Вестник смерти

***

      — Антон, — с улыбкой тянет Арсений, щуря глаза.              Всё продолжает по волосам гладить прилипшего намертво Антона, который не собирается выпускать из кровати, хотя завтрак при отеле начался уже как полчаса.              — Мне нужно идти, иначе мы оба останемся голодными до вечера.              — До конца завтрака ещё час, — пыхтит недовольно, обнимая крепче вокруг живота. — А мне нужно поверить, что у нас всё хорошо.              — Не то чтобы прям идеально, да даже хорошо, но и не плохо, — многозначительно заглядывая в глаза, шепчет Арсений. — Ты раненый, я после ночного психоза. До «хорошо» пока далековато.              — А это у нас по отдельности. А я хочу поверить, что у нас всё хорошо.              — Я же сказал уже, — тяжело вздыхает Арсений, — я в норме. Мозги работают нормально, в голове прояснилось.              — Я боюсь, что ты говоришь это лишь для усыпления моей бдительности, — бормочет, вжимаясь лицом в Арсово плечо, Антон. — Боюсь, что ты сейчас так говоришь, чтобы я не волновался, а, как только у меня заживёт рана, ты испаришься.              — Не испарюсь, — с грустной улыбкой обещает Арсений, убирая бережно выпавшую на глаза кудряшку. — Ты зарос…              — Не меняй тему.              — Не меняю, просто ты правда зарос, — качает головой Арсений. — Но я готов отстаивать эти кудряшки ценой своей жизни. Так что предлагаю… Давай я куплю тебе обруч, чтобы, когда надо, ты убирал им свои кудряшки назад, чтобы в глаза не лезли.              — Обруч, — глухо повторяет Антон. — А чё уж тогда не розовые заколочки с Хеллоу Китти, как у Киану Ривза?              — А это отличная идея…              — Даже не думай.              — Просто чёрный тонкий обруч, Шаст. Тебе пойдёт, — с улыбкой тянет Арсений. — Тебе бы и с блестяшками пошёл. И с бантиком. Подлецу всё к лицу.              — Сбрею, — буркает Антон.              — Не позволю. Как говорила Вероника из «Бесстыжих»: «Я любила эти волосы, это были мои волосы, Кев!». И чтобы не отыгрывать эту драматичную сцену, я просто не дам тебе это сделать.              — Но не отращивать же мне волосы до плеч!              — Чем больше твоих волос, тем лучше.              — Арс, — ворчливо окликает Антон, заглядывая в глаза. — Хотя знаешь, — тут же сдаётся, — если ты правда останешься со мной, а не усыпляешь мою бдительность, хоть до плеч, хоть до жопы, хоть как у Рапунцель…              — Шаст, я с тобой, — мягко, но при этом твёрдо заверяет Арсений. — Прости, что так напугал тебя, — шепчет едва ли слышно, касаясь губами лба. — Как мне тебя заверить, что я сейчас с тобой честен?              — Не думаю, что тут помогут какие-то слова, — обезоруженно вздыхает Антон. — Просто будь рядом.              — Я буду. Весь день. Только позволь сходить на завтрак, — просится какой-то совсем детской интонацией. Будто отпрашивается погулять подольше. — Я поем, принесу еду тебе, а потом будем лежать целый день, если захочешь.              — Хочу.              Пусть и нехотя, но Антон убирает от Арсения руки, переворачивается на спину осторожно, медленно, чтобы не потревожить рану.              — Будь на связи, отправлю фотки того, что есть из того, что тебе можно.              — Хорошо, — улыбается Антон, демонстративно поднимая свой телефон.              — После завтрака, — нерешительно говорит Арсений, встав с кровати. — Я надеюсь, ты расскажешь мне о том, что произошло, Шаст.              Антон не отвечает словами, лишь кивает. Тоже нехотя. Дело не в том, что он не хочет рассказывать это Арсению или не хочет с ним делиться. Наоборот, за это время искренности Арсений успел стать тем, кому Шаст хочет первым делом всё рассказать. Но он опасается Арсовой реакции. Что, если снова впадёт в то состояние, что было ночью? Что, если взбесится и решит убить Кирова своими руками?              Не то чтобы Антону было какое-то дело до прежнего старшого, но до Арсения дело есть. Ещё какое. Антон за него беспокоится, за его благополучие и безопасность. Арсений может быть хорошим актёром, отыгрывать эмоции, которых нет, и сдерживать те, что есть. Но, когда зайдёт речь о том, что одна гниль чуть не угробила его любимого человека, Антона, сможет ли Арсений сдерживать эмоции?              Это будет зависеть от того, хватит ли у Арсения сил хоть немного отстраниться от того, что Антон будет рассказывать. А пока гадать нет смысла.              Дожидаясь сообщения от Арса, Антон с ужасом замечает, сколько у него пропущенных от Димы. Видимо, Арсений звонил вчера в поисках Шаста именно ему.              Недолго думая, Антон перезванивает. Дима отвечает сразу же, он не начинает разговор с претензии, хотя это Антон прекрасно бы понял с учётом того, как заставил всех переживать вчера. По голосу Поза слышно, что он старается звучать спокойно, хотя настучать Антону по голове явно становится одной из его мечт, выходит на первые места в списке желаний.              Антон рассказывает о том, что произошло. Так будто бы и правильно, рассказать первым делом именно Позу. Это не то чтобы репетиция перед рассказом Арсению, хотя отчасти и это тоже. Но внутренне ощущается правильным, что он рассказывает сначала это именно Диме. Он знает о Шасте и его проблемах, о прошлом и Кирове куда больше и куда дольше Арсения.              — Я в душе не ебу, как оно работает во Франции, но я очень хочу сказать, что тебе нужно написать заявление в ментуру, Шаст.              — Я бы сам хотел, — нервно усмехается Антон. — Но я тоже в душе не ебу, как оно работает во Франции, а задерживаться тут ради каких-то судов — желания нет.              — А ножом в бок получать желание есть?              — Нет, конечно, — буркает Антон. — Поз, мне ещё стрёмно из-за того, что в итоге меня могут сделать виноватым. Если бы мне приплели то, что было в прошлом, я бы даже не сопротивлялся, хотя в тюрьму не очень хочу…              — Мы это уже обсуждали, Шаст, — с тяжёлым вздохом говорит Дима.              Антон прямо сейчас может себе точно представить его уставшее лицо, прикрытые глаза, прямо-таки видит, как Дима качает негодующе головой при этих словах.              — Но я навредил ему напрямую, — шепчет Антон. — За это меня точно могут привлечь. Уверен, что он на меня не подаст заявление, потому что он для такого в очень шатком положении. А вот если я подам, то я поставлю себя в такое же.              — Да, несмотря на всё, ты сейчас в более выгодной и безопасной позиции, — соглашается Дима. — В таком случае, всё, что нужно, это дотянуть до конца недели без приключений на задницу, Шаст. Вернёшься домой, и всё закончится.              — Я не чувствую себя в уязвимом положении сейчас, — неуверенно, тихо говорит Антон. — Это, конечно, звучит странно с учётом того, что на меня напали, но мне кажется, что больше ко мне не сунутся. Несколько дней назад я отстроил стену, а вчера показал, что на этой стене есть катапульты и баллисты…              — Этими метафорами лучше Арсения успокаивай, я более приземлённый человек, Шаст. Мне без метафор важно понять лишь то, что ты сейчас в безопасности.              — В безопасности, — обещает, заверяет Антон. — Спасибо, что выслушал это всё и…              — Брось, Шаст, давай без этой херни. С нашим статусом отношений благодарить за то, что выслушал? Не беси меня.              — Ладно, — облегчённо прыскает со смеху Шаст.              — Как Арс это всё перенёс расскажешь?              — Тут, думаю, откровения закончатся, — виновато улыбаясь, шепчет Антон. — Не думаю, что имею право рассказывать. Могу сказать только то, что это было нелегко.              — Могу представить.              Вот уж вряд ли. Антону кажется, что такое представить никто не может заранее. Особенно тот, кто знает Арсения как сдержанного человека, у которого всегда и всё под контролем.              — Пиши, если что, Шаст, хорошо?              — Конечно, — кивает Антон.              — А. К слову. Пришли мне, пожалуйста, ту бумажку, которую тебе дал врач, я переведу, посмотрю, какие там указания. Помогу и тебе, и Арсу с этим разобраться. А то вы и медицина — страшное сочетание.              — Спасибо, Поз.              — Да прекращай. Хватит уже спасибкать, выздоравливай лучше. Всё, давай. Жду фотку, — строго говорит Дима и, не дожидаясь ответа, скидывает вызов.              — У меня не было отца с детства, но такое ощущение, что он у меня всё-таки есть, — посмеивается себе под нос Шаст, дотягиваясь до листика на прикроватной тумбочке. Фоткает и отправляет всё Диме.              Со стороны двери номера слышится копошение, неловкие движения явно из-за того, что Арсений пытается открывать дверь, разуваться и нести еду одновременно.              — Шаст, знаешь, что? Я тебя сейчас сам прибью, — сильно хмурясь, проходя в спальню с контейнером еды, заключает Арсений.              — Что? Почему? Что я сделал-то?              — Я кому сказал быть на связи!              — Ой, бля-я-я, прости, Арс, — с силой жмурясь, краснеет стыдливо Антон. — Я с Димкой заболтался, много пропущенных от него со вчерашнего было. И он сказал, что поможет с тем, чтобы разобраться с уходом за раной, — пытаясь задобрить, тараторит Антон.              — Что ж… От Димы и правда будет в разы больше толку в этом, чем от нас, — сбавляя пыл, вздыхает тихо Арсений. — Я в итоге взял то, что ты обычно берёшь, ну, и ещё в отдельный контейнер взял немного морепродуктов, сегодня «морской» день на кухне. Не знаю, ешь ли ты…              — Ем, — кивает с загорающимися глазами Антон, а во рту уже слюна копится, скоро потечёт по подбородку, ей-богу.              — А вот, может, не кормить тебя? — злорадно тянет Арсений, щуря на Шаста глаза. — В назидание за твои последние поступки, так сказать.              — Ты же говорил, что я ни в чём не виноват! Просто вышел не в то время, не в то место!              — Ну, это с того, что ты мне рассказал. А кто знает, как оно там на самом деле было?              — Арс. Не вредничай. Я же вижу, что ты на меня не злишься, а просто дразнишься. Дай покушать человеку. Раненому человеку, — выставляя указательный палец, тянет Антон. — Не будь врединой. Пожалуйста.              — А обруч носить будешь?              — Буду-буду, если реально волосы мешать будут. Только покушать дай.              Арсений сдаётся. Закатывает глаза беззлобно, но всё-таки не сдерживает улыбки. Он ставит поднос с контейнерами на освобождённую одним движением руки прикроватную тумбочку, сам усаживается на краю постели рядом с Антоном.              — С ложечки тебя кормить не надо, надеюсь? — а вредничать всё-таки продолжает.              — Сам справлюсь, — бурчит Антон, подтягиваясь медленно на локтях, чтобы не напрягать живот и бок. Арсений помогает тут же, тянет за плечи вверх, помогает принять относительно сидячее положение. — Поцелуй можно?              — Ешь давай, — всовывая в руки Антона контейнер с омлетом и беконом, фыркает Арсений. — Приятного аппетита.              — А после еды?              — А зубы почистишь?              — А, точно, — морщась, ворчит Антон, принимаясь за завтрак. — Всё дело в чистке зубов, ну, конечно. Как за едой вставать — так я раненый, а как зубы чистить…              — Не бурчи, — целуя нежно в щёку, улыбается Арсений.              Сразу дышать легче становится. Точнее, не то чтобы легче даже, а будто бы веселее. Ага, веселее дышать. Антон не знает, как это объяснить. Наверное, уместнее всего была бы фраза, что он счастлив.              — Ты расскажешь о том, что произошло? — тихо спрашивает Арсений, заглядывая в глаза на секунду, но тут же опуская взгляд. — Я не хочу на тебя давить, Антон, но…              — Я понимаю. Расскажу, Арс, обещал ведь ночью, — успокаивает Антон. — Только докушаю сначала, договор? — широко улыбаясь и кивая на вилку с беконом, спрашивает.              — Такое ты солнце, Антон. Чудо чудное, — качая головой, посмеивается Арсений. Вот и кто просил его Шаста в краску вгонять? Зачем он это сделал? — Приятного аппетита, — и снова целует в щёку. — Пойду заварю нам чай.              — А я всё-таки потом встану почистить зубы! — вдогонку ушедшему из спальни Арсению прикрикивает Антон. Арса это смешит. И всё-таки звук его смеха — любимая акустика Антона. — А ещё я очень хочу курить!              — Обойдёшься!!!              — Диктатура, — бурчит, принимаясь запихивать в себя жаренный бекон с демонстративным недовольством.              Сколько бы Антон ни пытался надуто бурчать, а вернувшийся с чаем и шоколадными батончиками Арсений как-то мастерски этот настрой сбивает. Одним только своим видом.              — И кто из нас солнце? — расплываясь в улыбке, качает головой Антон.              — Ты, — легко пожимает плечами Арсений. — Всё? Давай уберу.              — Да потом, — отмахивается Шаст, отставляя поднос с пустыми контейнерами на тумбочку, притягивает Арсения за руки ближе к себе. — За чаем всё рассказывать проще, — грустно улыбается. — Жаль, не ромашковый.              Устроившись удобно впритирку к Арсению, взяв свой чай и батончик, Антон начинает рассказывать всё с самого начала.              — Когда ты спал, я увидел в окно собачников. Подумал, что было бы охуенно вставить в издание про Францию фотку пуделя…              День назад.              Проверив зарядку фотоаппарата, Антон выскальзывает из номера тихо, чтобы не потревожить спящего сладко Арсения.              На улице с утра немного прохладно, Антон ёжится от ветра, подтягивая ворот рубашки поближе к шее, придерживает его пальцами, чтобы холод не пробрался под одежду.              Вот и доходит до собачников. Французский он не знает, но на английском может сказать простейшие фразы. И не пытаясь подражать английскому произношению, стесняясь из-за языкового барьера, говорит прям с твёрдыми «р» и «т», как показывают русский акцент в фильмах. Подкрепляет стереотипы, браво.              Благодаря завирусившимся в тик-токе видосам с уличными фотографами знает, как сказать то, что хочет. Только мозг уже в процессе речи цепляется за то, что он не «стрит фотографер», а от издательства. А вот как будет «издательство», хуй его вообще знает. «Бук фотографер», ага, «книжный фотограф» — так говорят вообще?              — Ай дуинг бук эбаут Орлеан виз май фрэнд. Ай виш тэйк сам фото виз ёр бьютифул дог, — краснея, выдавливает из себя Шаст, сгорая от желания прямо сейчас махнуть на это всё рукой и сбежать.              Женщина спрашивает у него, не из Германии ли он — вопрос неожиданный, а Антон понимает, что говорить то, что ты из России в странах Евросоюза не стоит… Ага, скажет, что из России и не дадут ему пёселя сфоткать. Вот и говорит: «Йа-йа, фром Дойчленд». Если бы Арсений был с ним, он бы точно потрескался со смеху. Хорошо, что не приходится позориться перед ним.              В итоге уговорив девушку на фотосессию её пуделя по имени Амур, Шаст делает несколько снимков. Немного увлекается, потому что «несколько» превращается в «несколько десятков». А что сделать, если пёс такой харизматичный и ещё будто бы позирует на камеру? Только ловить в объектив и остаётся.              — Кэн ай тач хим? — спрашивает, закончив со снимками. Ну не знает он, как будет «погладить». «Могу я потрогать его?». Пиздец стрёмно звучит, конечно… — Ай лайк энималс.              Браво. Уточнил. Хочу потрогать его, мне нравятся животные. Надо сваливать, пока не приняли за зоофила.              Но, видимо, девушка владеет английским на том же уровне, что и Антон. А потому понимает на интуитивном уровне, что он имел в виду, что хотел сказать словом «тач». И подзывает пуделя к себе, давая Антону погладить псинку. Шаст гладит. Долго гладит. Амур не только фотографироваться любит, но и пузико почесать инициативу с восторгом поддерживает. Но, кажется, это начинает надоедать хозяйке, Антону перед ней неловко и он заканчивает. Хотя сам сидел бы с псом ещё долго.              Пудель потрёпан за ушком, фотографии есть, а значит, можно возвращаться в номер. Может быть, Антон даже расскажет Арсению о том, как ему приходилось говорить на английском. Расскажет, как притчу о том, почему Арсу нельзя оставлять Антона одного с его знанием языка.              По дороге к отелю, не снимая ремешок фотоаппарата и не глядя под ноги, Антон рассматривает на маленьком экране сделанные снимки. Какие-то удаляет сразу, какие-то оставляет на рассмотрение через нормальный экран ноутбука. Идёт вдоль дороги по дорожке, вдоль которой посажены малюсенькие клёны, ещё подвязанные к палочкам, качающиеся на ветру. И всё-таки, тут очень много зелени, а орлеанцы хотят, видимо, ещё больше.              Позади сигналят. Шаст дёргается, роняя из рук фотоаппарат, который, благо, на ремешке остаётся висеть на шее. Антон не слышал шума машины: то ли ехала медленно, то ли он так глубоко ушёл в мысли. Но, оглядываясь назад, понимает, что машина действительно ехала тихо и медленно, а сигналили именно ему. Видя Кирова за рулём, Антон, не скрывая, морщится.              — Утро доброе, — ровняясь на машине с Антоном и опуская стекло на соседней дверце, усмехается Киров. — Прокатимся?              — Нет абсолютно никакого желания, — язвительно выплёвывает Антон, поправляя ремень фотоаппарата.              — Я же говорил, есть работёнка, Тоха.              — Да, я помню. А ещё я помню, что отказался от неё, — ускоряя шаг, фыркает Шаст. Киров чуть ускоряет ход машины, продолжает ехать рядом по дороге. Становится тревожно.              — И что, до сих пор не передумал? — нарочито удивлённо тянет Киров. — Неужто нынешняя работа приносит больше денег? Что-то не верится.              — Что ты хочешь? — резко спрашивает Антон, на нервах переходя в нападение. Останавливается, поворачиваясь всем корпусом к остановившейся машине. — Что тебе от меня нужно? — разводит широко руками. — Неужто в Орлеане туго с проблемными подростками? А, нет, я понял, в чём дело, — раздражённо усмехается Антон, кивая. — Зачем втягивать новых людей в стране, где у тебя нет связей на уровне ментуры, подставлять свою шею под удар, если можно втянуть старый проверенный вариант прямиком из дома, так?              — Схватываешь, как и всегда, прекрасно, — щёлкая языком и подмигивая, усмехается Киров. — Усаживайся, проедемся.              — Я. С тобой. Никуда. Не поеду, — по слогам цедит сквозь сжатые от злости зубы Антон. — Съёбывай.              — Что, больше нет пара, чтобы выпустить?              — О чём ты, блять, вообще говоришь?              — Брось, мы оба прекрасно понимаем, что эта работа была тебе нужна. Не только для денег. Но и для душевного покоя, — тянет Киров, красноречиво заглядывая в глаза, будто бы сказал действительно что-то правдивое. — Разве то твоё состояние не случилось из-за того, что ты вечно держал злость в себе? Копил и не выпускал, копил и не выпускал. Злость на маму, злость на болезнь, на медицину, высшие силы, несправедливость. Брось, Тоха, я ведь тебя не в первые в жизни вижу. И в глазах я кое-что отличить от прочего умею. Злость она и в Африке злость. Чем больше человек подавляет это чувство, тем больше он превращается в бомбу замедленного действия. А я стал сапёром, я помог эту бомбу обезвредить.              — Ты просто направил взрыв на других людей, — подходя в один шаг к машине, склоняясь к открытому окну, шипит Антон. — На людей, которые были ни при чём!              — Они знали, что делали. А ты просто выполнял работу, не драматизируй. Что важнее, я вижу ту же злость, что и тогда, в тебе сейчас. На кого теперь злишься?              — На тебя, блять!              — На меня ты злость не сдерживаешь, — фыркает Киров. — Может, уже сядешь в машину и нормально поговорим?              — Мама учила не садиться в машину к плохим дядям, — расплываясь в раздражённой ухмылке, говорит Антон. — Я пошёл.              — В машину сядь, — слышится холодный приказ за спиной.              Антон уже не сдерживается, сейчас он, блять, всё скажет. Нет, не скажет, наорёт на Кирова с его разговорами. Поворачивается обратно к машине резко и так и застывает с открытым ртом, видя в чужой руке выставленный в его сторону пистолет.              — Ты серьёзно? — нервно усмехается Шаст. — Ты же не выстрелишь только из-за того, что я в машину не сяду… Что за бред?              — Проверить хочешь? — без единой эмоции на лице спрашивает Киров. — Садись давай, живо, — демонстративно снимая с пистолета предохранитель, диктует указания Киров. — Мне начать считать до пяти?              Слезящимися от стресса глазами Антон оглядывается по сторонам. Как назло, ни единой живой души рядом. Почему всё всегда будто бы против него в такие моменты?              Думая о том, что сбежит при первой же возможности, выпрыгнет из машины, едва где-то появятся люди по пути, Антон медленно усаживается в машину. Приподнимает ладони, движется медленно. Едва закрывает дверь, Киров на своей дверце нажимает на кнопку, блокируя двери во всей машине.              — Поможешь мне стрясти долг с одной идиотки и будешь свободен, — не убирая из рук пистолета, руля одной рукой, говорит Киров. — Считай, закроешь гештальт.              — Какой ещё в жопу гештальт…              — Последняя твоя работа оборвалась из-за того, что мне пришлось свалить из страны, а вот я даю тебе последнее дело, чтобы как надо попрощаться с этим жизненным этапом. Я сама благодетель.              — Не смеши меня, — огрызается, не подумав, вжимаясь телом в дверь со своей стороны.              — Так кто тебя сейчас так бесит, что в тебе столько злости накопилось, Тох?              — Ты правда думаешь, что я буду вести с тобой задушевные беседы? — нервно усмехается, стараясь запомнить дорогу, путь, по которому его везёт куда-то Киров.              — Как хочешь. Хотя я и так понимаю. Этот хер, с которым ты тут живёшь. На такого взбеситься ничего не стоит. Если он и с тобой так общается, наверняка злости на него у тебя хватает. Но ты ведь не хочешь на него сорваться, правда? Вот мы и дадим тебе выпустить пар. Ещё спасибо скажешь.              — Вот уж вряд ли, — кривится Антон, тряся ногой от волнения.              Проезжают мимо отеля, Шаст дёргает ручку, но бесполезно — заблокировано. А Киров демонстративно снова встряхивает пистолетом, предупреждая. Антону хочется попросить поставить на место предохранитель, а то внезапная кочка может оказаться для него приговором. Встряхнёт машины — и всё, прострелят Шастову тушку. Но Киров и сам ставит предохранитель, но не выпускает пистолет из рук.              Будь Антон хоть наполовину таким же смелым, как герои фильмов, которые рвутся напасть на злодеев с оружием, он бы попытался вырвать пистолет из рук. Только перед глазами слишком много вариантов того, как в борьбе за пушку Киров всё-таки выстрелит и попадёт в него. Или из-за отвлечения от управления машиной они вмажутся в столб и оба сдохнут. Ни единого оптимистичного исхода Антон не видит, поэтому продолжает сидеть тихо. Наблюдает внимательно за дорогой, запоминая.              Кажется, они едут по той же дороге, по какой они с Арсом ехали к ботаническому саду. И правда, виднеется сам ботанический сад, коттеджные домики улицей за ним. Но они едут дальше, ближе к окраине района, к маленькой роще и лесу, отсюда сложно сказать.              — Тот дом, — кивает вперёд Киров. — Наша клиентка.              Неужели, живя в Орлеане, в таком доме, нужно брать в долг у таких людей как Киров, обращаться за помощью к подобным «фирмам»? Хотя Антону ли об этом рассуждать? Он лучше многих знает, какие бывают форс-мажорные ситуации в жизни. Сегодня всё хорошо, а завтра из-за одной ситуации, той же болезни родственника, всё начинает идти под откос. Антон знает о том, как несправедливо может поступить жизнь с человеком или семьёй в один момент. И растягивается влияние этого момента на долгие года серой безнадёги и холодного отчаяния.              — Сколько там людей? — тихо спрашивает Антон.              — Только одна женщина.              — Зачем брала в долг?              — А тебе не похуй? — морщится Киров. — Какая разница? Долг есть долг. Не можешь его вернуть — нехер было брать. Даже здесь находятся эти долбоёбы, которые думают, что могут тупо взять у тебя бабла, а потом оттягивать возвращение долга до смерти. Хуй там, не в мою смену.              — Это признак отчаяния, — шепчет Антон, фотографируя глазами улочку, чтобы в подходящий момент скрыться в её переулках и сбежать.              — Это признак тупости.              Подгадает момент, а потом, срезав, чтобы сократить путь к ботаническому саду и чтобы не быть на виду возле дороги, добежит до остановки. Сядет на тот же транспорт, на котором они с Арсом добирались до ботанического сада и доедет до отеля.              Телефон в заднем кармане, но Антон не решается его доставать, потому что Киров, скорее всего, сразу же отберёт. И не останется никакого шанса на связь, а она позже понадобится.              Киров не оставит пистолет в машине, так что куда-то его выбросить, спрятать перед побегом не выйдет. А значит, убегать нужно незаметно, в тот момент, когда Киров отвлечётся от него.              А женщина? Антон может ей как-то помочь? Может, помочь ей с долгом? Может, хоть так окупит свои грехи?              После вопроса о том, какой у женщины долг, Антон понимает, что окупить грехи ему не по карману. У него нет таких денег, его пожертвование не будет даже третью от названной суммы. Это не поможет.              — Почему ты так медленно едешь? — видя уже подходящее к обеду время, спрашивает Антон.              — А ты куда-то торопишься?              — Чем быстрее это всё закончится, тем лучше…              — О, вот это настрой, — смеётся Киров. — Я могу поддать газку, а ты тогда быстро разберёшься на месте, да, Тох? Ты же хочешь быстрее.              — Да, — отводя взгляд в сторону, выдыхает Шаст.              Как избавиться от Кирова? Антон не способен на убийство — это точно, это факт, с которым спорить в голову никогда не приходило. Может, ударить его чем-то по голове, отключить? Впрочем, старая «работа» ясно дала понять Антону, что удары по голове не отрубают так чётко, как в фильмах. Отключается после удара по голове человек в случае серьёзного сотрясения. Это очень тонкая грань силы удары, грань между «сотрясение» и «пролом черепа», что значит убийство.              Может, Антону действительно стоило бы дать себе выпустить пар? Только на Кирова, именно на Кирова и никак не на женщину. Может, попытаться с ней сговориться, кто-то бы выхватил пистолет, а второй бы сбил его с ног, а потом Антон не дал бы ему встать, бил бы стульями, ногами, что попадётся, до той поры, пока Киров уже физически не смог бы встать. Женщина бы вызывала полицию, сказала бы, что это проникновение с попыткой ограбления, а Шаст бы сбежал, как и планировал.              В этом плане есть одна большая дыра, которая уже дала о себе знать с самого утра: языковой барьер. Даже если будет минута с этой женщиной наедине, он не сможет донести до неё свой план. В её глазах Антон будет таким же врагом, как и Киров, потому что он пришёл в её дом вместе с ним.              Ещё один сценарий развития событий мысленно перечёркивается красной линией. Нужно думать.              Судя по приближающемуся домику в низине холма у леса и скорости, с которой едет Киров, уже через минут десять-пятнадцать они будут на месте. А Антон до сих пор без плана.              Так. Что у него есть? Телефон и фотоаппарат на ремешке. Второй можно использовать как оружие, замахнуться, держа ремень, а фотиком по голове — это довольно больно, оглушит на какое-то время. Будет шанс вырвать пистолет из рук. Плакали фотки пуделя и фотик в целом, но это сейчас не самое важное.              Через тринадцать минут Киров паркует свою машину у дома. Здесь нет заборного ограждения, нет и соседей. Антон сам был бы рад жить на отшибе, но сейчас понимает, что это лишает брони в виде свидетелей и защиты от недоброжелателей.              — Идём, — командует Киров, разблокировав двери.              Антон выходит медленно из машины, косится на руку Кирова, сжимающего пистолет. Надо как-то дать понять этой женщине, что они на одной стороне. Может, не объединиться, но хотя бы для того, чтобы она не подала на Шаста заявление и чтобы его после этого визита не объявили по Орлеану в розыск. С его ростом, отличительными чертами найдут его очень быстро.              Киров стучит кулаком в дверь, прикрикивая что-то на французском. Конечно, блять, даже он знает язык. Отлично. Почему-то это вызывает совершенно необоснованную обиду на самого себя. Вот выберется Антон из этого дерьма, вернётся домой и начнёт в разы больше времени изучению языков посвящать. Главное только выбраться…              С той стороны никто не отвечает, Киров дёргает за ручку двери нетерпеливо, оказывается дом не на замке, открыто.              — Ты первый, — указывая пистолетом, приказывает Киров.              — Ладно, — нехотя кивает Антон, чуть поднимая ладони.              Чем дольше он медлит с тем, чтобы начать что-то делать, тем меньше у него остаётся шансов на то, чтобы вообще выйти из этого болота на своих условиях. Ещё немного и дойдёт до того, что ему придётся запугивать эту женщину под наставленным пистолетом Кирова.              Как там говорил Арсений? Если кто-то заставляет кому-то навредить, тыча пистолетом, нападай на того, у кого пистолет? Они тогда рассуждали чисто метафорически, ну, дорассуждались, блять. В любом случае Антон собирается прислушаться к словам Арсения.              Заглядывая в чужой дом, Антон видит небольшой коридорчик, ведущий, судя по тому, что видно дальше, на кухню или гостиную. Идёт вглубь дома по коридору медленно, осторожно. Он прекрасно помнит, как на этой работе могли встретить у себя в гостях «клиенты».              Антон молится, чтобы из-за угла коридора его не шарахнули стулом по голове. Выходит рывком из коридора и тут же отступает назад. Ничего. Тишина. Если бы хотели прибить из-за угла — прибили бы.              Вот и проходит в гостиную уже более спокойно. Обходит комнату, как из-за шкафа на него выпрыгивает женщина. Он успевает её заметить, успевает уклониться от нападения почти идеально. Почти. Женщина протыкает ему ножом бок почти по касательной, лезвие вошло до середины, но по диагонали, задело только мясо. Боль всё равно адская.              Боль провоцирует адреналин, а с ним и злость. Антон дышит тяжело, зажимая бок рукой, пронзает взбешённым взглядом прижавшуюся к стене женщину, которая выронила нож при виде Кирова с пистолетом.              Нужно помнить. Нужно помнить, кто Антон такой и на чьей он стороне.              Антон не знает французский, но прекрасно знает эту интонацию. Не зная языка, он понимает, что женщина говорит, что у неё ничего нет. Антон знает эту дрожь в голосе, как же тошно…              — Опусти пистолет.              — Хочешь сыграть в злого и доброго копа? — усмехается уголком губ Киров.              — Нет. Просто убери пистолет, — громче повторяет Антон, снимая медленно с шеи фотоаппарат. Им будет легче, чем стулом…              — Тоха, я, блять, тебя не понимаю. Ты сказал, что тебе нужно разобраться быстрее, так начинай!              — Я не собираюсь ничего делать, пока ты тычешь пистолетом во все стороны, — ловя руку с оружием и резко опуская её в низ, говорит Антон.              Киров тут же отпихивает в сторону плечом, на секунду переводит пистолет в сторону Шаста, а он смотрит только на женщину. Замешательство в её глазах даёт понять, что она зацепилась мысленно за то, что только что увидела. Она должна срастить, что они на одной стороне против Кирова. Должна.              — Если ты не опустишь пистолет, я тебя ударю.              — Рискни, — зыркая из-под нахмуренных бровей, рыкает Киров.              — Я не буду работать, пока ты не уберёшь пушку, я не хочу оказаться с простреленной башкой. А ещё я не верю, что после работы ты отвезёшь меня обратно, а не пристрелишь где-нибудь здесь.              — А, так ты за свою задницу боишься. Так бы и сказал. Не волнуйся, я меткий.              Сжимая ремешок фотоаппарата Антон смотрит на женщину и медленно ей кивает. Иногда люди должны понимать друг друга без слов, должны, даже если говорят на разных языках. Антон в это верит.              Адреналин доходит до высшей точки и страха не остаётся, всё перерабатывается в злую решимость. Антон бьёт с размаху фотоаппаратом по голове Кирова, а женщина тут же срывается с места, убегая из дома. Остаётся надеяться, что она приведёт сюда помощь.              — Она вызовет ментов! Ты вообще понимаешь, чем это закончится? Для тебя в том числе, идиот! — держась за голову, шипит Киров. — Догоняй её!              — Не буду.              — Я сказал, догоняй, — тыча в сторону Антона пистолетом, повторяет Киров.              — Нет, — со странным спокойствием, резко заполнившим всё тело, пожимает плечами Антон. — Не буду. Не хочу.              Киров порывается из дома сам, толкая на ходу Антона грубо плечом. Убегает вслед помчавшейся в неизвестном направлении женщиной. Судя по тому, что с улицы слышатся выстрелы, Киров видит, в какую сторону убежала женщина, стреляет в спину. Только расстояние уже не то, не попадёт. Антон насчитал восемь выстрелов, потом была тишина, патроны кончились.              А Антон с надеждой на то, что женщина сможет добежать до дома смотрит пусто на отражение. Рана выглядит херово и кровь не останавливается, хотя Антон крепко зажимает рану найденным чистым полотенцем.              Выходит на улицу, вызывает такси, читая номер дома и название улицы на табличке, прикреплённой к почтовому ящику. Внизу улицы видит, как женщина добегает до первого дома и какой-то мужчина, видимо, знакомый, тычет в замершего Кирова то ли дробовиком, то ли ружьём. И всё-таки справедливость существует…              Почему-то взгляд перемещается к машине Кирова, на капот которой Антон присел, чтобы дождаться такси. Заманил его с утра в эту машину, как в клетку. Точно так же заманил во всю эту работу больше двадцати лет назад.              Снова вскипает злость, которая приглушает боль в боку. Подхватывая рукой стоящий у стопки дров топор, Антон дышит глубоко, прикрыв глаза. Пытается успокоиться, совладать со злостью, но она становится только больше.              Антон не выдерживает. Взрывается всё-таки. Бомба замедленного действия, да? Киров её не дезактивировал, он её только больше зарядил.              Он не помнит, как всаживал топор в тонкий металл капота и крыши. Не помнит, как разбивал стёкла и выламывал, будто рычагом, дверь машины. Не помнит из-за застелившей глаза злости, которую перестал контролировать. А когда пришёл в себя, машина уже превратилась в разбитый кусок стекла и металла.              И только к моменту, когда успокаивается лихорадочное дыхание, выпуская из рук топор, Шаст понимает, что рана открылась сильнее. Через минуту приезжает таксист, а Антон на своём ломанном английском обещает заплатить чаевые ценой в поездку, если водитель не будет задавать никаких вопросов.              Таксист явно хочет спросить. Вопросов действительно много. На его заднем сидении явно раненный человек. Он забрал его у дома, где стояла разбитая машина, а по дороге встречаются две полицейские машины, которые вяжут какого-то мужика. Наверняка, водитель думает, что Антон — его сбежавший соучастник, который успел скрыться. На деле всё намного сложнее.              Что бы таксист ни думал, а деньги, видимо, ему нужны больше справедливости. Деньги нужны всем, их надобность не делает тебя плохим человеком. Определяет тебя то, для чего тебе эти деньги нужны. Для спокойной жизни — как Арсу, для помощи близким — как Антону, для эгоистичного изобилия — как Кирову. Кто знает, для чего эти деньги таксисту? Главное, что он не задаёт вопросов.       

***

             — Что-нибудь скажешь? — нерешительно спрашивает Антон, укладываясь головой у Арсения на груди.              — Его задержали?              — Должны были. Вряд ли он уже до меня доберётся. Поз считает, что мне было бы неплохо тоже на него жалобу накатать, а та женщина, мол, подтвердила бы, что мы были на одной стороне. Но, если Киров захочет меня закопать вместе с собой, он это сделает. Лучше мне конкретно в этом уже молча отсидеться.              — За вчерашний день ты на самом деле мог умереть раза три минимум…              — Арс, только не подводи к «закономерности», прошу тебя.              — Да я, кхм, наоборот, Антон, — качает головой Арсений. — Несмотря на весь этот кошмар, ты жив. Не то чтобы прямо-таки цел, но жив. Это ведь говорит о многом, так? Ну, как минимум о том, что закономерность сломалась…              — Это говорит о том, что никакой закономерности никогда не было, Арс, — шепчет с мягкой улыбкой Антон.              — Да, да, наверное, — тяжело вздыхает Арсений. — Вдолбить себе это в голову до конца будет совсем не просто…              — Именно с этим ты и работаешь с Ефимом Борисовичем и Серёжей, Арс. Ты понизил дозировку антидепрессанта? Пил с утра?              — Да, снова перешёл на половинку таблетки, — кивает Арсений. — Чувствую себя намного лучше.              — Я рад, — с улыбкой шепчет Антон, забираясь двумя руками под Арсову майку, кладёт ладони на бока. — Сожру тебя сейчас.              — Не наелся завтраком? — смешливо спрашивает Арсений. — Я могу сбегать ещё что-то купить.              — Нет, не надо, останься рядом, — бормочет Антон, вжимаясь лицом в шею, задрав голову. — Колись уже, что у тебя за одеколон, с какими примесями, с какими веществами? А то торкает меня как-то ненормально. А может, я слишком влюблё-ё-ён.              — Так, убери-ка руки, — тянет Арсений, красноречиво заглядывая в глаза. — Ничего не будет. Серьёзно, Антон.              — Почему?              — Я правда должен это объяснять??? — указывая глазами на бок Антона, изламывает бровь Арсений. — Это перенапряжение, Шаст. А тебе показано этого избегать до снятия швов.              — Судя по тому, что я прочитал, мне эти швы снимут только дома уже. А я хочу…              — Выздоравливать, — строго заканчивает Арсений. — Знаешь, во время завтрака я думал о том, что живые организмы — удивительная вещь. Или правильнее будет сказать, именно регенерация — удивительная вещь. Вот подумай. Если кто-то поцарапает тумбочку или ты вот разбил машину — это не починится само собой, не заживёт. А человек чинится сам собой. Восстанавливается. Повреждения заживают. Была царапина — нет царапины. Разве это не удивительно?              — И правда, — улыбается Антон. — Знаешь, Арс… Это отдельная вещь, за которую я тебя обожаю.              — За регенерацию? — удивлённо спрашивает Арсений.              — Ага, именно за неё, — фыркает саркастично. — За то, что ты обращаешь внимание на удивительные вещи, которым другие не придают никакого значения, не обращают внимания. А ты обращаешь. Это удивительно. Твоё мышление удивительно.              — Уверен, я не единственный, кто вдруг задумался об этом и восхитился, — смущается Арсений.              — А из тех, с кем я общался, единственный. Во многом единственный. И в таком эффекте запаха на меня…              — Убери руки, Антон, а иначе я заверну тебя в одеяло так, что ты из него до конца недели выбраться не сможешь.              — Э-э, не надо.              — Мне нужно сегодня поработать, — тихо вздыхает Арсений, садясь на краю кровати. — Нужно допечатать текст, чтобы завтра скинуть редакторам. Я буду сидеть рядом. И, если тебе что-то понадобится… Что-то, кроме секса, — добавляет, видя, как Антон открывает рот, — я буду рядом.              — С каких пор подрочить — это перенапрячься, — бурчит недовольно Антон, укладываясь в кровати и заворачиваясь в одеяло. — Да, болит, если трогать рану, но на обезболе могу перетерпеть, а желание есть и…              — К слову о работе, — совершенно игнорируя последние слова, рассудительно тянет Арсений. — Твой фотоаппарат. Он остался в доме той женщины?              — Да… Я оставил его на раковине, когда прикладывал полотенце к ране. А потом было как-то не до него, вылетело из головы. Не думаю, что он сломался после удара, не выглядел поломанным, по крайней мере, но возвращаться за ним не стоит.              — Я сам съезжу, — кивает уверенно Арсений. — Объясню ей всё, думаю, она будет не против вернуть твои фотки пуделей после всего, что было вчера. Она ведь поняла, что ты был на её стороне. Точно поняла.              — С учётом того, что ты говоришь на французском, у тебя действительно должно получиться, — кивает Антон. — Я был бы пиздец рад возвращению фотика. Он теперь не только рабочий инструмент, но ещё и трофейное оружие!              — Дурак, — с мягкой улыбкой вздыхает тихо Арсений. — Съезжу завтра, как разберусь с редакторами. Чтоб лежал в номере, не высовывался и двери никому не открывал.              — Есть!              — Дурачишься всё, — ворчит Арсений, разлохмачивая Шастовы кудряшки. — Зайду заодно тебе за обручем. Так. Всё. Пора мне за работу. Чувствую себя нормально, ты идёшь на поправку, а издание само себя не сделает.              — Если почувствуешь, что устанешь, пожалуйста, Арс, не мучай себя. Мы всё успеем, — целуя во внешнюю часть ладони, с улыбкой просит Антон. — Хорошо?              — Хорошо, — отчего-то немного удивлённо кивает Арсений. — Ладно… Так, кхм, работа. А, ещё, — останавливаясь посреди спальни и оборачиваясь к Антону, говорит Арсений, — может, в отдельных деталях я и недоволен тем, что и как произошло, но в целом… Ты молодец, Антон. Не знаю, насколько такая фраза будет уместна от меня, но я тобой горжусь.              От этих слов Антон прямо-таки расцветает, светиться начинает, активно кивая. От Димы он получил больше комментариев по делу, а вот Арсений неожиданно дал именно эмоциональный отклик. И очень приятный, греющий.              — Солнце ты, — посмеивается Арсений с вида Антона, уходя за ноутбуком в гостиную. — Самое настоящее солнце.              Весь оставшийся день Арсений работает с текстом. Иногда делает перерывы, жалуется на то, что глаза устали и лезет в кровать, в объятия к Антону. Лежит так минут двадцать-тридцать, нежась, а потом снова возвращается к работе. Уютно.              Когда Арсений уходит на ужин, Антон уже действительно следит за тем, что он присылает. Глаза немного разбегаются во время просмотра фоток того, что есть на шведском столе. В итоге Арсений приносит ему всё, что просил, и даже чуть больше. А потом доедаются чаем со сладостями.              Антону удаётся уломать Арсения на выход на балкон покурить. Вроде как, всё не настолько ведь плохо, Шаст может ходить, да, в боку неприятно тянет и приходится двигаться очень плавно из-за страха перед тем, что швы разойдутся, но в целом он живой и почти здоровый, может передвигаться, работать, курить.              Из-за мыслей о том, что к концу недели всё не успеет срастись, Антон начинает паниковать. Дима по звонку успокаивает, что можно ему летать на самолёте, швы при взлёте не расползутся, всё будет в порядке. Успокаивает…              Антон у Димы пытался узнать и про то, можно ли в его положении приставать к Арсению со всякими непристойностями, а то Арс не даёт, видите ли, это перенапряжение. А Поз почему-то повесил сразу трубку. Ну вот и у кого Антону это узнавать???              Утром следующего дня у Арсения сеанс через звонок с Серёжей и обсуждение таблеток с Ефимом Борисовичем. Чтобы ничего не подслушать даже случайно, Антон втыкает в уши наушники и заныривает на полтора часа в мобильные игрушки.              После этого Арсений уезжает за фотоаппаратом по адресу, который говорил таксисту Антон. И возвращается действительно с фотиком. И обручем…              — Я видел машину, её до сих пор не увезли на эвакуаторе, — кривится Арсений, передавая Антону привезённый фотоаппарат. — Ты, конечно, постарался, Антон…              — Машина меня не волнует. Как там та женщина? Она в норме?              — Дико испугалась звонка в дверь. После таких событий наверняка тоже можно заработать ПТСР, — тяжело вздыхает Арсений. — Но мы поговорили. Она просила передать тебе благодарность.              — Спасибо, — улыбается мягко Антон, прикрывая глаза. — Она что-то говорила про Кирова?              — На него завели дело. Уже назначили обыск. Будет суд. Дальше нам в это лезть не стоит, главное, что он больше никак тебе не навредит и наконец ответит за ту хе… за то, что сделал, — прочищая горло, качает головой Арс, жмурясь.              — За что, за что? — расплываясь в пакостной улыбке, тянет злорадно Антон.              — За то, что сделал, — твёрдо повторяет Арсений.              — Ты хотел матюкнуться. Ты почти матюкнулся, Арс!              — Не было такого, — отрезает Арсений. — А если бы и было! Вообще-то неудивительно, — фырчит недовольно. — Я общаюсь по факту только с тобой. А у тебя мат на мате. Люди, когда общаются, перенимают манеру общения друг у друга. Неосознанно.              — Да-а-а, — тянет с улыбкой Антон. — Давай. Скажи «херня». А ещё лучше «хуйня».              — Боже, — стонет Арсений, резко вставая. Берёт с тумбочки обруч. — Надевай.              — Не-а.              — Что значит «не-а»? — потерянно хлопает глазами Арсений. — Ты сказал, что наденешь!              — А я вот передумал, — деловито заявляет Антон. — Если ты матюкнёшься, тогда, может быть, я и надену, конечно…              — Антон. Ты обещал.              — Тебе так сложно матюкнуться? Вообще-то учёными доказано, что это помогает с выбросом пассивной агрессии, — с важным лицом кивает Антон.              — А я слышал, что наоборот, мат провоцирует рост агрессии в человеке.              — Ну скажи «блять», тебе жалко, что ли? — упрашивает Антон. Но Арсений только смотрит на него молча и прямо. — Э, ладно, надену я, — бурчит неловко, забирая из пальцев Арсения обруч. — Вообще, Арс, необычные у тебя фетиши, знаешь? У всех там чулочки, кружевное бельё, а у тебя обручи.              — Чулочки, — повторяет Арсений, утыкаясь взглядом в кровать. — Твоим ногам бы очень пошли.              — Так, нет, забудь, что я сказал!              — В волосах обруч, на ногах чулочки, да, выглядит неплохо, — явно представляя картинку, кивает медленно Арсений.              — А на остальном теле?..              — А там можно ничего не надевать.              — Арс!              — Да не кричи ты, — посмеивается Арсений, кладя свои холодные ладони на горящие щёки. — Я не заставляю, я же не буду на тебя силой чулки натягивать, на обруч мы договорились вообще в целях удобства без стрижки твоих кудряшек, — поправляя обруч, с улыбкой шепчет Арсений. — Выглядит забавно. Как ты сказал тогда… Домашний значит уютный.              — Арс, — окликает шёпотом, разглядывая мягкого, разморенного нежностью Арсения.              — М?              — Я сам надену чулки.              — Боже…              — Только улыбайся так почаще, — утыкаясь лбом в плечо, просит Антон. — Ты прекрасен.              Арсений рассматривает Антона, часто моргая от смущения, краснеет едва заметно. И улыбается чуть шире, с ямочками.              — Не, это пиздец. Сейчас будет секс письками.              — Никакого секса не будет, — закатывает тут же глаза Арсений.              — Вообще?              — Вообще. Никогда, — дразнясь, нарочито убедительно заверяет Арс. — Ты же со мной не только ради этого, правда? Сможешь без вот этого разврата и…              — Арс. Прекрати дразниться.              — Это особенно тяжело с учётом того, как тебе хочется, — хитро улыбаясь, пожимает плечами Арсений.              — Слушай, а раз сейчас всё равно ничего не будет по твоей милости, мы можем хотя бы обсудить это?              — Хочешь говорить о сексе, когда тебе его не разрешают? Очередное доказательство того, что ты мазохист, Антон, — хмыкает с усмешкой Арсений.              — Ну, когда разрешат, хотелось бы к делу сразу, а не к разговорам, — бурчит недовольно Антон. — Ты говорил, что раньше у тебя всё было в порядке с романтикой и не только с романтикой… С мужчинами ведь тоже было?              — Да, — медленно кивает Арсений. — Ты ведёшь этот разговор к обсуждению позиций в кровати?              — Э, ну, в общем-то да, — сильно краснея, выжимает из себя Антон.              — Можешь не беспокоиться, у меня был опыт и в одной, и во второй роли, так что…              — Так у меня тоже, — ещё сильнее краснеет Антон. У него уже адским пламенем вся башка горит.              — О, — удивлённо говорит Арсений, у которого резко расширились глаза. — Неожиданно.              — Неожи..? Даже спрашивать не буду об этой реакции!              — В таком случае никому из нас не надо переживать об этом. Разве что с какой-то позицией у тебя был неприятный опыт…              — Не было у меня никакого неприятного опыта, — бурчит смущённо Антон. — Дело не в том, что я от чего-то хочу отказаться. Проблема в том, что мне с тобой хочется всего и сразу. И меня пиздец как из-за этого разрывает в стороны, — на одном дыхании выпаливает Антон, крепко жмурясь. — А-а-а, зачем я вообще начал этот разговор!              — Видимо, тебе очень захотелось признаться мне в том, что хочешь меня всеми возможными способами и…              — Так-то да, но нахуя это знание тебе? — пряча лицо в ладони, бормочет Антон. — Какой кошмар, блять.              — Не знаю, зачем мне это знание, — шепчет Арсений, убирая ладони от горящего лица Антона, — но судя по тому, как мне стало приятно от этого признания, мне оно было очень нужно.              Арсений целует его довольно мягко, прижимается плотно губами и так и замирает, будто выжидая, когда сорвёт крышу у Антона. Это происходит довольно быстро. Шаст притягивает к себе за шею, целует до потери воздуха, лезет языком, но после этого Арсений тут же отстраняется.              — Не разгоняйся, — качает он головой, а в глазах хитрые искорки пляшут.              — Возбудим и не дадим, да? Таков наш девиз? — с одышкой усмехается Антон, ни на секунды не прерывая с Арсением зрительный контакт. — Я был так сконцентрирован на мечтах о милом досуге и нормальных романтических отношениях с тобой, что упустил из виду десять тысяч хорни фантазий за дрочкой в душе.              — Антон! — вспыхивая ярко, восклицает Арсений.              — А их реально, блять, целое иго. А я про них забыл. Вот и мучаюсь теперь. Будто подросток в пубертате, — кивает с обречённым взглядом, вперившимся в потолок. — Может, поэтому каждая твоя поддержка приводит к тому, что я лезу тебе в трусы. Я безнадёжен. Выбрось меня с балкона. Я социально не безопасен.              — Ну и дурак ты, вот честно, — фыркает Арсений, укладываясь рядом. — Обещаю, Шаст, как только снимут швы и я увижу, что рана затянулась, я сам с охотой полезу тебе в трусы.              — Ты тоже безнадёжен, — глухо заключает Антон. — Мы умрём, как тот пацан, который сорок два раза подряд передёрнул и сдох от обезвоживания.              — Мне кажется, у нас не настолько всё плохо, — морщится Арсений. — Давай спать.              — А может лучше, — задорным голосом начинает Антон, но один взгляд Арсения заставляет заткнуться. — Ладно. Вздремнём. А потом возьмусь за фотки пуделя. Там такая фото-модель, Арс, я тебе покажу, ты охуеешь. Ни в какое сравнение с тобой, конечно! Я по меркам животных!              Несмотря на то, что остаток недели Антон не ездит особо никуда, выбирается с помощью Арсения на прогулки только вблизи от отеля, а всю свою работу выполняет. Он сделал достаточно снимков и Орлеана, и зданий компании, и работников, и природы. Все фотографии отобрал, отредактировал и отправил редакторам вместе с текстом Арсения в предпоследний день до вылета.              Распрощавшись со всеми, кто помогал в работе, Антон и Арсений проводят последний день в Орлеане, гуляя по парку неподалёку. Завтра вылет, возвращение в Питер. Антон успел по нему соскучиться.              Скорее бы домой.