Вестник смерти

***

      Врач, закончив с работой, действительно отдаёт Антону какой-то буклет, тычет пальцем, что-то объясняя. Антон качает головой, обозначая то, что совершенно не понимает, не знает язык. Мужчина перестаёт что-то ему говорить, только ещё раз тыкает на буклет, а потом быстро собирает все свои вещи и уходит.              Арсений так и не вернулся.              Вряд ли он пошёл сразу на ресепшен, ему наверняка надо было сначала успокоиться, взять себя в руки… У Антона это сделать до сих пор не получилось.              Он сворачивается, поджимая колени к груди, на маленьком диванчике, едва умещаясь и морщась от боли в боку. Даже если Арсений останется при своём, если съедет в другой номер, чтобы свести контакт с Антоном к минимуму, он ведь в любом случае должен вернуться за вещами. И разве он мог уйти, не проверив самочувствие Антона?              Даже когда Антон попросту напивался, Арсений не оставлял его одного, прежде чем не убеждался, что всё будет в порядке. Дотаскивал до номера или квартиры, а потом и до ванны, обливал холодной водой. И всегда попрекал, не затыкался ни на секунду, высказывая всё, что думает.              А сейчас Арсения вообще нет рядом. И да, рана и правда не такая серьёзная, он, блять, не умирает, но ведь!.. Ругаться нет смысла, Антон всё понимает, и от этого снова лезут слёзы на глаза.              Он ведь слышал, как звучал голос Арсения за секунду до его ухода, он видел его глаза. От мыслей о том, что Арсений сейчас сидит где-то один, совершенно разбитый, уязвлённый, болящий… У Антона болит сердце и всё-таки снова текут слёзы. В прошлый раз он оплакивал их, сейчас оплакивает Арсения.              Нужно найти его, заставить себя слушать, понять. Не его ответственность, что Антон нажил себе проблем в прошлом и решил наказать себя за это сейчас. Арсений ведь не при чём совершенно!              Почему-то в тот момент, когда выходил на связь с Кировым, Антон совершенно не подумал о том, что ставит под удар то, что боится потерять сильнее собственной свободы. Почему-то Антон не думал, что поставив себя в шаткое положение, заставит Арсения может это снова всё взвалить на свои плечи. Не подумал о том, что после такого он может всё перечеркнуть, уйдя в откат, вернуться к своему заблуждению.              Антону явно стоило подумать, а сейчас уже поздно. Сейчас остаётся только самобичевание с мыслью, что это он всё испортил. А страдает Арсений. И он больше не даст шанса никому и никогда доказать ему, что это было заблуждение.              Может, у Антона будет шанс, если он пойдёт искать Арсения прямо сейчас? Если сможет достучаться до него сразу, пока стены мрачного особняка не отстроились снова. Но пошевелиться больно, Антон ждёт, пока Арсений вернётся в номер.       

***

             Антон не знает, который час. Может сказать только то, что Арсений не возвращался по его ощущениям целую вечность, за которую сам Антон успел сойти с ума.              Вернувшись в номер, Арсений не говорит ни слова. Снова двигается так плавно, едва заметно, контролируя малейшее своё движение. Кажется, даже дыхание задерживает периодически, словно бы пытается минимизировать процесс дыхания с Антоном в одной комнате. Будто бы даже дыша с ним в одном помещении, подставляет его жизнь опасности.              Следя взглядом за Арсением, Антон не может выдавить из себя ни звука. У него ещё никогда так не болело сердце.              Арсений замер в дверном проходе в спальню, смотрит на сдвинутые кровати. Его плечи медленно поднимаются, ногти вжимаются в ладони. Ему же больно, он же не хочет.              — Арс, — всё-таки находит в себе силы позвать, несмотря на зажавший горло спазм. — Давай поговорим. Пожалуйста.              Не двигается с места, не оборачивается на Антона. Видимо, Шасту придётся вставать самому. Он и пытается, подтягивается на руках выше, пытаясь сесть, шипит от прострелившей боли в боку, но упрямо продолжает попытку хоть сесть.              Арсений реагирует на звук, на попытку Антона подняться. Оказывается рядом мгновенно и жмёт едва ощутимо ладонью на грудь, чтобы Антон не рыпался, лежал, не шевелился.              — Доктор сказал, что тебе нужно три дня соблюдать исключительно постельный режим, — тихо говорит Арсений, не глядя в глаза.              — У меня нет такой возможности.              — Я разберусь с работой, тебе надо только лежать. Я помогу добраться до кровати, отдам вторую подушку. Поставлю ноутбук рядом с кроватью, сможешь редактировать фотографии в постели, когда захочешь.              — В таком случае мне всё же надо встать, я не смогу спать на этом диване…              — Да, конечно, я понимаю…              Что-то в Арсовом поведении не так. Он старается быть отстранённым, но это всё же совершенно не та модель поведения, которую Антон наблюдал пять лет, когда Арс старался его оттолкнуть. Он держит дистанцию, но не выставляет колючки.              Как бы Арсений ни пытался спрятать взгляд, лицо, то опуская, то отворачивая голову, Антон всё-таки успевает разглядеть достаточно. Заплаканные глаза, раздражённая от слёз обветренная кожа на щеках, раскусанные губы.              Как и думал… Арсения не было так долго не потому, что он выяснял на ресепшене вопрос переселения, а потому, что всё это время пытался успокоиться. А то, как он сейчас общается с Антоном, говорит только об одном: он не может себя заставить вернуться к тому грубому общению после всего, что было.              Успокоившись, Арсений продолжает быть отстранённым, но не грубит, как до ухода из номера. Всполох вернувшегося страха, который заставлял вставать в защитную позу по привычке, немного успокоился. Теперь Арсений проводит границы осознанно и расчётливо.              — Арс, выслушай, — с надеждой после наблюдения за Арсением зовёт Антон, касаясь осторожно его ладони.              Ладонь Арсений отдёргивает резко, будто ошпарившись. Смотрит зло ровно в глаза, тяжело дыша.              — Ты не можешь не дать мне даже шанса, — с отчаянием, возвращающимся мгновенно, шепчет Антон.              — Я уже давал. Достаточно, — качает головой Арсений.              — Ты пытаешься брыкаться, но я же, блять, вижу, что тебе нужно поверить в то, что это совпадение! — не выдерживает Антон. — Я же вижу, что ты хочешь, чтобы я убедил тебя в том, что это не твоя вина!              — Достаточно, Антон, — холодно, но как-то рвано, надрывисто шипит Арсений, снова уводя взгляд в сторону.              — Это не твоя вина, — всё пытается достучаться, но Арсений снова уходит в спальню.              Плевать Антону на постельный режим, на врачебные рекомендации. Ему до Арсения достучаться в разы важнее, чем не повредить рану на боку.              И стоит только снова попытаться встать, как Арсений снова оказывается рядом, нажимая на грудь.              — Я же сказал, что нужно лежать! — раздражённо вскрикивает он.              А в этом раздражении совершенно неожиданно Антон, как никогда, чувствует страх. Почти ужас. Панику, которая, как теперь кажется, была в злых фразах Арсения всегда. Когда ругался с Антоном из-за сигарет, когда повышал на него голос после очередной пьянки, когда отчитывал за невнимательный анализ продуктов в заказываемом блюде, когда Антон умудрялся споткнуться и упасть на ровном месте. Арсений всегда боялся за него.              — Почему тебе вечно так сложно просто сделать то, что я тебя прошу? — едва справляясь с дыханием, шипит Арсений, так и держа за плечи, прижимая к кровати. — Почему ты не можешь хоть раз прислушаться к тому, что, очевидно же, лучше для тебя самого? Неужели тебе настолько себя наказать надо? Или ты тупой как пробка? — всё-таки вырывается ядовитая грубость, после которой у Арсения так тесно сжимаются зубы, что скулы обостряются и щёки бледнеют.              Он больше так не может, у него буквально на лице написано. Он не сможет вернуться к тому общению, к тем защитным механизмам, что всегда — в его извращённом понимании — спасали. Для этой обороны слишком изменился контекст, эта броня больше не защищает, потому что то, от чего она должна была беречь, забралось за это время под защитные латы.              — Ненавижу это всё, — едва слышно шепчет Арсений, сжимая пальцы на плечах сильнее, почти до боли. — Сил уже нет на это, ненавижу…              Антон понимает, что это не про него, понимает, что Арсений говорит о ситуации, о своей голове, о своей жизни. От этого ничуть не легче. Сердце в очередной раз колет, но ещё болезненнее.              — Не могу, — осипло шепчет Арсений, оседая на колени рядом с диваном, укладывается головой рядом с раненным боком Антона, пряча лицо в руки. — Я ничего не понимаю уже. Вообще ничего не понимаю, — дрожащий голос — предвестник слёз. — Всё не так, как было раньше, ничего не работает, я ничего не понимаю.              Антон слышит судорожный всхлип — голова становится пустой. Остаётся только боль и сжирающая сердце жалость. Дрожащей рукой зарывается в волосы Арсения на макушке, едва шевелит трясущимися пальцами, а Арсения пробивает на плач, вырывается болезненное, обречённое скуление, как у побитых псов.              — Если бы это правда всё было так, ты бы был мёртв. Не было такого, чтобы меня жизнь сначала предупреждала, а потом уже кого-то забирала, — заикаясь, сквозь всхлипы, срываясь на дрожащие высокие ноты, тараторит Арсений, пытаясь сказать больше за раз. А слова только хуже делают, не отпускают душу, срываясь с языка, а разрывают всё изнутри. — Я хочу вдолбить себе в голову, что это закономерный итог твоего желания выйти с этим ублюдком на связь, я пытаюсь вдолбить себе, что я тут ни при чём, я пытаюсь поверить, но я не могу!              Второй рукой Антон дотягивается до лежащей поверх Арсовой головы ладони. В этот раз Арсений не отдёргивает руку, а наоборот вцепливается пальцами в ладонь Антона. Вжимается ногтями в кожу, хватаясь, как испуганный ребёнок в людном месте.              — Я так устал, — едва выговаривая из-за скачущего дыхания, сипит Арсений. — У меня совершенно не осталось на всё это сил, Антон… Я, видимо, больше не восстановлюсь, я больше не могу. Больше не могу так жить, я не хочу…              Всё-таки Антон встаёт, через усилие, боль, но необходимость слишком большая. Ему нужно довести Арсения до кровати, уложить и обнять, успокоить. Нужно, чтобы он хоть немного расслабился после эмоциональной вспышки, которая никак его не отпускает.              Удаётся довести Арсения до кровати. Не раздеваясь, в той же одежде Антон укладывается с Арсением в постель, обнимает за плечи.              Ощущение, будто Арс окончательно ушёл в себя. Он не реагирует на прикосновения, не двигается. Только плачет и никак не успокаивается.              — Тебе нужно выпить воды, Арс, — шепчет как можно мягче Антон, оглаживая волосы. — Слышишь?              Непонятно. Со стороны кажется, что не слышит. Плачет, всхлипывает судорожно и скулит побитым псом, пряча голову в локтях, держась за затылок.              — Голова болит?              — Всё, — выжимает из себя Арсений сквозь новый громкий всхлип.              — Всё?..              — Всё болит, — скулит через сбитое дыхание. — Никак не избавиться от боли. Голова, плечи, руки, спина, сердце. Я не могу, — сжимая дрожащими пальцами свою шею, царапая, сипит Арсений. — Я уже не могу это всё… У меня не осталось сил, не осталось, я не хочу, я устал.              — Арс, — как можно мягче, но со слышимым беспокойством зовёт Антон, стараясь осторожно убрать в сторону руки, пытающиеся расцарапать кожу шеи.              — Нет, я больше не могу, я не переношу это. Я больше не могу, Антон… Я хочу умереть, я больше не могу.              Такие слова слишком сильно ранят и пугают. Антон пытается успокоить, говорит, что эта боль, этот страх пройдут. Говорит, что Арсению не нужно делать то, что диктует выдуманная закономерность. Говорит, что Арсений восстановится после всего, что было, Серёжа и Ефим Борисович помогут с этим. А Антон будет рядом.              Антон повторяет, что всё наладится, что эти чувства пройдут, но Арсений не слышит его совершенно. И только впадает в истерику сильнее, когда Антон пытается отстранить руки, расцарапывающую кожу шеи, в сторону.              Это и поначалу и близко не было шутками, а сейчас выглядит как пиздец полный. Ему приходится держать Арсения прижатым к кровати, чтобы тот не повредил себе ничего, чтобы отстал от собственной шеи. А плач не стихает и становится всё более истеричным, как и попытки Арсения вырваться. И ни одна попытка Антона успокоить не доходит до слуха Арсения. Кажется, он слышит только собственный голос, повторяющий зацикленной пластинкой «я больше не могу, я не хочу больше жить».              Приходится завернуть руки Арсения плотно в одеяло, частично обездвижить, это вызывает протест и агрессию. Арсений пытается скинуть с себя ногами, когда Антон садится сверху, чтобы освободить руки и дотянуться до телефона на тумбочке.              — Я хочу помочь, — твёрдо говорит Антон, заглядывая в глаза, ловя Арсения за лицо.              Он так резко замирает… Каменеет, затаив дыхание, и только смотрит пусто перед собой. У Антона лёгкий ступор: это не хорошая реакция, Арсений не успокоился, это выглядит иначе. Он выглядит так, будто к его лбу приставили пистолет.              Отходя от ступора, Антон набирает быстро Ефима Борисовича. Плевать, который час и сколько Антон потратит денег на этот звонок.              Он не отрывает взгляда от застывшего, едва дышащего Арсения, слушая долгие гудки. С каждой секундой гудки кажутся всё длиннее и длиннее.              — Не хочу, — шепчет Арсений, немного отмирая. — Не хочу больше. Боль никогда не пройдёт… Я должен был умереть вместе с мамой…              — Арс, пожалуйста, — буравя слезящимися глазами, качает головой Антон.              — Меня не должно быть.              — Алло! — резко отвлекается на шум в динамиках Антон, слыша, что трубку подняли. — Простите, что так поздно, мне нужна помощь, пожалуйста.              — Что случилось? — заспанным голосом спокойно спрашивает Ефим Борисович.              — Я не знаю, что делать, ему не становится лучше, только хуже, он не успокаивается, что бы я ни делал и ни говорил, — тараторит Антон, сжимая коленями снова зашевелившегося Арсения. — Я даже половины реакций описать не могу, он не реагирует на мои слова и…              — Антон. Медленно и внятно, — приказывает Ефим Борисович, немного отрезвляя всполошенный рассудок.              Антон, может, и не до конца внятно и уж точно не упорядоченно, но подробно старается пересказать то, что случилось, делая больший упор на то, что происходит с Арсением именно сейчас. Со страхом шепчет «он хочет себя убить» и продолжает дальше перечислять то, что Арсений пытается сделать, что говорит, снова срываясь на тараторивание.              — Дай ему трубку, пожалуйста, — спокойно просит Ефим Борисович.              — Арс, — стараясь перехватить пустой взгляд Арсения, зовёт Антон. — Это Ефим Борисович, я поднесу телефон, поговори с ним, пожа…              — Нет, — снова уходя в агрессию, зло шипит Арсений, подтягивая резким движением одеяло вверх, натягивая на голову.              Антона качает в сторону из-за того, как вздёрнули одеяло под ним. Из-за боли в боку не получается удержать равновесие, сваливается с Арсения на вторую половину сдвинутых кроватей.              — Я не хочу говорить! — сворачиваясь под одеялом плотным комком, вскрикивает Арсений. — Я не хочу говорить, я не хочу слушать, я ничего не хочу, оставьте меня в покое, я не хочу продолжать всё это. Я не хочу.              — Я не знаю, что делать, — обречённо выдавливает из себя Антон, смотря на зажавшегося под одеялом Арсения.              — Для начала залезь, пожалуйста, в его портфель и найти там коробку «золофта».              — Что это?..              — Просто делай то, что я говорю, Антон. Если он не захочет это с тобой обсуждать, я не имею на это никакого права. Посмотри в его вещах коробку препарата «золофт».              Антон подтягивает на кровать рюкзак Арсения, находит маленькую коробочку, которую Арсений возил с собой везде, как аптечку. Но там ничего такого не находит. Ищет по другим карманам.              — Нашёл, — облегчённо выдыхает Антон. — Нужно заставить его выпить?              — Нет. Посчитай, сколько выпитых таблеток.              — Как я это посчитаю?              — Антон, такое ощущение, что из нас двоих слепой не я. Ну по отсутствующим в пластинке таблеткам, как ещё!              — Не давите на меня, мне и так плохо, — слезливо просит Антон, быстро вытягивая из коробки пластинку с таблетками. — Нет шести таблеток.              Ефим Борисович молчит, Антон ждёт терпеливо, но с каждой секундой становится всё тревожнее. Арсений как-то нехорошо затих, Антон проверяет его быстро: просто замер, выравнивает дыхание. Начал успокаиваться?              — Он слишком рано повысил дозировку, — наконец говорит Ефим Борисович. — Видимо, побочное действие наслоилось на переживание за тебя. Пошло цепной реакцией от повышенной возбудимости до суицидальных мыслей.              — Так это всё побочное действие от таблеток?..              — Не всё, не скидывай со счётов то, что он пережил сегодня. Может, ты не умер, Антон, но для него это был абсолютно аналогичный стресс, — вздыхает Ефим Борисович. — Ему было бы очень тяжело в любом случае, а побочное действие препарата… Считай, умножило то, что он чувствует в двадцать раз.              Антон смотрит с выскакивающим от переживания сердцем на периодически вздрагивающий комок одеяла. Вслушивается в судорожные вздохи ртом в попытке успокоиться.              — Что это за препарат? — тихо спрашивает Антон. — Вы же понимаете, что если не ответите, я просто загуглю и сам узнаю, так что…              — Мы уже консультировались по этому поводу с Серёжей, но так и не пришли к общему мнению…              — Насчёт чего?              — Насчёт того, что в случае Арсения, рассказать тебе — это не нарушить врачебную тайну, а скорее поставить в известность семью. У Арсения больше никого нет, Антон, у него нет родственников, которые могли бы о нём позаботиться, нет больше друзей, никого к себе он не подпускал. Я считаю, что ты должен знать, как человек, ставший ему семьёй. А Серёжа считает, что вы слишком мало общаетесь открыто, он сомневается, что тебя можно рассматривать в таком ключе и… И это всё не имеет значения с реальным фактом того, что ты — единственный человек, с которым он лично общается.              — Меня уже это всё до усрачки пугает, — открыто говорит Антон. — Я просто хотел понять, что за препарат вы ему выписали, а звучит так, будто бы у него какая-то неизлечимая болезнь и…              — В целом-то излечимая, сынок, — перебивает как можно мягче Ефим Борисович. — Если он её лечить будет — точно излечимая. Так что твоя задача на ближайшее время не дать ему уйти в полный откат. Не давай ему забыть то, что он вспомнил, что сам понял, когда начал выплывать из своей закономерности. Будь спокойным, но решительным и… Не показывай, что ты боишься. Знаю, жестоко просить о таком, да и звучит так, будто бы я культивирую твой синдром спасателя, но ему так нужно. В его случае, в этом состоянии оно как с детьми: когда они падают и видят, что родители напуганы, слышат, как они охают-ахают, то сами пугаются до слёз. А если родитель показывает, что всё хорошо, то они в это верят.              — Но Арс не ребёнок. Он поймёт, если я буду не искренне говорить о таком, успокаивать, пока сам трясусь весь…              — А ты говори искренне, сынок. Тебе надо самому держать в голове, что он со всем справится. Это замкнутый круг: тебя успокаивает то, что он справляется, а он справляется, потому что ты спокоен. Так должно быть. Пока он не поправится, пока не перестанет нуждаться в опоре для движения вперёд.              Если оглянуться назад, кажется, Арсению и правда стало в разы хуже, когда Антон не мог сдержать испуга. Сейчас же, когда Шаст его не трогает и перешёл на спокойной тон, говоря с Ефимом Борисовичем, Арсений притих, не плачет больше, выравнивает дыхание, не пытается ничего с собой сделать.              — Что у него? — шёпотом спрашивает Антон. — Вы ведь что-то диагностировали. Если это настолько серьёзно, что бы там ни говорил Серёжа, я правда должен знать. Мы всегда рядом, даже если эта, как вы сказали, семья распадётся, я буду за ним приглядывать, если это необходимо.              — Я не сомневался, Антон, — с улыбкой говорит Ефим Борисович. — И судя по тому, что у тебя я тоже отмечаю успехи, это уже не синдром спасателя говорит, да?              — Вы поняли всё с первого нашего с Арсом визита. Вы прекрасно знаете, какие у меня причины и мотивы. Я его не брошу, даже если вы сейчас скажете, что у него биполярка, и в отношения со мной он вляпался только из-за мании.              — У него не биполярное расстройства, — хмыкает Ефим Борисович. — А с твоей жертвенностью мы ещё будем работать. Что ж… Серёжа точно мне настучит по голове, но к этому мне не привыкать. «Золофт» — это антидепрессант…              — Это-то я уже срастил, — качает головой Антон. — Что у Арса?              — Запущенное, тяжелое ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Мы всё проверили с Серёжей трижды, это точно оно.              Зажмуриваясь на несколько секунд крепко, Антон коротко качает головой. Он смотрит на Арсения, который лишь сейчас смог выровнять дыхание, но всё ещё не может пошевелиться.              — Это из-за отца, да? — стараясь продолжать говорить спокойно, сдерживая злость, шепчет Антон.              — Скорее всего. Фобии, амнезия, кошмары. Как выплывающее из ПТСР — генерализированное тревожное расстройство. Под так называемые опасения отлично подходит его «закономерность», вечное ожидание того, что с близкими должно что-то случиться, поиск закономерных связей, которые противоречат логике, суеверность, тревожность, тремор.              — Ефим Борисович… Это лечится? Полностью. Или только купируется медикаментами?              — Терапия долгосрочная и с обязательной медикаментозной поддержкой, но лечится, Антон. Главное пока избегать повторения для него травматического опыта. Из-за этого он может просто всё бросить. И тогда никто из нас ему точно не поможет.              — Что я должен делать сейчас?              — Быть рядом, присматривать за ним, но не лезть к нему, — почему-то Ефим Борисович звучит удивлённо. — Принеси бутылку или стакан воды и поставь у него на виду, но не заставляй пить. В целом, может, не говори с ним больше, дождись, пока уснёт. А завтра станет легче. Скажи, чтобы сбавил обратно дозировку до пятидесяти миллиграмм.              — Хорошо, — кивает Антон. — Хорошо, всё понял.              — Антон… Ты сам-то как?              — Честно? С наступлением каждого нового часа этого дня я думал, что хуже уже некуда. И едва выдохнул, добравшись до отеля… Как это всё, — вздыхает тяжело Антон, прикрывая веки.              — Тебе важно помнить то же, что и ему. Важно помнить, что рядом с ним ты в безопасности. Это избавит от половины стресса. Тебе тоже нужно отдохнуть, сынок. Я знаю, что ты можешь заботиться о себе не меньше, чем об Арсении. Так что будь другом, позаботься уж, — с тёплой смешинкой говорит Ефим Борисович. — Уже в воскресенье домой, да?              — Да… Прошлая неделя пролетела быстро, а следующая, как мне кажется, будет тянуться очень долго…              — Антон. Ты будь, пожалуйста, в реальности, а не в переживаниях о вымышленном мире. Тревожность по своему определению — это страх перед тем, чего нет. Так что давай не будем, если вы там двое в тревожность впадёте, лодочка очень быстро потонет. Если по лодке бегать вместо того, чтобы грести, далеко не уплывёшь.              — Я понял, понял, хватит лодочных метафор, — улыбается впервые за день Антон. — Простите, что так поздно позвонил.              — Я всё понимаю, сынок, не извиняйся. Отдыхайте, приходите в себя. Не забудь передать Арсению с утра о дозировке.              — Да, обязательно. Спасибо вам, я чуть… В общем, да, спасибо.              — Звони, если что.              — Хорошо. Спасибо ещё раз. Спокойной ночи.              — Спокойной, сынок.              Сбросив вызов, Антон делает всё, что сказал Ефим Борисович. Ставит перед взглядом Арсения бутылку воды, выключает в комнате свет (слава богу, не надо вставать, горит только свет над кроватью, а в гостиной выключил сразу).              — Так тяжело из-за наслоившихся друг на друга побочки от лекарства и стресса, — шепчет Антон, прикрывая глаза. — Надо снизить обратно дозировку и станет лучше, Арс.              — Замолчи, — сипит Арсений, не поворачиваясь к нему.              Антон жмурится, поджимая губы, сдерживает в себе тяжёлый вздох.              — Прости. Спокойной ночи, — шепчет Антон, поворачиваясь на спину кое-как.              — Сильно болит?..              — Пока не двигаюсь, не болит вообще, кажется, — мягко улыбается в темноте Антон.              — Доктор сказал, что всё не так серьёзно… Сказал, стоит больше беспокоиться о том, чтобы не развилась инфекция… Что-то в этом роде. Я не силён в этой терминологии во французском. Да и в русском тоже… Так что следи за раной, пожалуйста.              — Буду, — обещает Антон. — Нужно поспать, Арс.              — Сердце так колотится… Вряд ли получится сегодня уснуть, — тихо вздыхает Арсений. — Пойду умоюсь…              Антон не знает, можно ли сейчас отпускать Арсения одного в ванную. Но, кажется, если покажет Арсению это беспокойство, если увяжется за ним следом, от этого ему снова станет хуже.              — Возвращайся поскорее, — просит Антон вслед уходящему из спальни Арсению.              Ему пришлось цепляться пальцами за все поверхности, и Антон уверен, что это не из-за темноты, глаза уже привыкли. Арсению тяжело передвигаться физически, у него дрожат ноги.              Лёжа в кровати, Антон вслушивается внимательно в звуки воды, в шум крана и плеск. Арсений и правда быстро возвращается, видимо, не хочет беспокоить Антона, старается теперь минимизировать его тревогу.              Он не спешит укладываться обратно, сидит спиной к Антону. Сначала пьёт воду, а потом просто… сидит. Ссутуленный, обессиленный, пустой.              Антону безумно хочется прикоснуться к его спине, обозначить, что он рядом, поддержать. Ему нужно показать Арсению, что он не один, не должен справляться с тем, что на душе, в одиночку. Но кажется от простого прикосновения Арс пойдёт трещинами. Антон сдерживает порыв дотронуться и молчит, замерев в ожидании.              Наконец Арсений ложится, забирается под одеяло и неожиданно для Антона поворачивается к нему лицом, смотрит в глаза секунду, но тут же прикрывает веки.              — Прости за это, — шепчет Арсений, хотя не он должен извиняться. — Мне теперь стыдно…              — Не надо, — обрывает Антон. — Всё в порядке. Хотя, нет, конечно, это не порядок, но я в том смысле, что всё нормально, Арс… Блять, я имею в виду…              — Я понял, — с усталой улыбкой обрывает Арсений.              У Антона дежавю. Ровно так всё и началось. Это, конечно, было обрушение в разы сильнее тех, что Антон видел в тот день, когда наговорил Арсению всякого дерьма, напившись. Но всё равно ощущения от того, как Арс сорвался тогда и сейчас, похожие. Первый раз и немного от того, что было после первого сеанса с Ефимом Борисовичем — у теперешнего срыва есть что-то от двух этих разов.              Но конкретно эта усталая улыбка с пустыми заплаканными глазами… Прямо как в тот день, когда Арсений впервые проснулся рядом с ним.              Несмотря на то, что тогда всё только начиналось, не было между ними всего, что есть сейчас, в то утро Антон ощущал себя увереннее. Наверное, потому что, сам того не понимая, поставил своё рвение выше того, что будет нужно Арсению.              Тогда он закрыл его в своей квартире, был готов идти напролом, давить до последнего, пока Арсений бы не начал с ним говорить открыто. А сейчас всё по-другому.              — Жаль, что тут нет ромашкового чая, — всё с такой же усталой улыбкой шепчет Арсений.              Видимо, они подумали об одном и том же.              — Я могу купить его где-нибудь завтра…              — Нет, Антон, тебе нужно лежать, — раздражённо морщится Арсений. — Пожалуйста… — добавляет на тон тише, вздыхая.              — Арс, — зовёт тихо и очень осторожно. По ощущениям Антон будто идёт по очень-очень тонкому льду.              — Да?              — Можно взять тебя за руку?              Из Арсения, пока он жмурится, вырывается такой дрожащий вздох, что Антон хочет начать говорить, чтобы Арс забыл об этой просьбе. Лишь бы снова не впал в болезненно разрывающее изнутри чувство.              Но слова оказываются излишни. Арсений пододвигается к нему по кровати, обнимает одной рукой за шею, прижимая макушку к своей груди, пальцами второй руки сплетается с пальцами Антона.              — Прости, — дрожаще шепчет Арсений, прижимаясь губами к волосам. Антон не понимает, за что он извиняется. — Я должен был быть рядом. Я обещал, что ты будешь со мной здесь в безопасности. Не досмотрел…              — Перестань, — растерянно бормочет Антон, грохот Арсового сердца над ухом оглушает.              — Не понимаю, что со мной происходит… Бросает из крайности в крайность. Я же действительно уже поверил, что… Это всё так тяжело.              — Арс, это нормально, ну, в смысле, характерно для клинической картины ПТСР, — слыша, как у Арсения замирает сердце, Антон пытается успокоить: — Ефим Борисович сказал, пока тебя лихорадило, я бы и сам срастил, мне пришлось считать, сколько ты принял таблеток «золофта» и… Прости.              — Почему он сказал? Он же не должен…              — Объяснил это тем, что я — единственный близкий у тебя. Не думай о нём херово, Арс. Но я должен был сказать, что знаю. Это правильно, когда в таких случаях уведомляются члены семьи и… Ты меня, наверное, не считаешь, конечно, настолько близким, но нужно ведь, чтобы кто-то знал. Это и поддержка со знанием контекста, и подстраховка, если вдруг у тебя что… В общем, так надёжнее, Арс.              Арсений вздыхает прерывисто, но не отстраняется.              — Ты не хотел, чтобы я знал, да? Прости…              — Я не хотел, чтобы ты начал смотреть на меня иначе. Но это было эгоистично, ты смог рассказать о том, что было в прошлом, а я, после того, как Ефим Борисович это мне озвучил, так и не набрался смелости, чтобы обсудить это с тобой. Я просто… Я испугался, что твоё отношение ко мне изменится, Антон.              — Оно не то чтобы изменилось, просто я теперь понимаю некоторые моменты гораздо лучше, а ещё знаю, что должен быть к тебе внимательнее. Не в том смысле, что ты какой-то неуравновешенный, — начиная тараторить, морщится Антон, — а в смысле, что ты более чувствительный. Или это тоже херово звучит? Просто теперь я знаю, что ты более хрупкий, чем кажешься. Но ты, конечно, сильный! Просто раньше казалось, что тебя ничего не волнует, а сейчас я понимаю… Я не к тому, что ты безэмоциональный или бесчувственный, а…              — Помолчи, Антон, — с мягкой улыбкой просит Арсений, чуть сжимая ладонь. — Я понял.              — Слава богу, да, лучше помолчу… Это всё нервы.              — Ну хоть не флиртуешь.              — Сейчас это было бы неуместнее, чем когда-либо, — нервно усмехается Антон. — Да и как это связать?.. Хочу, чтобы я волновал твоё сердце так же, как паническая тахикардия? Пиздец какой-то… Или звучит?              — Ты ужасен, Антон, — осипло посмеиваясь, тянет Арсений.              — А вчера говорил, что хороший.              — Хороший человек с ужасными подкатами.              — Тебе нравится, — с тёплой улыбкой шепчет Антон, тулясь щекой к груди.              — И в этом моя ужасность.              — Нет такого слова.              — Не нуди.              Сердце Арсения выровняло ритм, дыхание тоже больше не скачет. И пусть руки у Арса, как и всегда, почти ледяные, но тело источает тепло, от которого начинает клонить в сон.              — Арс… Ты же меня не бросишь? — тихо спрашивает Антон, не подумав. Хвататься уже поздно. — Прости, я не должен был снова поднимать эту тему, — жмурясь от того, как снова сорвалось на бег сердце Арсения, бормочет раздосадованно.              — Я не знаю, что это было, но я снова могу думать, — тихо говорит Арсений. — Нормально думать, а не… Не понимаю, что это было.              — Ты про возвращение веры в «закономерность»? Или про истерику?              — Про всё. Так сильно накрыло, сильнее даже, чем в ту ночь, а там я был в гораздо более растянутом во времени стрессе… У меня тогда было гораздо меньше сил, но было, как мне кажется, не так плохо.              — Это из-за того, что ты рано повысил дозировку антидепрессанта, так Ефим Борисович сказал. Повышенная возбудимость нервной системы и даже суицидальные мысли и порывы — побочка «золофта».              — Надо бы почитать, что там у него ещё в побочках, — морщится Арсений. — А то по ощущениям я чуть не умер.              — Думаю, тебе нужно связаться завтра с Ефимом Борисовичем, может, стоит обдумать смену препарата? Так бывает, какой-то препарат не подходит тебе. И боль в теле, мигрени — тоже частая побочка антидепрессантов. Особенно на момент привыкания.              — Разберусь с этим завтра. Обязательно, — обещает Арсений, зарываясь пальцами в волосы на затылке. — Может… Если ещё когда-нибудь такое случится, если меня снова понесёт, начну грубить, пытаться оттолкнуть… Может, тебе просто закрывать меня где-то, пока я не приду в норму?              — Арс, я, конечно, всего на одни курсы по психологии походил, но даже так я понимаю, что это пиздец какая херовая идея.              — Думаешь? Ну ладно. Я просто не хочу снова тебе навредить, — тяжело вздыхает Арсений. — Я имею в виду, эмоционально… Не хочу снова обидеть тебя, поддавшись этой… лавине. Может, мне надо в психушку с таким ложиться? Это же даже звучит дико опасно… А что, если я в этом состоянии не только словами, а ещё что-то с тобой… Что если…              — А теперь ты помолчи, — буркает Антон. — Ничего ты мне не сделаешь, не надумывай. Это всё тревожка твоя, это она разгоняет такие мысли.              — Свежая?              — Что?              — Тревожка.              — Свежая тревожка? — хлопает потерянно глазами Антон.              — Тревожка-творожка.              — Бо-о-оже, — стонет Антон, — вижу тебя прям попустило. Ну вот и хорошо. Давай засыпать.              — У творожки бывает тревожка?              — Арс-с-с, — с улыбкой тянет Антон. — Давай отдыхать.              — А когда много творожков хочется — это «творожно-тревожное расстройство», — посмеивается осипло Арсений.              — Ну и понесло тебя, конечно.              — Теперь все мои странности ты можешь скидывать на расстройство, — со сникающей улыбкой шепчет Арсений.              — Я настолько тупой в твоих глазах? — возмущается Антон. — Это не странности, это типа особенности, но не в плохом смысле этого слова, не когда вуалируют слово «недостатки». У тебя прекрасная планета в голове, — обнимая поперёк груди, бурчит Антон. — Это удивительный мир, а не расстройство.              — Скажи это моему ПТСР…              — Я не про него, а про твоё мышление, про твой характер. А ПТСР… Арс, с этим надо работать, долго и усердно.              — Да, я знаю. Мне всё рассказали. И про это истерично-агрессивное состояние тоже…              — Что именно?              — До тех пор, пока не справлюсь с расстройством, любое схожее по тематике стрессовое происшествие будет вгонять меня в такое состояние и возвращать к закономерности.              — С чем схожее?              — С изначальным триггером, с ситуацией, которая вызвала ПТСР.              — Арс, а почему ты уверен, что всё не началось с того, что случилось с Пиратом? — осторожно спрашивает Антон, гладя Арсения по лопаткам.              — Не знаю… Я чувствую, будто бы это не всё, не до конца верный ответ. Это будто было закреплением, а закреплением чего… Я не помню. Ефим Борисович сказал, что в эти моменты, когда я впадаю уже в истеричное состояние я переживаю эти воспоминания, они возвращаются часто к тем, у кого ПТСР, в такие моменты яркими и чёткими картинками. Но я ничего не помню, стоит мне успокоиться… Я помню отрывками то, что делал, как было плохо, но не помню собственных мыслей. В голове остаётся только причина, реакция и итог. А о чём думал… Не помню.              — В отличие от многих других расстройств, ПТСР очень закономерно, структурировано, — задумчиво шепчет Антон. — Твой страх перед конкретным числом, не будем называть вслух, оказался подвязан к конкретному событию. Я не знаю, насколько верно твоё чувство, что случай с Пиратом — не тот случай, который тебе надо вспомнить, чтобы убедиться в том, что тебе кто-то, а я уже не сомневаюсь «кто», навязал эту ответственность. Может, тебе так кажется именно из-за тревожности.              — Пока я ни в чём не уверен, Антон… Не хочу больше сегодня говорить об этом. Я устал…              — Давай постараемся заснуть, — шепчет Антон, забираясь рукой под майку и кладя ладонь на лопатки, чтобы кожа к коже.              — Мне нужно понимать, что с тобой случилось, Антон…              — Оставим до завтра, не надо, Арс, сейчас со мной всё хорошо. Прости, что заставил пережить всё это…              — Насколько я понял ситуацию, ты просто вышел не в то время не в то место, ты не виноват, — тяжело вздыхает Арсений, играясь пальцем с завитушкой у Антона на макушке.              — Так-то да, но, если бы я не вышел с ним на связь, этого всего вообще бы не было.              — Давай я не буду думать о том, что может случиться, а ты не будешь думать о том, как было бы, если бы ты сделал что-то по-другому в прошлом, — просит Арсений, проваливаясь постепенно в сон. — Давай?..              — Давай, — с грустной улыбкой соглашается Антон, чувствуя, как рука в его волосах окончательно перестаёт двигаться.              У Арсения выравнивается сердцебиение и дыхание.              Засыпая, Антон молится о том, чтобы с утра Арсений остался при тех же выводах. Потому что второй попытки Арсения выстроить стены, если с утра он вдруг всё-таки решит действовать по старинке, Антон не выдержит сам.              Он тоже немного изменился за это время. Не только Арсовы границы начал чувствовать лучше, но и себя самого понимать лучше стал. Начал чувствовать свой предел, внутренний баланс. Так что да, с уверенностью может сказать, что новой попытки Арсового ПТСР уйти от лишнего взаимодействия с людьми не выдержит. Тогда у него уже психоз случится.              В таких — не самых лучших, даже мрачных мыслях Антон засыпает.              Поутру не чувствует Арсения так же близко, как они были друг к другу, когда засыпали. Странно думать об этом ещё не проснувшимся мозгом, хотя, признаться честно, Антон будто бы и не спал, а лежал всю ночь с закрытыми глазами, сон был очень поверхностный, рваный. Он просыпался всю ночь, проверял, на месте ли Арсений.              А сейчас Арсений не ощущается рядом. Антон дёргает рукой в сторону второй кровати, двигает ладонью по простыни слепо пытаясь найти Арсения. Испуг заставляет открыть глаза резко, но дневной свет ослепляет.              — Я тут, — шепчет Арсений, холодные пальцы ловят лихорадочно искавшую его ладонь. — Обработал тебе рану, ты не чувствовал?              — Кажется, я проснулся от того, что щиплет, — бормочет невнятно Антон.              — «Кажется»? Может, всё-таки пошло какое-то заражение и притупилась чувствительность?              Арсений не придумывает ничего лучше, как проверить это тычком пальца прямо в швы, и естественно Антон дёргается, шипя. Пиздец как больно, не притупилась у него чувствительность!              Засыпая извинениями, Арсений дует параллельно на рану.              — Зато проверил чувствительность, — буркает недовольно Антон.              Коротко смотря в глаза, всё ещё дуя на рану, Арсений улыбается виновато. А через мгновение прижимается губами к коже бока, чуть поодаль от швов.              — Прости, — с той же виноватой улыбкой повторяет Арсений. — Но зато я знаю, что не пошла инфекция.              — А ты уверен, что при инфекции притупляется чувствительность?              — Нет, — качает головой Арсений, — не уверен, я вообще в этом не разбираюсь. Но я помню, что в каком-то фильме возле раны начала чернеть кожа, пропала чувствительность, а потом герою пришлось отрезать ногу.              — Это некроз, Арс, и обычно он начинается с гниения. Вроде как.              — Откуда знаешь?              — В каком-то фильме видел.              — Ага, понятно, — беззлобно закатывает глаза Арсений, принимаясь расфасовывать чистую вату, марлю и баночку с перекисью в свой странный аптекарский органайзер.              — Как ты себя чувствуешь? — прощупывая почву, прежде чем на неё ступить, спрашивает тихо Антон.              — Это я у тебя должен спрашивать, Антон, — улыбается Арсений, качая головой. — Я уже разобрался с отелем, смог уговорить местных работников брать еду из столовой в номер, объяснил ситуацию, сказал, что ты приболел. Так что, когда я пойду на завтрак, смотри в телеграме, я буду присылать фотки того, что есть на шведском столе, а ты скажешь, что принести тебе.              Словив Арсения за ладонь в момент, когда он собирается встать с кровати, Антон только бегает глазами по его лицу. Пытается подобрать слова, придумать, как спросить.              — Всё в порядке, Шаст, — сжимая мягко ладонь, успокаивает Арсений. — Я пришёл в себя. В голове прояснилось. Я помню все обещания, и я не буду их нарушать. И вспоминая вчерашний вечер, хочу сказать, что мне приятно, как ты запомнил те мои слова о том, что мы должны ловить друг друга в те моменты, когда уже не можем дальше идти сами. Кажется, у меня появилась цель… Хочу свести количество ситуаций, где меня надо было бы ловить, к нулю.              — Это значит?..              — Это значит, что надо работать со своей головой.              Антон выдыхает облегчённо, прикрывая глаза. А то половина сказанного Арсом звучала слишком двояко.              — Спасибо, что ты рядом, Антон, — шепчет с мягкой улыбкой Арсений, заглядывая в глаза.              — Можно тебя поцеловать?              Со стороны может показаться, что вопрос невпопад, но в голове Антона всё одно с другим связано. Просто цепочку эмоций и чувств словами он не объяснит, выдал уже конечную мысль.              — Нужно, — шире улыбается Арсений.              Он сам подтягивается на руках к Антону, нависает над ним, давя на плечи, чтобы не вставал, и целует. Долгожданный глоток кислорода. Свобода этого облегчения успокаивает сильнее аромата соснового леса.              Антон вдыхает через нос полные лёгкие, снова заполняет себя запахом Арсения до краёв. Успокаивается.              И целует Арсения в ответ, жмурясь от лезущего в глаза луча солнца-задиры.