Вестник смерти

***

      С возвращением в Питер засасывает в круговорот дел. Много работы с редакцией, бесконечные правки то в тексте, то в визуале, Арсений постоянно ругается с дизайнерами и верстальщиками. А Антон? А Антон сейчас только и наблюдает за всем этим по рабочим чатам, лёжа дома.              У Антона больничный, на котором настояли Стас и Дима, через неделю надо будет снимать швы. Шасту, если честно, было бы куда спокойнее бегать вместе с Арсением по издательству, может, не ругаясь со всеми, но смягчая столкновение между Арсом и другими целыми отделами. Обычно он этим и занимался всегда, смягчал удар от Арса, смягчал сдачу от других работников. А сейчас не выходит никак в этом участвовать.              Да, Антон пытается писать в рабочие чаты, но он слишком далеко от событий и его явно не слушают. Да и зачем слушать его, которого нет рядом, если там всем в реальном времени ебёт мозги Арсений? Только в итоге в пострадавших больше, чем кто-либо, будет именно Арс. Выдохнется, будет раздражённым и выжатым.              Он совсем не щадит себя, сжигает себя до пепла, лишь бы издание вышло идеальным. И так каждый раз. А Арсению вообще-то нужно себя беречь, избегать лишнего стресса.              Антон связывался на днях с Ефимом Борисовичем, говорили об Арсении, о его состоянии, диагнозе. Как выдержать грань между «ему нужно минимизировать стресс» и «не нянчиться с ним, чтобы не обидеть»? Шаст так и не разобрался пока. Хотя всё это из-за того, что он об этом задумывается, а на деле ведь делает всё правильно и так.              Антону не нужно прикладывать какие-то особенные усилия, чтобы успокоить Арсения, снять напряжение после работы. Обычные разговоры во время посиделок на кухне с ромашковым чаем Арса разгружают эффективно. Антон и без того достаточно заботится о нём и комфортит. Пока общается с Арсением напрямую, даже не вспоминает почти о том, что находится в одной комнате с больным ментально человеком.              С другой стороны, это никак и не проявляется. Арсений вменяем, адекватен, он в себе, слушает и говорит, как обычный человек. Ничего ведь не изменилось, он такой же, каким Антон его всегда знал. Ну, может, и не совсем такой же, всё-таки теперь они открыты друг с другом. Имеется в виду, что Шаст познакомился с Арсом в тот момент, когда у него уже было ПТСР, он его только таким и знал.              Диагноз никак не влияет на их жизнь в обычные моменты. Разве что маленькие детали, которые становятся уже будничными. Например, Антон ненавязчиво присматривает, напоминает, чтобы Арсений не забывал принимать таблетки. Стал говорить о «закономерности», когда о ней заходит речь, менее раздражённо и более понимающе, что ли. Будто бы только с диагнозом пришло понимание того, насколько это убеждение Арса глубоко в нём сидит. И тем, что Антон будет фыркать или раздражаться от проскальзывающих иногда сомнений, никак Арсению не поможет, а только сделает хуже.              Антон никогда и не демонстрировал открыто раздражение на «закономерность», хотя испытывал его. Раздражение и пренебрежение из-за нелепости этой веры. А теперь вот… Осталось лишь бесконечное сочувствие. Сочувствие, не жалость — это тоже важно.              Может, видение Арсом мира в некоторых моментах искажено, точнее искажено видение себя в этом мире, но это не значит, что он в каком-то неадекватном состоянии. А то попалось недавно Антону в интернете мнение о том, что людей с психиатрическим диагнозом, видимо, за людей не надо считать, раз они видят мир по-своему.              Арсений и без диагноза всегда видел мир по-своему. Потому что особенный, необычный. А диагноз, точнее травма искажает видение лишь определённых вещей и то, в определённом состоянии.              Ефим Борисович сказал, что для ускорения процесса лечения нужно создать Арсению благоприятную среду, чтобы чувствовал себя в обычное время спокойно, чувствовал, что он в безопасности. Если на работе он постоянно дёргается и ругается со всеми из-за своих требований к конечному результату, если на сеансах он испытывает безумно сильный стресс из-за того, о чём приходится говорить, что приходится вспоминать, в таком случае где ещё ему отдыхать от всего, если не дома? Вот Антон и делает всё возможное, чтобы так и было.              Но опять же. Это выходит само собой. Антон попросту с Арсением общается, по-обычному, по-своему. Проявляет заботу так же, как и всегда, разве что не так навязчиво, не так импульсивно. У самого забота перестала быть похожей на попытку перехватить владение ситуацией, а выглядит настоящей заботой. Они с Арсением помогают друг другу становиться лучше.              Сейчас вот Арс выглядит совершенно спокойным, дурачится даже как-то по-детски. Мешает ложкой чай и рассматривает, в какие рисунки на дне сложатся листики, чтобы потом узнать в интернете, что это значит. Но каждое «предсказание» переиначивает на свой лад — дурачится.              — Чего ты так смотришь? — щуря на Антона глаза, улыбаясь уголками губ, тянет шёпотом Арсений.              Шаст отвечать не торопится, разглядывает лёгшего щекой на подложенные на стол руки Арсения. Весь какой-то мягкий, плавленый, сладкий. Будто бы от внутреннего покоя в куче себя не держит, расплывается что по столу, что по угловому диванчику.              — Нельзя? — с тёплой усмешкой спрашивает Антон, подпирая одной рукой голову, а второй забираясь аккуратно в тёмную Арсову чёлку.              — Если будешь смотреть так, то можно, а, может, даже нужно, — с хитрой улыбкой пожимает плечами Арсений. — Ты очень красивый.              — Это должен был я сказать, — со смешинкой шепчет Антон.              — Ты должен был сказать, что ты красивый? Ну и ну, Шаст, только подумать…              — Ты понял, о чём я, — фыркает со смеху Антон, тычась губами в Арсов висок. — Ты такой расслабленный, уютный — налюбоваться не могу. Вот и смотрю. Делаю фотографии глазами в свою память.              — Нам всё ещё остро необходимо компенсировать пять лет холода, — понимающе кивает Арсений, прикрывая глаза. Ластится к поглаживающим пальцам Антона. — Тебе не страшно?..              Может, Арс и не уточняет, но Антон прекрасно понимает, о чём он говорит. И да, страшно. Страшно, что после всего «компенсировать» уже не получится, невозможно. Страшно, что после всего им всегда будет не хватать тепла друг от друга. Потому что промёрзли не то что до костей, а до сердцевины души.              — Страшно, — придвигаясь к Арсению вплотную, вздыхает Антон. Он жмётся грудью к боку лежащего на столе Арсения, буквально накрывает его собой. Хоть и контролирует себя, чтобы не придавить болезненно. — Но, если думать о том, что пугает, становится ещё страшнее. У тебя не так?              — Наверное, так, — задумчиво хмурится Арсений. — Но с какими-то вещами вроде чудовищ в темноте или на глубине. Чем больше даёшь волю фантазии, тем сильнее себя пугаешь. Но в таком… Может, думать о том, что пугает, не так плохо. Главное, не думать по одиночке. Говорить друг с другом об этом страхе. Успокаивать друг друга, притормаживать полёт фантазии с «а если...». Как-то так.              — Ты такой мудрый по пятничным вечерам, — отнюдь не ехидно тянет Антон, за что, конечно же, получает лёгкий щипок в бок. — Ладно-ладно. Я полностью с тобой согласен. Правда согласен, — прыскает со смеху, видя недоверчивый взгляд Арсения. — Слушай… Мы уже узнали друг о друге очень много, да?              — Ну да? — неуверенно тянет Арс, ломая брови. — К чему ты это?              — Я знаю твой диагноз, ты знаешь мою статью…              — Что-то мне это не нравится, — буркает Арсений. — К чему ты ведёшь?              — Нам придётся остаться друг с другом в отношениях до конца жизни, — нарочито трагично вздыхает Антон. — Если кто-то из нас решит свалить… Сам понимаешь, никому не нужны утечки информации, дело может кончиться смертью.              — Не шути так, — опуская взгляд, шепчет едва слышно Арсений.              Антон чуть отстраняется от него, но оставляет объятия. Разглядывает в спокойной задумчивости нахмурившегося Арсения, перетекает медленно ладонями с плеч по шее к щекам.              — Хочу, чтобы это стало для тебя тем, над чем можно шутить, — прижимаясь лбом ко лбу Арса, шепчет Антон.              — Чужие смерти?              Шаст своим лицом чувствует, как сильнее Арсений нахмурился.              — То, что ты верил, будто бы влияешь на это.              — Мне совсем не смешно, Антон.              — Не пойми превратно, — тяжело вздыхает, поглаживая щёки Арсения большими пальцами. — Просто это показатель того, что ты смог что-то отпустить, пережить, стать выше этого. Научиться над этим смеяться, научиться про это шутить. Конечно, есть моменты, про которые ну никак не пошутишь, с них не посмеёшься, но в целом, найти иронию в том, что нас сейчас так ранит и пугает… Это было бы мощно.              — Если мы научимся шутить и смеяться с того, что ты выбивал из людей деньги, а я считал, что люди умирают из-за того, что я проклят… Для других людей мы будем аморальным психованными ублюдками, — фыркает тихо Арсений.              — А тебя так волнуют другие люди? — чуть отстранившись, Антон щурит хитро на Арсения глаза.              — Дело не в них, — закатывает глаза демонстративно. — По моим моральным нормам это тоже ненормально. И с твоей эмпатией — тоже. Странно, что ты вообще об этом заговорил. Подобная манера переживания — это на тебя не похоже.              Тяжело вздыхая, Антон убирает от Арсения руки, укладывается щекой на стол. И только плечами пожимает.              — Как я и сказал, мы должны говорить, Антон, — оглаживая ладонью спину, обеспокоенно хмурится Арсений.              — На меня не похоже… В этом и дело. Иногда мне кажется, что стать кем-то другим — это единственный выход. И не так, как было у тебя с «маской», а в смысле… Действительно измениться. Пересмотреть ценности, убеждения, такое всякое, — снова тяжёлый вздох. — Мне кажется, я принимаю всё слишком близко к сердцу. Допустим, с тобой это хорошо в итоге получилось, — приоткрывая один глаз, тянет с улыбкой Шаст. Но быстро становится опять грустным. — Но есть моменты, в которых эта эмпатия… Она играет слишком сильно против меня самого. Ты говорил, что это моя слабость.              — Я говорил так, когда мы ещё не общались открыто, — неуютно сжимая собственные плечи, бормочет Арсений. — Потом я говорил, что это твой дар.              — И уязвимое место, — качает головой Антон, усаживаясь ровно.              — Но это не значит, что тебе нужно стать бесчувственной скотиной, Антон.              — А я это и не предлагаю, — успокаивающе улыбается Шаст. — Я говорю о том, что надо научиться относиться к каким-то вещам с большей иронией, проще. Даже к таким, как те, что есть у нас. Поз умеет посмеяться над собственным пиздецом. Я тоже… Я тоже хочу так уметь. Он не бесчувственный, наоборот, очень заботливый, внимательный на самом деле. Но это не мешает ему иронизировать. Хотя иногда мне кажется, что он благодаря этому не справляется, а скорее прячется…              — Ты сейчас похож на маленького мальчика, пытающегося равняться на папу, не разобравшись в том, хорошо он поступает или нет, — многозначительно вскидывая брови, тянет Арсений. — Как бы там ни было, Шаст, стоит всегда держать в голове одну вещь: люди разные. Даже если Диме помогает такое справляться, не факт, что такое подойдёт тебе. А мне, прости, если огорчу, кажется, что иронизировать собственные проблемы — это не твоё.              — А что тогда моё? — буркает недовольно Антон, надуваясь. — Напиться и плакать в подушку?              — Нет, — мягко улыбается Арсений, бережно поворачивая лицо Антона к себе. — Твоё — это ромашковый чай, музыка на заднем фоне и разговоры на кухне. Много разговоров на кухне, — тепло смеётся Арсений. Оставляет едва ощутимый, но бесконечно нежный поцелуй на щеке. — Уют, Шаст. Если Дима шипит на свои проблемы, становясь гремучей змеёй, и эти проблемы прямо-таки разбегаются испуганно от него, то ты растворяешь их в комфортной атмосфере. В своей искренности, нежности, неравнодушии. Растворяешь их сахаром в ромашковом чае, — как-то нараспев, мурчаще тянет Арсений, осыпая поцелуями щёку. — И мне это очень нравится, — заканчивает с улыбкой, потираясь кончиком носа о линию челюсти.              Вот теперь и Антон обмякает плавленым зефиром.              — Твоя терапия — это прогулки под дождём, — бормочет едва ли связно Антон, ластясь к невероятно приятным поглаживающим спину прикосновениям.              — Угу, — мычит Арсений. — А после прогулки под дождём, знаешь, как хорошо под махровый плед в тепло с ромашкой?              — Я понял, что тебе нравится мой метод борьбы с тревогами, — посмеивается Антон, целуя в уголок губ. — А мне… Нравится запах дождя.              — Но мокнуть ты не любишь, — беззлобно закатывая глаза, фыркает с лёгкой улыбкой Арсений.              — Вообще нет. Но, если ты захочешь, я буду гулять под дождём с тобой каждый раз.              — Самое романтичное, что я слышал в свой адрес за всю жизнь, — мурлычет довольно Арсений, укладываясь щекой к Антону на плечо.              — Ради тебя я не против намокнуть. Во всех смыслах.              — И во-о-от он снова всё испортил своими неуместными шутками, — тянет Арсений, выскальзывая из-за стола, после чего уходит с кухни.              — Ты куда? — громко спрашивает Антон, укладываясь грудью на стол.              — Дождь.              Антон, чуть хмурясь, заглядывает за штору балкона. В моменте близости, наблюдений и откровений с Арсением совсем перестал замечать, что там, в мире за пределами кухни. А там и правда начался дождь.              Выйдя с недовольным пыхтением из кухни, Антон смотрит за обувающимся Арсением, опираясь плечом на стену.              — Тебе правда так приспичило под дождём намочиться? Мы же так хорошо сидели, — надуто бурчит Антон, складывая руки на груди.              — Ты сказал, что пойдёшь со мной, если я захочу. А я хочу, чтобы ты пошёл со мной, — припрыгивая на одной ноге, натягивая за задник кроссовку, улыбается широко Арсений. — Ну так? Ты со мной?              — Мало того, что сам хочешь мокнуть, ещё и меня намочить хочешь, всё понятно, — страдальчески вздыхает Антон, принимаясь обуваться. — Хоть дождевик надень. Простудиться же можно.              — У меня крепкий иммунитет, а вот тебе, да, стоит надеть дождевик.              — И зачем в душ ходили, надо будет всё по новой…              — Не бурчи-и-и, — снова зацеловывая Антону всё лицо, тянет Арсений.              — У меня есть две темы, которые надо обсудить, — жмурясь от приятных ощущений, бормочет Шаст. — Поговорим во время прогулки?              — Конечно, — Арсений кивает, пожимая плечами как-то совсем легкомысленно.              Под дождём они гуляют чуть меньше часа, да и то, не отходя толком от дома. Нарезают круги по большому внутреннему дворику меж корпусами жилого комплекса. Чуть позже выходят, чтобы пройтись у канала.              Не то чтобы Антон боится как-то поднять волнующие его темы, он уверен, что Арсений отзовётся на его предложения. Скорее не хочется сейчас нарушать атмосферу. Они почти не говорят между собой, но и сказать, что не общаются сейчас, нельзя. Общаются: взглядами, улыбками, прикосновениями.              В первый раз целый день с открытым Арсением Антон провёл в такой же дождливый день. Арс говорил, что дождь — его лучший друг, а он сам хочет познакомить их с Антоном. И всё-таки они с Арсом — солнце и дождевая тучка.              Солнце греет, даёт жизни тепло для существования, но на самом деле оно не такое надёжное и постоянное, как многим кажется. У Солнца случаются вспышки, а в какой-то момент оно может вовсе потухнуть. Интересно, будет ли потухшему Солнцу дело до погибающей без него жизни?              Дождевые тучи, да в целом дождь — на любителя. На дождь большинство бурчит, а кто-то видит в нём красоту. И лишь люди, близкие с землёй, знают, насколько дождь важен. Верстальщики, редакторы, художники могут кривить на Арсовы истерики нос сколько угодно, но Антон знает, как важен вклад Арсения, как важны его педантичность, перфекционизм и даже придирчивость. Многие не любят дождь, но без него бы ничего не выросло.              — У тебя какое-то странное выражение лица…              — Просто думаю, — тихо усмехается Антон, сдвигая лужицы с перил моста своими ладонями. — Мне определённо нужна фотосессия с тобой под дождём. Но я пока не знаю, как это организовать, ну, с фотиком. Он не очень дружит с водой. А я хочу настоящий дождь, а не какую-то хуйню из шланга. Настоящий ты под настоящим дождём.              — Тебя сегодня так и тянет в романтику, да, Шаст? — качает головой, улыбаясь, Арсений. Поворачивается к перилам спиной, опирается на локти, чтобы смотреть на лицо Антона.              — Ты лучше не стой так, как-то небезопасно выглядит…              — Локти не скользят, всем весом не опираюсь, перила не шатаются, — успокаивает Арсений. — Так о чём ты хотел поговорить? О фотосессии?              — Не, это только что в голову пришло, — отмахивается с улыбкой Антон, опираясь локтями на перила рядом с Арсом. — Не, в пизду, не нравится мне это, небезопасно, пошли под дерево встанем.              — А говорят, у меня фобия несчастных случаев, — многозначительно и тягуче говорит Арсений, пока Антон отводит его бережно от перил, а потом и с моста, под дерево. — Шаст, сейчас ветрено… А если ветка на голову свалится?              — Ну вот и нахера ты этот сказал? — резко поднимая голову к кроне дерева, разводит руками Антон.              — Чего ты?..              — Если со мной опять какая-то херня случится, тебя опять накроет. Одно из немногого, чем я могу помогать твоей терапии, это не вляпываться в то, что навредит моему здоровью…              Пока Антон всё это бормочет, пока рассказывает о том, чему его наставлял Ефим Борисович, ладони Арсения ложатся на щёки. И уже через несколько секунд притягивают ближе. От того, как неожиданно Арсений его поцеловал, от того, каким огнём в холоде дождя ощущаются его губы, у Антона внутри что-то взрывается. Прямо в грудной клетке произошёл взрыв, который сдетонировал Арсений. Таким тоже убить можно…              — На улице не стоит, — бормочет смущённо Антон, чуть приходя в себя.              — Дождь прячет от лишних людей. Я же говорил, свобода, — хитро усмехается Арсений, снова прижимаясь к губам поцелуем. И снова маленький взрыв в груди.              — И всё же, — с горящим от смущения лицом просит Антон. — Давай оставим такую близость на дом. Не безопасно, Арс…              — Прости, я не удержался, — отступая на шаг назад, сложив руки за спиной, с виноватой улыбкой шепчет Арсений. — Даже у моего контроля есть слабое место.              — Так… А пошли-ка домой, — нервно усмехается Антон, беря Арсения под руку. Тащит за собой в сторону дома.              — Что? Почему? Стой, Шаст, не подумай ничего такого, дальше поцелуев я бы не зашёл, я не настолько псих!              — Я настолько, — шипит по большей части на самого себя Антон. — У меня самоконтроль пиздец на каком дне, а ты невыносимо милый и лезешь целоваться посреди улицы. Но ты тоже ничего не подумай лишнего! Идём домой, чтобы целоваться спокойно. Насиловать я не буду.              — Если по обоюдному согласию и желанию, то это не насилие, Антон…              — А оно обоюдное?              — Издеваешься? — смешливо дёргает бровью Арсений.              Больше Антону ничего слышать и не надо. Всё сказано, всё понятно.              Несмотря на холод, промозглость от дождя, внутри грудной клетки всё горит огнём, и никак не получается это горение хоть на пару градусов сбавить.              Дома оказываются подозрительно быстро. Антон отвлекается от собственных чувств на реальность только в тот момент, когда слышит, как на лестничной клетке у него хлюпают промокшие кроссовки. Неприятное чувство, нужно быстрее в квартиру, избавиться от всего раздражающего и утонуть с Арсением в моменте.              Не договариваясь, идут именно в квартиру Антона. Кажется, Шаст знает наверняка куда и кто будет переезжать: Арсению у него дома слишком всё полюбилось.              Едва Антон закрывает дверь на замок изнутри, Арсений тянется настойчиво к Шастовым губам. Он затягивает в долгий поцелуй, вжимаясь крепко грудью в грудь, а Антон, будто бы даже этого мало, прижимает широко раскрытыми ладонями за талию ещё ближе, теснее.              Арсений весь мокрый и холодный от дождя, от него пахнет сыростью и летней грозой, и почему-то от этого сносит крышу, а в сердце неконтролируемый жар сливается намертво с тёплой, тянущейся нугой нежностью.              Не отрываясь от поцелуя, Арсений стягивает с него капюшон, зарывается пальцами в отросшие кудряшки на затылке и чуть ли не мурлычет в губы от внутреннего довольства. Видимо, Шасту до конца жизни придётся не стричься.              — У тебя губы синие, — бурчит недовольно Антон, пока Арсений поцелуями переходит на щёку. — Тебя срочно нужно засунуть в горячую ванну.              — Давай потом вместе, — шепчет со сбившимся дыханием в ответ, чуть сжимая в пальцах Антоновы волосы, когда он лезет с поцелуями к шее. — Кажется, у меня есть фетиш на перепады температур.              — Не факт, что это фетиш. Просто с холода тело острее реагирует на тепло, — пожимает плечами Шаст и выдыхает специально горячо на влажную теперь уже от его поцелуев кожу шеи.              Арсений в его руках вздрагивает так сладко, ощутимо, что сдерживаться нет никаких сил и желания. Дождевик оказывается на полу, даже на вешалке его оставить сейчас нет времени, остаётся валяться в куче на мокрых насквозь кроссовках.              Очень хочется, чтобы этот момент был, будто бы его сняли в Голливуде, пафосным и идеальным. Но Антон есть Антон, и на пути в спальню он чуть не усаживается на шпагат, поскользнувшись в мокрых носках на ламинате. Благо, у него есть быстро реагирующий Арсений, который успевает словить.              Арсов тихий смех не воспринимается насмешкой над ним, не ощущается колюче и обидно. Наоборот, греет душу, добавляет уюта. Может, и к чёрту идеальность голливудских историй, Антону вот такое — живое и настоящее — намного дороже.              — А я ещё хотел тебя на руках до спальни донести, — со смущённой улыбкой признаётся Шаст, выравниваясь на ногах с Арсовой помощью.              — Хорошо, что не взял, а то оба бы грохнулись, — посмеивается Арсений. — О! Я кое-что вспомнил, — с загоревшимися глазами восторженно сообщает Антону. — Когда мы с дедушкой на прогулках вымокали до нитки и носки оставались мокрыми, я, когда приходил домой, скользил с разбегу, как на катке, по линолеуму в нашей прихожей. У бабушки была о-о-о-очень длинная прихожая. Помню, как она начала на меня за это ворчать, сказала деду, чтобы он мне прочитал лекцию касательно безопасности… А он, знаешь, что? Отправил меня в комнату подумать, а сам потом, когда остался один в прихожей, тоже так проскользил раза три. Я видел через зеркало на шкафу. Несмотря на всё… Думаю, это было лучшее время моей жизни, — с тёплой улыбкой, опуская взгляд, шепчет Арсений. — Может, поэтому с тобой мне так хочется вернуться в раннее детство? Или… Скорее, с тобой я чувствую себя так, будто бы снова оказываюсь там… Тогда всё казалось теплее и ярче. Рядом с тобой я тоже ощущаю это. Возвращение красок в мир.              Арсений поднимает взгляд, вглядывается, улыбаясь, в глаза Антона, а он только и может сейчас, что смотреть. Может, это не самое стандартное признание в любви, может, совсем не стандартное, но от него Антону безумно хорошо.              У Арсения холодные руки, но чувствовать их на щеках с учётом того, как они горят, даже приятно. Как холодное полотенце на лбу с высокой температурой ощущать.              — В твоих глазах бесконечно много любви, — шепчет с улыбкой Арсений, прикасается мягко губами ко лбу, прикрывая глаза.              Беря за ладони, Антон доводит до кровати медленно, маленькими шагами. И обусловлено это не только нежеланием снова поскользнуться, но и какой-то особенной атмосферой, которая шепчет на ухо: «Не торопись, растяни, прочувствуй, пропусти каждую из этих маленьких вечностей сквозь себя».              От всех этих чувств и признаний, так или иначе, щиплет глаза. Антон не знает, почему так, ему сейчас очень хорошо, он чувствует себя счастливым, а плакать всё равно хочется. Возможно, так всегда, даже если эмоции хорошие, если они слишком сильные, если бесконечно важные, всё равно реакция — слёзы. От счастья ведь тоже плачут. Грустное важное, радостное важное — итог один: слёзы. Суть в том, что важное.              — Я должен предупредить, — фырчит Арсений, пока Антон пытается выпутать его из мокрой майки, ткань которой липнет нещадно к Арсу, будто бы не хочет его от себя отпускать (Шаст её понимает, но ему сейчас Арсений нужнее, чем майке!).              — Я слушаю, ты говори, я тут с одеждой воюю, — посмеивается Антон.              Штаны что у него, что у Арса промокли одинаково — дождевик Антона не спас. Избавившись от джинсов, оглядывает придирчиво разбегающиеся по Арсовому телу мурашки. Не дело. Тут же вытягивает с кровати одеяло и набрасывает на Арсения, кутая.              — Я думал, мы собираемся переспать, чего ты меня кутаешь? — пыхтит недовольно Арсений, пытаясь выбраться из одеяла, что Антон сделать не даёт.              — Губы синие, гусиная кожа, сначала отогрею, потом уже переспим, — бурчит Антон, беря закутанного в одеяло Арсения под колени и перемещая его в кровать.              — Я бы предпочёл отогреваться иным образом в контексте планов на ночь…              Антон собирает края наброшенного на Арсения одеяла у головы и сооружает нечто вроде капюшона, накидывая на макушку сразу же. С волос течёт фактически!              — Потом пойдём спать к тебе, — кивает твёрдо Антон. — Потому что тут всё будет мокрое.              — Надеюсь, не только от дождевой воды? — хлопает ресницами Арсений отнюдь «не» заискивающе.              — Это уж точно, — хитро щуря глаза в ответ на этот выпад, усмехается уголком губ Антон. — Носки мокрые, волосы мокрые, ноги… Да ёб твою мать, Арс, ну ледяные же ноги!              — Если продолжишь так хлопотать вокруг, у меня вырастет желание не согреться, а эти самые ледяные ноги перед тобой раздвинуть пошире. Так что прекращай, — многозначительно вскидывает брови Арсений.              Едва остывшие Шастовы щёки снова вспыхивают настоящим огнём. Вдох. Выдох. Это тяжело…              — Я в порядке, моя совместимость с дождём — тысяча из ста процентов, — притягивая Антона к себе за плечи, улыбается хитро Арсений. — А вот тебя точно греть нужно… Я знаю один хороший способ. Мне кажется, ты тоже его знаешь, Антон…              И всё-таки, как бы ни хотелось растянуть момент, не выдерживает, прижимается к губам Арсения поцелуем чуть ли не рывком. Сминает губы, в которых наконец ощущается тепло, с напором и внутренним трепетом. Не сдерживает и желания добавить к поцелую язык и лёгкие, едва ощутимые покусывания.              В его ладонях Арсова грудная клетка ходуном ходит от частого глубокого дыхания. Смещая руку, Антон чувствует, как бьётся с силой о рёбра изнутри сорвавшееся на быстрый бег сердце Арсения.              Кажется, Арс не дождевая тучка, а всё-таки грозовая. Потому что сейчас рядом с ним Антона точно пропитывает приятным электричеством, от которого покалывает кожу и сжимает сладко все мышцы тела.              Арсению едва удаётся дышать, и Антон оставляет его губы в покое, перетекает поцелуями по углу челюсти к шее, спускается к груди. А там позволяет себе на несколько мгновений просто замереть, чтобы вобрать поглубже запах: любимый Арсения и аромат летнего ливня.              — От тебя пахнет дождём, — бормочет едва ли связно, ведя кончиком носа по острым ключицам.              — А ты греешь настоящим солнцем, — прикрывая глаза, улыбается Арсений.              — А вместе мы радуга, да?              — Конечно, — фыркает со смеху Арс, снова зарываясь пальцами в волосы, пока Антон бродит поцелуями по ключицам и груди. — Я хотел предупредить, что, ну, — Арсений смущается, по голосу слышно. Заставляет отвлечься от поцелуев, чтобы заглянуть в лицо. — Мы договаривались, что зайдём дальше, когда тебе снимут швы, когда всё заживёт до конца…              — «Зайдём дальше». Ты так мило вуалируешь, Арс, — не удерживаясь от комментария, усмехается умильно Антон. — Если ты хотел сегодня, то я тебя из кровати уже не выпущу. Но спешу обрадовать, я, кхм, готов сам.              Антон усаживается в кровати ровно, держась за Арсовы коленки. На растерянный взгляд снизу пожимает плечами, храбрясь, одним только взглядом спрашивает, мол, ну а что такого? Он уже говорил, что был у него опыт, да и сам хотел…              — Вообще-то я хотел сказать, что готов, — растерянно, медленно моргает Арсений, пялясь на Антона как на какое-то народное достояние. — Тоже. Тоже готов, получается, — говорит тихо, расплываясь в какой-то странной, не отличающейся интеллектом улыбке. — Когда мы расходились по своим квартирам, чтобы сходить в душ. До посиделок на кухне с чаем.              — А, да, я тоже тогда, — краснея, бормочет Антон. — Ну и… Как тогда? Даже с подготовкой всё равно больше хочется не в принимающей роли, наверное.              — Почему? — чуть хмурясь, спрашивает Арсений. Перехватывает взгляд Антона цепко, но он всё равно опускает глаза, утыкаясь взглядом в Арсову щиколотку. — У меня нет насчёт этих ролей никаких предрассудков. Для меня это не унизительно, это было бы глупо.              — Я не про эмоциональную часть, а про физическую, — качает головой Антон, так и не поднимая взгляд. — В «верхней» позиции в любом случае кайфа больше. Вот я и подумал…              — Антон, — окликает Арсений, а голос у него какой-то тяжёлый, будто бы требующий. — А ты уверен, что тот опыт, который у тебя был с мужчиной, был нормальным опытом?              — Я не тот человек, который будет чмырить бывших, — тянет нервно Шаст.              — Я не об этом. Я конкретно о сексе.              — Всё было нормально, правда. Просто я знаю, что, ну, в «нижней» позиции, ну, в любом случае… Ну, как бы это сказать, остаётся всегда немного болезненных ощущений. Вне зависимости от навыков партнёра и уровня подготовки. Там в любом случае будет немного, а может, даже не немного больно. Поначалу, а потом боль немного притупится и… В общем, нормально, — пожимая неловко плечами, заканчивает Антон.              Тишина в комнате как-то затягивается, Арсений ничего не отвечает, а от этого Антону становится ещё более неловко. Поднимает-таки к Арсу взгляд и почему-то натыкается на злость. Кажется, даже в небесной синеве теперь больше цвета грозовых туч.              — Боль, когда ты в принимающей роли, в любом случае будет и остаётся на протяжении всего процесса, разве что немного притупляется, и это нормально, — медленно кивает Арсений. — Это тебе бывший сказал?              — Ну да… У него с парнями больше опыта, так что я склонен ему верить, — неуютно ведёт плечом Антон. — Чего ты?..              — Подскажи адрес этого умника, пожалуйста, — натягивая улыбку, которая совсем не отличается дружелюбием, говорит Арсений.              — Что-то мне кажется, ты не подружиться с ним хочешь…              — О-о-о, это уж точно, — шипит раздражённо Арсений. — Можешь считать меня конченным педантом, у которого всё идеально, но что я знаю точно, я со своей педантичностью в кровати никого не травмировал. Лёгкий дискомфорт поначалу — да, но не боль! Если после сна болит шея — значит, что-то не так. Если болит позвоночник после тренировок — значит, что-то делаешь неправильно. Если болит живот после еды — значит, что с едой было что-то не то. Боль не является естественной частью чего бы то ни было, Антон. Боль это реакция на то, чего быть не должно, реакция на неправильное. И всё-таки дай мне адрес…              — Не надо, — наваливаясь на Арсения грудью, обнимая за шею, бормочет Антон. — К чёрту разборки с бывшими. Кто знает, может, он не врал мне, а просто сам не знал, что косячит.              — Ты слишком по-доброму наивный для своих лет, Антон.              — Не бурчи, — с улыбкой шепчет Антон, поворачивая голову и целуя в висок. — Лучше покажи, как должно быть.              Одной этой фразой удалось Арсения обезоружить, заставить переключиться. Прерывистый вздох щекочет кожу шеи.              Арсений раньше контролировал его раздражающе: диктовал, как одеваться, как разговаривать, приказывал не курить, не носить слишком много колец, не материться. Антон знает контроль Арсения над ним только в такой форме, а хотелось бы прочувствовать на себе контроль заботливый. Хочется. Интересно. И почему-то бесконечно дразнит, распаляя до дрожи в теле.              — Я дам тебе почувствовать, как это должно быть, — чуть смущённо хмурясь, кивает Арсений, — но до конца так не пойдём, потом поменяемся. Так тебе будет привычнее, а я тоже хочу… Как и ты, попробовать с тобой как можно больше. Ну и зря готовился, что ли, в конце-то концов, — добавляет как-то совсем ворчливо, что вызывает в Антоне разве что умиление.              — Хорошо, — спокойно принимает такой план, улыбаясь.              Беря за плечи, Арсений укладывает спиной на кровать, подминая под себя, но крайне аккуратно, бережно. Спрашивает, где у Антона смазка и презервативы, он только кивает на тумбочку. Да, они всегда там стояли. Нет, Антон не знает, почему не прячет в шкафчик. И нет, не знает, почему Арсений этого раньше не замечал. Да Антон и сам не замечал, ему не до этого в последнее время было!              От Арсовой просьбы расслабить мышцы расслабиться быстрее не получается. У Антона не так работает. Не то чтобы он Арсению не доверяет или боится, просто это как-то само собой происходит, что от всех касаний, даже приятных, у него немного сжимается всё тело.              У Арсения всё занимает в разы больше времени, чем уходило на подготовку пальцами в прошлом Шастовом опыте. Но, наверное, если Арс так растягивает, так надо… Кажется, дискомфорта и правда намного меньше. Дискомфорта. А боли вообще нет, хотя Арсений раздвигает внутри уже три пальца. Тут явно какой-то подвох.              — А когда будет неприятно? Предупреди, хорошо? — бормочет в скрещенные на лице руки Антон.              — Не будет уже неприятно! Нет, я его, блять, найду, — шипит Арсений.              — О боже, — скулит, зажимая ладонями лицо.              — Что такое? Я не мог сделать что-то не так, — взволнованно тараторит Арс.              — Ты матюкнулся. Ты всё-таки матюкнулся. Пизда. У меня сейчас будет оргэзм.              — Боже, я уже испугался, что я царапнул тебя вну… О нет. Нет-нет-нет, не ругался я!              — Ругнулся! — довольно смеётся Антон. — Замечательно.              — Что в этом замечательного???              — Даёшь себе свободу, позволяешь выпускать эмоции, оживаешь, — шире улыбается Антон.              Он приподнимается на локтях, чтобы дотянуться до Арсения, чтобы поцеловать, но из-за изменения угла собственного тела, пальцы внутри надавливают с силой на простату. От резко ударившего в низ живота удовольствия Антон чуть ли не волком воет, падая обратно на спину. Скулит тихо, снова пряча лицо в руках, пока тело ещё пробивает сладкой дрожью.              — Ещё совсем чуть-чуть и верну тебе это ощущение, — мурчаще обещает Арсений, проводя свободной рукой от живота к груди. — Какой ты всё-таки красивый, — вздыхает влюблённо, наклоняясь чуть вбок, чтобы оставить на коленке согнутой ноги поцелуй.              — Но ни в какое сравнение с собственными ногами, видимо? — пыхтя и краснея, пытаясь хорохориться, усмехается Антон.              — Вы на одном уровне красоты, дурень. Ноги — часть тебя, как и волосы, да, я уделяю им отдельное внимание, но они остаются неотъемлемой частью всего тебя, — зацеловывая щёки, бормочет шёпотом Арсений. — А ещё, видимо, на одной полочке с любовью к твоим ногам и волосам будет любовь к кое-чему ещё…              Спросить, о чём идёт речь, Антону не дают. Пальцы снова нажимают на простату, снова это происходит неожиданно, отчего вырывается стон, срывающийся по убыванию остроты ощущения на скулёж.              — С ними на полочке будет любовь к моей простате? — переводя к Арсению туманный взгляд, опьянённо улыбается Шаст.              — Ну-у-у, вообще-то любовь к твоему голосу в момент, когда тебе очень хорошо. Но если это включает любовь и к простате… Почему бы и нет?              Складывается ощущение, что Арсений над ним немно-о-ого, а всё ж таки издевается. Хотя более подходящее слово, скорее, «дразнит». Не то чтобы Антон против, но сейчас уже хочется более откровенных касаний, а истекающий смазкой член требует внимания.              То ли Антон попросил вслух, сам того не осознавая, то ли Арсений сам всё понял, но спустя секунду его пальцы сжимаются кольцом на головке и проходятся вниз, размазывая предэякулят.              — Не сдерживай голос, пожалуйста, — с улыбкой просит Арс, склоняясь к уху. — Твоя квартира крайняя на площадке, единственный твой сосед я, а я уж точно не осужу за стоны.              — Даже не знаю, почему, — тянет Антон, жмуря глаза. — Придурок, блин…              Да, пожалуй, такой контроль Арсения над ним, его телом, более чем нравится. В разы приятнее того, что было раньше.              Неожиданно, но ощущение пустоты, когда Арсений вынимает пальцы, оказывается более неприятным, чем процесс проверки и улучшения Антоновой подготовки. Впрочем, долго с этой пустотой быть не приходится.              Несмотря на скачущее в груди смущение, Антон, чуть приподнимаясь на локтях, смотрит вниз, наблюдает за каждым Арсовым действием. Скользит взглядом по длине блестящего от естественной смазки члена, щёлкает глазами парочку фотографий в личный порно-архив, запоминает, как утончённые пальцы раскатывают по члену презерватив.              Если однажды их всё-таки начнут отправлять в командировки по отдельности, у Антона в памяти будет, на что дрочить до конца жизни, с таким зрелищем. Боже, ему надо тоже походить к психологу…              — Ты так доверчиво ждёшь и наблюдаешь, — сощуривая глаза, улыбается с поджатыми губами Арсений. — Милый…              — Вообще-то я думал о том, что буду дрочить на то, что сейчас вижу, в будущем, — ляпает открыто Шаст.              — Выходит, поторопился с выводом, — расширяя глаза, качает головой Арсений.              — Эй!              — Что? Ладно-ладно, — посмеивается Арс, нависая над Антоном. — Всё равно милый. Только не просто милый, а милый извращенец.              — Звучит как-то не очень… Как название какого-то вульгарного романчика в мягкой обложке и старпёрским дизайном. Если бы я делал издание про нас, я бы до последнего держался метафор с дождём и солнцем. И радугой.              — Тебе для этого понадобилась фотосессия с дождём? Хочешь что-то вроде семейного альбома, только в форме книги?              — Написали бы свою историю, у меня есть фотографии с тёмных времён, — легко пожимает плечами Антон. — За мной фотки, обложка, иллюстрация и моя часть текста, за тобой — вторая часть текста и модульная сетка для вёрстки. Почему бы и нет?              — Не понимаю, шутишь ты сейчас или говоришь всерьёз…              — Вообще начинал говорить в шутку, но сейчас я прям вижу, как это могло бы выглядеть и чёт… Меня понесло, да? Сумасшедшая идея? Странная?              — Такая странность мне очень нравится, — отойдя от удивления, расплывается в улыбке Арсений.              От нового поцелуя в губы Антон трепещет дрожащей бабочкой, чувствует, как охватывает приятным теплом всё тело, льнёт ближе.              Не отрываясь от поцелуя, Арсений всё-таки опускает спиной на кровать. Антон чувствует, как прижимается к сфинктеру головка члена, чуть напрягается заранее. Но с количеством вылитой смазки и растяжки всё проходит невероятно гладко, почти неощутимо. И никакой боли…              Дальше реальность окончательно покидает Антона. Или он покидает её, сложно сказать. Единственное, что остаётся, — это ощущения и чувства. И они с Арсением.              При каждом плавном толчке головка с натиском проходится по простате. Даже если бы Антон хотел сдерживать голос, как ему кажется, у него бы не вышло. С каждым разрядом удовольствия, пробивающим тело, вырывается охриплый, немного сдавленный стон. Ноги сами оплетаются вокруг Арсовой поясницы, пальцы сами сжимаются на его плечах.              Антон задыхается от острых ощущений, выгибается дугой, подставляя шею поцелуям. А Арсений хвалит его непонятно за что, и это уже всё слишком. И глаза закатываются от берущего всё тело себе удовольствия.              Волосы Арсения, бывшие мокрыми от дождя, распушились немного, разлохматились, Антон и не подумал бы, что такое мягкое на вид гнездо на чьей-то голове может быть настолько к лицу. А оно явно Арсу к лицу, к раскрасневшимся щекам и туманному взгляду подходит, будто шли в комплекте три в одном.              Им всё ещё необходим зрительный контакт, даже сейчас, когда от него возрастает смущение. Но только с помощью встречи глазами можно соединиться не только телами, но и душами. Больше не кроет воспоминаниями о прошлом и пяти годах холода. Остаётся только запах дождя и растущий жар.              Арсений говорит о том, что поменяться нужно сейчас, иначе будет поздно. Но Антону слишком хорошо, пытается протестовать, торговаться на второй раз.              — Давай только не будем делать вид, что нас на этот второй раз хватит, — горячо выдыхая в шею, усмехается тихо Арс. — Мы после этого будем лежать и смотреть в потолок без желания пошевелить пальцем.              Что ж, справедливо. Антон уже сейчас чувствует себя неспособным встать с кровати, а до оргазма ещё даже не дошло. Потом и правда никакого второго захода не будет, им будет слишком по-тёплому лень.              — Я всё сделаю сам, — обещает Арсений, целуя в кончик носа.              Он выходит так же плавно, как и входил, одним размеренным движением, не причиняя никакого дискомфорта. Хотя от пустоты после такой тесной и тёплой наполненности дискомфорт всё-таки приходит.              — Не хочу быть бревном, — снова пряча лицо в ладонях, бормочет Антон.              — М, только не говори, что тебе не нравится то, что я всё беру в свои руки, — ехидничает Арсений. — У тебя всё на лице написано, Шаст. Не знаю, когда и как, но сегодня у тебя явно бревенчатое настроение.              — Иди ты…              — В задницу? Уже был. Иду за новыми ощущениями, — весело усмехается Арсений, заводя руку со смазанными пальцами за спину.              Глаза Антон закатывает больше демонстративно, чем искренне, а Арс с него только смеётся за это совсем уж нереалистичное недовольство.              На самом деле Антону и правда нужно сейчас прочувствовать именно такое. Может, это даже в его голове звучит как-то злопамятно, но после того, сколько он приложил сил, чтобы вытянуть на свет настоящего Арсения, сейчас хочется, чтобы позаботились о нём, сделали всё за него. Будто бы нужно увидеть ещё и в кровати, что Арсений взаправду готов сделать что-то для него.              Получается эгоистично, но даже солнцу, видимо, иногда нужно, чтобы его отогрело что-то, потому что само устало светить.              Эти мысли не к добру… Кажется, встреча со старым страхом и демонами из прошлого повлияли на Антона больше, чем ему показалось. Эгоистичность и требования от других отдачи — это звоночки приближающейся апатии. Нужно быть осторожнее, нужно прислушаться к себе. Но, пожалуй, не сейчас. Точно не сейчас.              Себя Арсений, видимо, подготовил в душе лучше, чем Антон, потому что на обновление растяжки мышц у него уходит гораздо меньше времени. И уже через минут пять, в одно движение раскатав по члену Антона презерватив и смазав, не жадничая, Арсений медленно насаживается, держась за Шастовы плечи.              Нет, всё-таки лежать бревном не вариант. С новой волной роста возбуждения в тело будто бы вкачивается энергия, в мышцах находятся силы, чтобы опрокинуть начавшего двигаться Арсения спиной на постель. В лице и голубых глазах не видно испуга или взволнованности, только хитрость. Знал, что Антон не выдержит, знал, что так будет.              — Манипулятор, — нарочито осуждающе выдыхает в ухо Антон, тут же прикусывая мочку и делая плавный толчок, входя до упора.              — Если бы не был манипулятором, не понял бы, что манипулятор ты. Рыбак рыбака, — тянет многозначительно Арсений, сверкая глазами.              И где только он этим навыкам заигрывания научился? В том театре, где играл в юности? Артисты часто заигрывают с аудиторией, каждый по-разному, конечно, а Арсений довольно провокационно, видимо. Хотя он говорил Антону прямым текстом, что нравится ему дразниться, предупреждал. Антон не жалуется, ему нравится до бабочек в животе, восхищённо горящих глаз и… крепкого стояка, видимо.              Как бы Шасту ни сносило крышу, а спрашивать о том, всё ли нормально, не делает ли он больно, не забывает. Судя по расплывшемуся под ним Арсению, который едва ли смог связать слова «хорошо», «больше не спрашивай» и «продолжай» в одну фразу, Антон делает всё более чем правильно.              Наконец можно отпустить себя, двигаться в более быстром темпе. От Арсения под собой взгляд отвести не получается совершенно, да и не то чтобы хочется, если говорить честно. К счастью или сожалению, в глазах у Антона нет настоящей встроенной камеры, но всё же память у него очень хорошая, детальная…              Придерживая Арса под коленями, ещё немного ускоряет ритм толчков, вбивается головкой в простату, выбивая из Арсения стоны один громче другого. Кажется, он совсем потерял связь с реальностью, раскраснелся до плеч. От одного вида Арса сейчас кончить можно. Пожалуй, этот «кадр» получит в памяти Антона награду «Самое сексуальное зрелище». Просто пиздец…              Дрожат над закатившимися глазами ресницы, руки с сетью венок и выразительными сухожилиями и костяшками сжимают простынь. Тёмные волосы растрепались ещё сильнее, распластались немного по подушке. Антон спускается взглядом ниже, цепляется на несколько секунд глазами за грудь: острые ключицы, бледная кожа в родинках, затвердевшие соски. Ещё ниже: дрожащие мышцы живота, выразительные линии пресса, которые с бледностью кажутся ещё более контрастными, и стекающая к пупку с головки естественная смазка.              Вернувшись взглядом к лицу, Антон замечает шире приоткрывшиеся, немного распухшие губы и стекающую с уголка рта каплю слюны. Нет, это пиздец, точно к психологу надо. Антон явно фетишист, сатириазист и последний извращенец, потому что заводится в разы сильнее от обычных вещей.              Не удерживается, входя до упора, наклоняется к лицу Арсения и мажет широко языком по приоткрытым губам. От этого внутренние мышцы сжимают член неожиданно резко и крепко. Ещё пара толчков…              — В следующий раз я обязательно тебя всего вылижу, — обещает Антон, принимаясь водить сжатой на Арсовом члене рукой в ритм с толчками.              Для Арсения это всё уже слишком. От вида трепещущих на зажмурившихся глазах ресниц, от низкого протяжного стона и нового крепкого сжатия внутренними мышцами Антон срывается вслед за Арсением.              Продолжая медленно водить рукой по члену, размазывая меж пальцев сперму, не прекращая двигаться, но уже значительно медленнее, Антон растягивает пик удовольствия ещё на несколько мгновений. Запах дождя, их пота и секса смешались в комнате в слишком откровенный аромат.              Последний поцелуй: лёгкое прикосновение губ к губам Арсения на несколько мгновений. Отрываясь от поцелуя, Антон выходит плавным движением и валится на спину на вторую половину кровати, не соприкасаясь с Арсением. Сейчас нужно дать телам немного остыть…              — Согрелся? — с одышкой, пакостно улыбаясь, тянет Арс.              — Я бы сказал, что даже перегрелся, — тихо прыскает со смеху, буравя взглядом потолок. — Ты прав, второго захода бы не было. Пиздец как лень даже дышать.              — Хорошо получилось, скажи?              — Хорошо-хорошо, — посмеивается Антон. — Но нам всё-таки нужно как-то доползти до ванны, а потом до твоей квартиры. Я правда не хочу сейчас заниматься постельным.              — Ещё пять минут полежим и пойдём в ванную, — бормочет сквозь зевок Арсений.              Может, и не через пять минут, а где-то через пятнадцать, но после ленивых полежанок со смотрением в потолок они всё-таки оказываются в полной ванне. Обмылись сначала, конечно, а сейчас уже просто ловят кайфовый релакс.              — Ты хотел что-то обсудить, — припоминает Арсений, собирая пенку и накидывая её на голову Антона шапкой. — Когда мы гуляли.              — Помню-помню, — кивает, делая Арсу из пены бородку и усики. — Ты Дед Мороз.              — Мне идёт?              — А то ж, — смеётся в голос Антон. — Так, бля, Арс, ну что ты делаешь? — заливается звонко смехом, видя, как Арсений делает себе из пены две большие груди.              — Теперь я Снегурочка, — хихикает Арсений.              — Не. Ты либо Бородатая Снегурочка, либо Сисястый Дед Мороз.              — В одной из моих любимых песен поётся «у меня нет груди», так что избавляемся, буду Не Сисястым Дедом Морозом.              — Это что за песня вообще такая?              Арсений напевает, с эхом в ванной даже круто звучит. Разве что есть загвоздка, Антон знает эту песню. И поётся там, «ай хэв ноу рутс», а не «бубс». То бишь, «у меня нет корней». Стоит ли Арсения разочаровывать?              В итоге оказывается, что прекрасно Арс и сам всё знает. Просто его смешит созвучие. Сумасшедший. Или про людей с диагнозом некорректно так говорить? А, к чёрту, всё равно сумасшедший.              — Я хотел узнать, точно ли у тебя нет предпочтений по породе щеночка? — всё-таки переходит к обсуждению того, о чём хотел поговорить, Антон. — Мне кажется, нам стоит вместе съездить посмотреть.              — Думаю, это плохая идея… Когда я вижу собак, ищущих дом, мне хочется забрать их всех, — грустно улыбаясь, пожимает плечами Арсений. — Лучше просто найти в интернете объявление о продаже одного щенка и забрать его. Или лучше забрать из приюта?.. О боже, я не знаю. Если бы я мог, я бы жил, как Уилл Грэм, забирая к себе всех бездомных собак по округе.              — Пиздец как понимаю, — горько усмехается Антон. — И собак, и котов… Да я один раз чуть голубя домой не притащил. Не могу я с ними… Всех бы взял.              — В таком случае отправлять с этой миссией тебя — тоже не вариант, — вздыхает тихо Арсений, крутя указательным пальцем в воде, создавая маленький водоворот. — Может, попросить помощи с этим у Серёжи? Он поддержал нашу инициативу завести щенка. Сказал, что у этого может быть терапевтический эффект для меня после… всего, что было.              — Так и есть, — успокаивающе шепчет Антон, укладывая Арсения спиной к себе на грудь, обнимая. — С ним всё будет хорошо. С щенком.              — Думаю, я знаю, какой породы бы хотел, — оживлённо говорит Арсений. — Английский кокер-спаниель. Светло-коричневенький.              — Почему именно эта? Просто нравится или?..              — На тебя очень похоже. У них ещё ушки с такими кудряшками… Да, однозначно, решил, — кивает ускоренно Арсений.              — У этой породы в целом уши выглядят, как парик с каре, — усмехается уголком губ Антон. — Точно эту? Или ты просто меня подколоть хотел?              — Точно эту, — уверенно кивает Арсений.              — Хорошо, значит, завтра поищу в интернете. А второй вопрос, который хотел обсудить, — Антон прочищает смущённо горло. Обнимает Арсения чуть крепче, укладывая подбородок к нему на плечо. — Не то что бы вопрос даже, скорее предложение… Переезжай ко мне.              — Даже не знаю, коробки перевозить так долго, — трагично вздыхает Арсений.              — Целых две минуты, два шага по лестничной площадке, ага. Остряк, — буркает Антон, после мстительно прикусывая легонько кожу на плече. — Тебе же нравится моя квартира, ты сам говорил.              — Нравится квартира, а хозяин вообще умопомрачительный, — весело тянет Арсений. — Я с радостью, Шаст, — говорит уже без ехидства, а с мягкой улыбкой, закидывая голову назад, к Антону на плечо. — Но сегодня я уже коробки таскать не буду…              — Я тоже, — широко распахивая глаза, качает головой Антон. — Оставим на завтра. Или на послезавтра. А вообще давай в отпуск.              — Да не так много у меня вещей, Антон…              — Прекрати ехидствовать, — бурчит Шаст, жмякая Арсовы бока под водой. — Я серьёзно. Давай в отпуск. Лето. Нам пора в отпу-у-уск.              — Ладно-ладно, хорошо.              — Нам бы тогда и дачу не помешало бы купить. Для отпусков.              — Мы столько затрат не потянем, — притормаживает Арсений. — Породистые щенки дорогие, ты хочешь сделать своё издание, а теперь и дача? Продажа моей квартиры это всё не окупит.              — Я это на будущее. В долгосрочные перспективы, — улыбаясь, качает головой Антон. — Я же уже сказал, нам придётся друг с другом до конца жизни, потому что…              — Как ты там сказал? Прекрати ехидствовать.              — А вот ты сам не хочешь дачу? Домик на природе, с какой-нибудь теплицей, кустиками малины, лес неподалёку…              — У меня никогда такого не было, но звучит заманчиво.              — У бабушки не было домика на природе? — удивлённо спрашивает Антон.              — Нет, только квартира. Что-то похожее на дачные домики я посещал только в юности, когда меня пригласили с ещё парочкой актёров нашего театра на какой-то базе отдыха выступить в качестве ведущих мероприятия. Но мы там не отдыхали.              — Тогда во время отпуска мы обязаны снять какой-нибудь такой домик, чтобы ты почувствовал атмосферу, — загораясь идеей, заявляет Антон. — А потом, если тебе понравится — а тебе точно понравится! — начнём копить на свою дачу. Ну, что думаешь?              — Думаю, что ты очаровательный мечтатель, — коротко поцеловав в щёку, усмехается по-доброму Арсений. — Мне нравится.              — Значит, у нас есть план, — довольно урчит Антон, радостно выдыхая.              — Первый пункт в этом плане: найти в себе силы сегодня добраться до кровати.              — Ща ещё минут десять посидим в водичке и пойдём. Можно я вымою шампунем твои волосы?              — Хотел спросить у тебя, — посмеивается Арсений. — Давай сначала ты мне, а потом я тебе.              — А сделать из напененных волос рожки разрешаешь?              — Всё, что захочешь, Антон, всё, что захочешь.