который не выглядит сейчас и на йоту таким же спокойным, каким был с утра. — Я же говорил, он не забивает на встречи, которые сам назначает, — вяло усмехается Антон, едва добираясь до кресла. — Если он пришёл с утра и ты пошёл с ним говорить, ты должен был разбудить меня, Антон! Нельзя вот так! И почему тебя не было весь день? Ты понимаешь, как я перепугался??? Полиция принимает заявление о пропаже только спустя определённое время, я уже хотел обращаться к частным поисковым компаниям. Боже… — Прости… Арс, — зовёт тихо, обессиленно, зажимая крепче ладонью бок. — Детектив не нужен, а вот врач… — Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает Арсений, приседая на корточки напротив Антона. — Шаст, ты бледный, плохо себя?.. Арсений недоговаривает, цепляется глазами за бок, за прижатую к нему ладонь. Майка чёрная, не сразу было заметно, а вот на ладони кровь хорошо видна. Пальцы, заметно дрожа, отводят в сторону ладонь, приподнимают край прорванной майки, оголяя пусть и не глубокую, но всё же колотую рану. У Арсения краска от лица отходит. — Всё не так плохо, — спешит успокоить Антон. — Не глубоко, всё цело, ничего не задело, просто… Надо же это как-то обработать, да и зашить, наверное, да? Просто кровь не останавливается сама и очень больно… — Как это произошло? — глухо спрашивает Арсений, уже ища в телефоне номер, видимо, врача. — Херовое стечение обстоятельств. Вышел с утра фоткать пуделей, а потом Киров… нарисовался. С учётом того, что у него был пистолет, я ещё сухим из воды вышел, да? — жмурясь от боли, бормочет Антон. Арсений ничего не отвечает, а потом слышится только поток речи на французском, видимо, общается с врачом. Когда разговор заканчивается, снова повисает тишина. Арсений уходит в спальню, а возвращается уже со своей аптечкой. Прикладывает к ране марлю, кладёт ладонь Антона поверх, чтобы держал. Хмурясь, Антон наблюдает за ним со стороны. Как Арсений опирается бёдрами на столик, утыкаясь взглядом в пропитывающуюся постепенно кровью марлю. Как сжимает крепче зубы, леденея во взгляде. Пачкает стол Антоновой кровью на своих пальцах. — Я ошибся, — выжимает из себя Арсений, не смотря в глаза. У Антона падает в пятки сердце. По одному выражению лица и интонации понял, что за этими словами стоит, что Арсений имеет в виду. — Нет, Арс, — бегая взволнованным взглядом, качает головой Антон. — Это мой проёб, моя ответственность. Ты тут не при чём. — Стоило определиться, что мы вместе, что мы в отношениях, и уже на второй день… — Это совпадение! — Совпадение?! — криком переспрашивает Арсений, несдержанно ударяя кулаком по столу сзади себя. — Двадцать пятый раз — совпадение, Антон?! То, что с тобой пять лет всё было в порядке, а стоило нам вступить в отношения, как ты приходишь бледный как мел, с дырой в боку — это совпадение??? Я ошибся, — резко качает головой Арсений, жмурясь. — Я не должен был давать слабину, не должен был это всё… Хах, я ведь даже поверил, будто… Как глупо, — шипит на самого себя, оттягивая с силой волосы. — Арс, пожалуйста, послушай меня… — Нет, достаточно уже послушал! И вот где мы сейчас! Мне себя надо было слушать, — зло выпаливает Арсений, тяжело дыша. — Я ведь лучше кого бы то ни было знаю, что вокруг меня происходит. Я ведь знал, что так будет. С чего я вообще!.. Как жестоко, я ведь правда почти поверил, — срываясь на осиплый шёпот, едва слышно произносит Арсений, отворачиваясь к окну. Антон ничего не успевает сказать: в дверь стучат. Он видит, как быстро Арсений утирает трясущимися ладонями лицо. Антон на грани панической атаки, он должен всё объяснить. Арсений должен понять. Нельзя позволить ему всё оборвать, ещё и уйти в рецидив этой навязанной кем-то веры в «закономерность». К Антону подходит мужчина в халате, доктор, которого вызвал Арсений. Здоровается с Антоном на французском и без лишних слов принимается за работу. Просит Антона привстать, стелет под ним чистую стерильную простынь, а, уложив, начинает промывать и обрабатывать рану. — Он сказал, что нужно зашивать рану, — тихо говорит Арсений, отвернувшись к окну. — Я сказал, чтобы он делал всё, что нужно. — Что? — испуганно дёргается Антон, а доктор, бормоча что-то на французском, давит на грудь, чтобы лежал спокойно. — Разве тут можно? Это же должны делать в клинике! — У него есть всё необходимое, а от врачей, которые хранят в тайне нарушение закона, придерживания правил не жди, — холодно отвечает Арсений. У Антона колет в сердце. Это чувство попадающего в сердце ледяного осколка, как в сказке. И холодный тон, отстранённость из ледяных стен. — Арс, не надо, — просит с разрывающей грудь горькой надеждой. — Только не снова… Ты ведь сам не хочешь, тебе самому больно, я ведь знаю. Не надо, Арс. Антон шипит, дёргаясь, когда тонкая игла входит под кожу рядом с краем раны. Видимо, это местная анестезия, но Антон бы предпочёл, чтобы его предупреждали, прежде чем протыкать иголкой! После анестезии доктор начинает шить, Антон почти ничего не чувствует, физическая боль практически неощутима. Чего нельзя сказать о сердце. — Я сам виноват, сам наворотил, сам хотел ответственности и наказания, вот и получил. Ты тут не причём, Арс. Слышишь? Перестань, пожалуйста. Блять, да посмотри ты на меня! — не выдерживает Антон, повышает голос. Арсений поначалу поворачивается к нему медленно и через плечо, но в итоге разворачивается всем телом. От вида когда-то привычной ледышки бросает в ужас. Арсений спрашивает что-то у доктора, кивает ему, а потом переводит пустой взгляд к Антону. — Он сказал, что после наложения швов будешь как новенький, он тебе оставит какой-то буклет с уходом за швами. С тем, чтобы закинуть в переводчик фотографию, у тебя проблем не должно возникнуть, мозгов хватит. — Арс… — Я пойду на ресепшен, нужно узнать есть ли возможность обменять эту комнату на раздельные одноместные. Если нет, я оплачу себе другой номер из своего кармана. — Арс, прекрати. Ты мне обещал… — Это всё не имеет никакого значения, — отрезает Арсений. — Нам нужно вернуться в те отношения, что были всегда. Так будет лучше. И ты сам это поймёшь. Если, конечно, с головой дружишь, — кривясь, добавляет Арсений, широким шагом направляясь в сторону двери. — Ты говорил, что мы должны поддерживать друг друга, когда один из нас даёт слабину! — Единственный раз, когда я дал себе слабину, — это тот момент, когда позволил себе поверить, будто бы моя закономерность — совпадение, — цедит сквозь зубы Арсений, замирая у двери. — Так больше не получится, Арс… Ты же сам это понимаешь. Раньше с твоей стороны делать вид, будто бы тёплых моментов никогда не было, — это выглядело глупо. А сейчас? Хочешь сделать вид, что не было всего… Всего? — с отчаянием, разрезающим изнутри, спрашивает Антон. — Да, — тихо отвечает Арсений. — И тебе советую точно так же сделать вид, что ничего не было. Так будет проще. И тебе, и мне. — Да нихера не будет! И вообще это всё бред, Арс! После всего из-за вот такого словишь рецидив веры в своё заблуждение? И похуй на всё, что открылось на сеансах у Ефима Борисовича? Похуй на то, что говорил Серёжа??? И на то, что я говорил, тоже похер?! — Всё это — мой провал, — совершенно сухо, безэмоционально говорит Арсений. — В качестве компенсации, извинений за свою ошибку я могу уйти из «Жемки» и переехать, чтобы не мозолить тебе глаза. — Ты меня вообще не слышишь… — Нет, Антон, это ты меня не слышишь, — смотря твёрдо в глаза, качает головой Арсений. — Я не хочу тебе делать больно, но и чтобы ты продолжал ко мне цепляться — этого не могу допустить. Так что либо я испарюсь из твоей жизни, либо заставлю тебя меня ненавидеть. — Ты же сам этого не хочешь, Арс. Не после всего, что было. Ты… совершаешь огромную ошибку. — Нет, — тихо говорит Арсений. — Ошибся я тогда, а сейчас я поступаю верно. — Ты этого не хочешь, я знаю. Я тебе нужен рядом, мы нужны друг другу. Ты же сам говорил, ты любишь меня, Арс. — Я наврал. — Да хуй я поверю, — громко фыркает Антон, пытаясь, вытащить из-под маски холодного камня родное. — Арс, посмотри на меня. — Я. Наврал, — глядя в глаза, повторяет Арсений. — Ты смог убедить меня, что у тебя иммунитет, и всё. У меня просто не было выбора, я не хотел быть одинок. А ты не плохой человек, Антон, я могу на тебя положиться в работе, но особенных чувств к тебе у меня никогда не было. Я соврал, потому что тебе это было нужно. Антон молчит, вглядываясь в глаза. Качает головой. Нет, больше не работает, слишком многое в этом ледяном особняке Антон увидел изнутри. — Я не верю, Арс, — грустно улыбаясь, качает головой Антон. — Я же тебя знаю. Я вижу, что тебе самому от своих слов противно. Ты сам в это не веришь. От вида, как бегут по ледяным стенам трещины, сердце разбивается, как и в первый раз. Арсений поджимает резко затрясшуюся губу, вперивается напряжённым, слезливым взглядом в пустоту, не моргая, чтобы с ресниц не сорвались застывшие слёзы. — Я должен узнать насчёт раздельных номеров… Антон не знает звук, который ранил бы сильнее, чем дрожь в голосе Арсения, который вот-вот расплачется. Арсений выскальзывает из номера так быстро, что Антон не успевает ничего сказать. Прикрывает лицо ладонями, пряча от продолжающего возиться с раной доктора свои слёзы, которые не останавливаются ни на секунду, льются одна за другой. Как больно… До чего же больно. В голове эхом звучит то дрожь в Арсовом голосе, то его уязвимое «я ведь правда почти поверил». Безумно больно.
Примечания:
Блять, я уже не могу, ыаыыы
Не хейтите их, пожалуйста, им и так хуёво. Один не вовремя вышел, второй просто с головой не в ладах, он не виноват Т_Т
