В моменте
19 августа 2025 г., 23:46
***
В момент, когда в кабинете Димы и Стаса Арсений, именно Арсений, просит для них с Антоном месячный отпуск, в момент повисает тишина. Удивление на лицах скорее приятное, чем наоборот. А Дима даже через несколько секунд улыбается, глядя то на Арсения, то на Антона. Кажется, за все годы работы в «Жемке» — это первый раз, когда Арсений вообще берёт отпуск. Не больничный, не неделю отгулов по причине плохого здоровья или чрезвычайной семейной ситуации. А Антон будто лишь сейчас, в этом моменте понимает, что за все пять лет Арсений ни разу не выходил именно в отпуск. Как только Стас пытается сказать что-то про недоработанное издание, Дима спешит его перебить, зыркает многозначительно исподлобья и тут же кивает с улыбкой Арсению. Всё-таки Дима за Арсения беспокоится и всегда беспокоился не меньше Антона. Для него то, что жизнь Арса начала меняться в лучшую сторону, — тоже маленькая победа. Стас говорит, что пойдёт обсудит всё с отделом кадров, а потом и с редакторами и верстальщиками, которые будут работать в этот раз без попечения Арсения. После этого он уходит из кабинета, оставляя Арсения с Антоном только с Димой. — Это правильно, — кивает Поз, мягко улыбаясь. — Давно пора было. Об издании не беспокойтесь. Вы свою работу сделали, за остальным я уж прослежу. Все понимают важность этого заказа. — Именно поэтому мне и сложно уйти в отпуск именно сейчас, — всё-таки мнётся Арсений. — Я думаю, что нам стоило бы сначала закончить, а потом уже уйти. Да и отдел кадров… Отпуска оформляются заранее, так-то. — Забей, всё сделаем, всё оформят, — отмахивается Дима. — Стас у нас администрация или кто, в конце концов? — Мне иногда кажется, что ты администрация больше, чем Стас, — хмыкает весело Антон. — Да-да, — отмахивается Позов. — Арсений, отдохни как следует, хорошо? Тебе давно пора, а всё это… Я не должен лезть не в своё дело, но ты говорил это мне, я не на левые источники ссылаюсь… — О чём ты? — хмурится Арсений. — Прошло ещё не много времени со смерти твоего отца. Это всё забирает чертовски много сил, — вздыхает тяжело Дима. — В каких бы вы там ни были отношениях… Смерть родителя, с которым так и не удалось найти общий язык и разобраться, иногда даётся тяжелее смерти того, с кем жили душа в душу. — Потому что осталось бесконечно много незакрытых вопросов, — поджимая губы, кивает Арсений. Он выглядит так, будто бы эти слова он понимал всё время со смерти отца, но лишь после озвучивания Димой признал и для себя. — Но во многом для закрытия этих вопросов я работаю со специалистами, — нервно потирая ладони, утыкаясь в них взглядом, говорит тихо Арсений. — Наверное, я не должен говорить это тебе, зачем? — будто бы споря с самим собой, нервно усмехается, пожимая плечами. — Если сказал, видимо, захотелось сказать, а в этом нет ничего плохого. Не сделай из появившегося желания сблизиться с кем-то дурной тон, — мягко и подбадривающе улыбается Дима. — Когда вы были во Франции, Антон по секрету сказал, что ты хотел бы со мной подружиться. Широко раскрытые глаза Антона тут же вонзаются в Диму буром. Он же просил не говорить! — М, не сомневаюсь, что это не единственное, что он сказал по секрету, — хмыкает Арсений, сужая на Антона глаза. Щурится, качает негодующе головой, но что-то в его лице и динамике тела выдаёт, что это больше напускное. И это странно… Антон думал, что Арсений будет на него злиться за распространение любой детали его жизни и их разговоров. Они ведь обсуждали это. И Арсений сказал, что не обижается за болтливость Антона с Серёжей, потому что он специалист, психолог. Но он же и сказал, что, обсуждай Шаст все его проблемы а-ля со Стасом, не с профессионалом, не с врачом, это вызвало бы в нём неприятные эмоции. Да, Арсений же и сказал, что наивно полагать, что человек не обсуждает то, что узнаёт от второго, с третьим. Всем нужно с кем-то делиться… Но всё-таки Антон думал, что Арс будет злиться. А он, кажется, всё понимает. Антону ведь и правда не посплетничать надо было, а просто поделиться своими переживаниями касательно ситуации. А Дима — самый близкий ему человек. Хотя… Возможно, всё дело как раз-таки в том, что человек, с которым Антон делился, — это Позов. Потому что он Арсению симпатизирует, вызывает у него доверие. Потому что от Антона же знает, что Поз никому не расскажет то, что произошло между ним и ещё одним человеком, если это было нечто, очевидно, личного характера. Может, Дима не специалист, не психотерапевт, но понятие некой врачебной тайны в нём развито настолько, что хранение им секретов воспринимается Арсением спокойно. — Думаю, о том, что мы с Антоном в отношениях, тоже знаешь, — предполагает Арсений, спокойно глядя в Димины глаза. Поз спокойно кивает. — Мне же не стоит волноваться о твоём мнении касательно этого всего? — Сначала я лишь беспокоился о том, что Шаст присосался к тебе пиявкой, — начинает было Поз, но Арсений прерывает его поднятием ладони. — Это я слышал, Антон говорил, — кивает Арсений. И тут же прыскает со смеху. — Да уж, не умеешь ты не выносить сор из избы, — многозначительно вскидывая брови, смотрит он на Шаста, а тот только краской заплывает смущённо. — В общем, я прекрасно вижу, когда Антон пытается залезть на мою территорию и оккупировать её. Мы с ним это обсудили. Возможно, ты уже знаешь, — тянет с улыбкой Арсений. — Ага. Он говорил, что вы разобрались, и ты чувствуешь подобные моменты и умеешь одёрнуть. — Когда я успеваю распиздеть всем все разговоры? — резко хмурится Антон, вызывая этой реакцией смешки со стороны Арсения и Димы. Как кажется Шасту, молчание неловко затягивается. Обозначили, значит, что хотят общаться друг с другом, а теперь просто смотрят один на другого и молчат. Неловко… Впрочем, уже через минуту Антон думает, что лучше маленькая неловкость, чем холодом объявшее тело напряжение. Он не думал, что Арсений поднимет эту тему с кем-то так скоро, с Димой, ещё и так неожиданно. Он буквально говорит Диме прямо в лоб, а затем, затаив дыхание, ждёт реакции. — У меня диагностированное ПТСР. Димины глаза на пару секунд широко распахиваются, впрочем, Антон сидит с таким же лицом, хоть и знал это. — И оно у меня давно, наверное, всю взрослую жизнь, — пожимает неловко плечами Арсений. — На работу это никак не повлияет… — Да похуй на работу, — резко выдыхает Дима. — Ты сам как, Арсений? В ответ на Позова смотрят потерянно и немного уязвлённо. Арсений похож на потерянного щенка, которого на улице не просто почесали за ушком и прошли мимо, а неожиданно покормили и пообещали забрать к себе домой. — Я… С переменным успехом, — выжимает из себя тихо. — При ПТСР могут формироваться ложные убеждения, которые помогают психике избежать новых травмирующих событий. Эти закономерности придумываются в качестве защитного механизма… Вот и у меня такое. Я думал, что люди, близкие мне, умирают из-за того, что я позволял себе быть рядом с ними счастливым. Думал, что… Они умирали из-за того, что я рядом, потому что, видимо, ещё в детстве мне навязали ответственность за смерть близкого. — Пиздец, — прерывисто вздыхает Дима, прикрывая ладонью глаза. — Это не повлияет на мою работу, никогда не влияло и… — Похуй. На. Работу. Это на тебя влияет, — тычет пальцем в стол Позов, смотря на Арсения с искренним сочувствием. — Всё, что у вас было с Антоном… Я имею в виду эти ссоры, разборки — это было частью этого защитного механизма? Нельзя было подпускать его к себе, ведь иначе бы… Как ты думал, он умрёт? Арсений так сильно сжимается всем телом, что кажется нереально маленьким. И только кивает один раз. Едва заметно. — Но сейчас ты на терапии. И понимаешь, что это заблуждение? — в ответ Арс снова один раз кивает. — Я дружу с психотерапевтом, он часто рассказывает что-то, ну, не о своих клиентах, а просто как интересные случаи из истории психиатрии. И я знаю многое о ПТСР от него, и это ведь… пиздец. — Да, — вздыхает тяжело Арсений, опуская взгляд. — Полное исцеление — не факт и занимает безумно много времени. Терапия со специалистами, медикаментозная поддержка, создание безопасной среды для лечения вне кабинета. — Чем сильнее конфронтация, тем больше безопасности, — медленно кивает Дима. Когда на него смотрят непонимающе, он объясняет: — Вася, ну, мой друг, говорил, что это один из главных принципов удачной терапии. Невозможно без конфронтации, без противостояния травме. Но это невозможно и без чувства безопасности. И чем сильнее противостояние, тем больше должно оно компенсироваться безопасностью. Арсений понимающе кивает. — ПТСР в целом дело такое, что без безопасности мало выходит, — тихо говорит Арс. — Новые ситуации, в которых кто-то страдает из близких, вызывает моментальный откат в состояние абсолютной тревоги и возвращения веры в «закономерность». Дима переводит медленно отсутствующий взгляд к Антону. — А в Орлеане, когда Шасту проткнули бок… — Да, меня накрыло, — жмурясь, кивает Арсений. — Но всё ведь не крутится вокруг меня. У Антона своя жизнь, своё прошлое и проблемы оттуда. Он разобрался с этим, так нужно было. А то, что для меня это оказалось новым ударом… он не виноват. Сейчас всё кончено, больше никто не навредит. А Антон что-что, а безопасную среду создавать умеет, — мягко улыбается Арсений, коротко глядя на Шаста грустными глазами. — Только ты не бросай терапию, пожалуйста, — просит Дима, и Арсений тут же заверяет его, что у него нет причин бросать это дело, переставать стараться. — Мне очень жаль, Арсений… Если я чем-то могу помочь… — Ты уже достаточно помог, — успокаивающе улыбается Арсений. — Думаю, в тот день, когда ты поставил Антона работать со мной в паре, ты помог мне так, как никто. По факту всего этого: моего пробуждения, диагноза, терапии — не было бы, если бы не Антон. — Это Серёжа, Ефим Борисович, — начинает смущённо отнекиваться Шаст. — Я бы никогда к ним не пошёл, если бы ты не появился в моей жизни. Это довольно мрачно… Но мне в последнее время слишком сильно хочется видеть именно свет. От мрака я устал. Дима… Я бы хотел попросить, чтобы это осталось только между нами. — Конечно, — тут же кивает Позов. — И чтобы ты не начал относиться ко мне как работнику и человеку иначе. Жалеть, излишне беспокоиться, не отпускать в командировки — этого не надо, пожалуйста. Если мы справлялись в тёмные времена, то сейчас, когда я на таблетках и уже со знанием своей ситуации, будет проще. — Хорошо, — вздыхает Дима. — Но меня немного подбешивает то, что ты так много в этом моменте думаешь о работе. Будто бы это самое страшное, когда… Хотя, наверное, правда в том, что это просто очень много для тебя значит, — тут же с грустной улыбкой меняет курс Дима. — С Шастом бывает тяжело, и я боюсь, что это не совсем здорово… — Я знаю о его спасательских наклонностях и проблемах, — вздыхает Арсений. — Я тоже волнуюсь о том, что моё положение будет подкреплять его убеждение, что его ценность прямо пропорциональна оказанной помощи. — Я тоже работаю с психтером, вообще-то, — вклинивается Антон. — Как раз с этой проблемой. Да, у нас забиты головы убеждениями, которые портили нам жизнь, но мы признали, что это заблуждение. А это уже большой шаг. — Кажется, ты впервые при мне говоришь об этом действительно с пониманием, а не с отрицанием, — довольно хмыкает Дима. — Видимо, вся эта история и правда идёт неожиданно к хэппи-энду. Хотя всё против вас, понимаете? — Наши проблемы по канонам психиатрии должны перерасти во что-то созависимое, и мы в шаге от этого, — бормочет Антон. — И всё бы было так, если бы мы стремились вылечить друг друга. Но мы лечим самих себя, а друг другу лишь создаём безопасную среду. Мне кажется, что именно поэтому всё и идёт к хэппи-энду. — И снова я вижу свет, — едва слышно шепчет Арсений, смотря с грустной улыбкой в окно. Просто разойтись после этого разговора почему-то кажется им странным, видимо, поэтому Дима приглашает сходить вместе на обед. Во время еды в ресторане на первом этаже офиса уже не поднимают тяжёлые темы. Арсений с Димой обсуждают литературу, Антон немного чувствует себя не в своей тарелке. Ещё и Арс ехидно припоминает, что Антон так и не прочитал «Мастера и Маргариту». Да прочитает он, прочитает… В разговоре про футбол безучастным остаётся Арсений, в разговоре про литературу — Антон. Не получается найти тему, которую могли бы поддержать все, и чтобы эта тема не была тяжёлой. В итоге возвращаются к поездке в Орлеан и делятся исключительно впечатлениями о городе. Дима вдруг вспоминает, что с ним на связь недавно выходил Андрей, который был провожатым в Орлеане. Сначала они поговорили о работе над изданием, а потом этот человек почему-то просил передать Антону кое-что странное. Сначала Андрей уточнил, выздоровел ли Антон, потому что в последние дни в Орлеане Арсений уже работал без него. Арс, как оказалось, наплёл там всем, что Антон слёг с плохим самочувствием. А что, возмущается он, где соврал? Или хорошо Шаст себя чувствовал с вспоротым боком? Так-то и правда, получается, не соврал… Но вот дальше Андрей почему-то спросил у Димы, сняли ли уже швы. О швах Арсений точно не говорил… Но даже не этот вопрос, не беспокойство показались Диме странными, а фраза, которую попросили передать Антону. «Иногда хорошие люди делают плохие вещи, потому что слишком устали различать доброе и злое». Антон понимает, что имелось в виду. Понимает, что речь об апатии, пришедшей с бесконечной усталостью. О времени, когда на самом деле хороший Антон настолько вымотался, что перестал видеть границы хорошего и плохого. Фраза прекрасно Антоном понимается. Но вот что остаётся совершенно неясно: какого чёрта Андрей передал это ему? Откуда он знает? Что именно он знает? Он как-то связан с Кировым? Это было бы пиздец как неожиданно. Дима с Арсением продолжают разговор на тему того, как при усталости и бедности умирает критическое мышление, а Антон так и замирает в мысли причастности Андрея ко всему. Когда запахло жаренным, Киров уехал в Орлеан, потому что там у него был дом в наследство от покойной бабушки. Говорили, что он уехал не один, а с несколькими близкими людьми, близкими имеется в виду по бизнесу. Андрей тоже из России и переехал в Орлеан. Сейчас Антону даже кажется, что Андрей говорил о том, что это было в тот же год, когда уехал Киров… В память очень кстати врезается воспоминание о том, что был при Кирове какой-то Андрей. Почти Шастов ровесник. И у них даже был один разговор, буквально после «трудоустройства» Антона. Этот парень просил Антона дать себе время, не идти на отчаянные меры, о которых потом пожалеет. Он говорил об этом, постоянно ссылаясь на свой собственный опыт. Говорил о своём выгорании и приходе в это место, о чём позже очень сильно пожалел. Но никто и ничто не могло достучаться до Антона, потому что у него, какой бы это ни был ужасный каламбур, реально никого не было дома. Включая его самого. Шаст был настолько отстранён от всего, от мира и самого себя, что слова того Андрея никак не тронули. Странно, но Антон даже не вспоминал об этом разговоре, о том, что его предупреждали, что он будет жалеть. А сейчас вот вспомнил. Может ли быть, что это действительно тот же самый Андрей? Сейчас, когда Антон пытается вспомнить их встречу в Орлеане, он пытается понять, не выглядел ли Андрей удивлённым. Не выглядел ли он так, словно уже Антона видел, словно его знает. Впрочем, Антон тогда был так погружён в фотографирование всего вокруг, что совершенно не обращал внимание на Андрея в первое время их общения с Арсением. У них сохранилась рабочая переписка в телеграме. Антон открывает её, рассматривает фотографию чужого профиля, пытаясь найти лицо знакомым. Только вот Шаст совершенно не помнит, как выглядел тот Андрей из прошлого. Такой же потухший, избитый жизнью и внезапно взвалившейся на плечи ответственностью подросток, каким был Антон? Не замечая за собой же действий, Антон смотрит на уже отправленное сообщение «Это был ты?». Сейчас только жмурится, мысленно хлопая себя по лбу. Если всё это какое-то странное совпадение, то сообщение покажется Андрею из Орлеана пиздец каким странным. «Это был я», — лаконично сообщает пришедшее сообщение. — Твою мать, — выдыхает тихо Антон, прикрывая глаза. — Что-то случилось? — тут же обеспокоенно спрашивает Арсений, отрываясь от разговора с Димой. — Нет. А может, да, — тяжело вздыхает Антон. — Потом расскажу. Вы посидите тут без меня пока, мне нужно… Нужно сделать звонок, — голос немного хрипит от волнения. — Точно ничего плохого не случилось? — обеспокоенно хмурится Дима. — Случилось. Плохое случилось. Но очень давно, — грустно улыбается Антон. — Но кажется, только сейчас я нашёл того, кто действительно может понимать, что это плохое из себя представляло. Я потом всё объясню, — выбираясь из-за стола, бормочет Шаст. Он выходит из ресторанчика на первом этаже, отходит за угол офиса и тут же закуривает. Ему очень хочется позвонить, но сейчас этот порыв начинает казаться ему странным. Да и рабочий день, рабочее время всё-таки. «Дмитрий Темурович передал то, что я просил, да?» — высвечивается новое сообщение. Антон продолжает молча буравить взглядом экран телефона в своей немного дрожащей руке. Затягивается с каждым разом всё глубже, нервно. «Можем поговорить?» — спрашивает через сообщение Андрей, и Антон больше не ждёт. Палец будто бы сам, не спрашивая у своего хозяина согласия, нажимает на значок вызова. Подключение, поиск связи, один гудок, установка соединения… — Доброе утро, — здоровается с ним Андрей. — Или у вас день? — День, — тихо отвечает Антон. — Если ты меня сразу узнал, почему не сказал? — Ты был не один, — легко аргументирует своё молчание. — Ты всё ещё на него работаешь? — Уже давно нет, — вздыхает тяжело Андрей. — А если бы и был с ним связан, это было бы… пйоблематик, боже, как это на русском? — Проблематично? Не сильно отличается. — Да, — в голосе Андрея слышится улыбка. — Всё-таки… По каким-то причинам наш общий знакомый оказался под арестом. — Кто-то хорошо постарался, — хмыкает мрачно Шаст. — Кто-то, — повторяет с усмешкой Андрей. — Не то чтобы я прямо часто тебя вспоминал, но бывало. Надеялся, что у тебя всё хорошо. И даже поверил в это, когда увиделись в Орлеане. — Всё действительно хорошо. — Да? — скептично тянет Андрей. — А мне вот кажется, что разбитая вдребезги его машина… индикатор другого. — Я просто вышел из себя, — фыркает недовольно Антон. — Да. Просто. Всего лишь. — Мы не то чтобы близко общались тогда, не общались никак последние десять лет. Не тебе читать мне лекции и морали. — Потому что я тоже был в этом всём? Но ведь именно поэтому ты и продолжаешь меня слушать. Да и будем честны, мон ами, ты сам хочешь обсудить это именно со мной. — Почему? — Потому что именно я тебя предупреждал, что тебе будет паршиво. Всё раздражение, которым Антон пытался защищаться, как пыль с полки, утирается лёгким движением чужой руки. — Ты выглядел живым и весёлым, — продолжает Андрей. — Я надеялся, что ты разобрался с тем, что осталось в душе с того вйемени. Времени. Боже, надо было чаще говорить на русском… В любом случае теперь я понимаю, что это не так. Ты всё ещё ломаешься от того, что было сделано твоими руками в то время. Поэтому я и попросил передать тебе те слова. Не знаю, должны ли мы себя наказывать, но, думаю, наказали за десять лет уже... ас-си-и… — Достаточно? — Уи. Да. Боже. Прости… — Мой французский? — Ага, — смеётся Андрей. — Я бы мог злорадствовать со словами «Я же говорил», и так было бы, пожалуй, проще. Но у нас одна проблема. Хотим спасти, выгораем, а потом делаем только хуже. И даже с пониманием проблемы я всё равно не могу наплевать. — Чувствуешь за меня ответственность, потому что был единственным заинтересованным в том, чтобы я не втянулся в ту «работу»? — горько усмехается Антон. — Не надо. Тянуть на себе вместе с грузом в виде мыслей о том, что не смог спасти себя, ещё и мысль, мол, должен был спасти кого-то ещё… Пополам сломаешься. — Буду иметь в виду. — Откуда ты узнал про машину и про то, что его взяли под арест, если больше не работаешь с ним? — Скажем так… С переездом во Францию решил несколько сменить окружение, завести знакомых в рядах, которые не подставляли меня опасности, а наоборот, от неё могли избавить. — С ментами, что ли? — В том числе, — хмыкает тихо Андрей. — Значит, ничего не изменилось. — В каком смысле? — по голосу понятно, что Андрей хмурится. — Вспомнил, что именно ты бегал с подкупленными ментами, которые прикрывали бизнес этого ублюдка. Ты передавал взятки им, а потом какую-то информацию — Кирову. Набрался опыта, как с легавыми договариваться? Хорошо устроился. — Intéressant, — тихо говорит Андрей. — Настолько заигрался в спасателя, что тех, кто пытается спасти тебя, решаешь кусать из ревности к своей миссии? — Моё раздражение идёт из недоверия. Я не уверен, что ты действительно не работаешь больше на него, — открыто говорит Антон, зло откидывая бычок в урну и раскуривая сразу вторую сигарету. — Не работаю, — заверяет Андрей до пугающего спокойно. — Ещё в России бизнес Кирова был связан не только с коллекторством, Антон. Ты же наверняка слышал, с кем крутились его ребята. Коррупция, выбивание денег, наркоторговля, проституция. Ты же всё это прекрасно знаешь, пусть и не был с этим связан. — И… Как меня это должно убедить в твоей непричастности? — С переездом во Францию ничего не изменилось, у Кирова были связи и тут, и там. Это была целая преступная империя. А как обычно рушатся империи? — Изнутри… — У меня была чертовски долгая работа. А потом в один день заявился ты. И я был спокоен, видя, что ты больше не вспоминаешь о том, что было. Но я ведь ошибся. И ты решил выйти с Кировым на связь, чтобы расставить все точки над «i», а всё потому что так и не смог разобраться с собственной головой. Из-за того, что ты решил вмешаться, Кирова повязали слишком рано. — Слишком рано? — шипит неверяще Антон. — Да. Слишком рано. Мы раскрыли лишь две трети его пособников и пособников его пособников. Ты влез в большую игру, пытаясь отыграться за маленький розыгрыш. И тем не менее… Несмотря на все проблемы сейчас, я на твоей стороне. А ты скалишь на меня зубы. Разберись. Со своей. Головой, — чуть ли не по слогам давит из себя Андрей, стуча чем-то в ритм словам. — Пока эта голова не завела тебя в такое болото, из которого выбраться не сможешь. — Звучит как угроза… — Что-то напоминает? — горько усмехается Андрей. — Я предупреждал тебя однажды, но ты меня не послушал, потому что с головой не порядок. Я не виню, ты был отчаявшимся подростком. Но если продолжишь в том же духе сейчас, будучи уже взрослым мужчиной, я тебя оправдывать не стану. — Я не понимаю, к какому действию ты меня призываешь, — растерянно бормочет Антон. — Всё к тому же. Перестать лезть туда, куда не нужно. Не наказывать себя. Разобраться со своей головой. Эта разбитая машина, эта агрессия… Ты ведь на грани, я прав? А после придёт то тёмное состояние, когда всё становится незначительным. — Тебе-то какое дело? — Не хочу, чтобы ты себя погубил. — То есть, тоже играешься в спасателя. А почему тебе можно, а мне нельзя? — Совсем не детский вопрос, — хмыкает с усмешкой Андрей. — Потому что я научился играть, а ты до сих пор делаешь этим только хуже. Самому себе хуже. Бесчувствие уйдёт, но кто останется рядом после того, как увидит, каким ты становишься в этом состоянии? Ты придёшь в себя, а рядом никого не будет. Оно тебе нужно? Я уверен, что нет. — То есть, всё, чего ты от меня хочешь, — это, чтобы я на терапию записался? — крайне недоверчиво тянет Антон, морщась. — Именно. Это не манипуляция. — Да что ты. — Не манипуляция, — повторяет Андрей. — Но, если хочешь манипуляцию… Подумай о том, каково будет твоему другу с диагнозом, когда ты станешь синонимом к слову «небезопасность». — Откуда ты?.. — Ну так? — перебивает Андрей. — Сладко ему придётся? С его-то расстройством. Думаю, совсем несладко. Хочешь быть настоящим спасателем, избавься от его комплекса. Oui, oui, j'ai fini. Je m'excuse, — с резко изменившейся интонацией, с улыбкой говорит кому-то Андрей. — Не хочешь выбирать мою заботу, прислушайся хоть к манипуляции. Раз уж тебе так привычнее. Всё, мне пора. Аревуар. Антон не успевает ничего больше сказать, только смотрит распахнутыми глазами на дисплей с завершённым звонком. Да он охуел… Откуда он вообще знает? Должен ли Антон это знать? Как бы там ни было, а он прав… Шаст уже чувствует подходящую к сознанию бурю, после которой не останется ни одной эмоции. И с этим срочно надо что-то делать. Иначе он действительно станет неспособным отвечать ни на какие чувства, забьёт на Арсения и все данные ему обещания. По пути к Арсению и Диме в ресторан, Антон связывается по звонку с Ефимом Борисовичем, назначая себе сеанс. Хах, манипуляция с почти что угрозой на него сработала куда лучше, чем забота. Да, точно. Антону надо лечиться. — Всё нормально? — спрашивает Арсений, едва Антон заканчивает говорить с Ефимом Борисовичем. — Нужно просто поработать со своей головой основательно, — суетливо кивает Антон. — А то будет пиздец. — Объяснишь, что происходит? — разводит руками Дима. В целом, Антон не видит никаких причин, кроме собственных малодушных, чтобы от Арсения с Позом утаивать. Пересказывает обо всём вкратце. — Мне кажется, я не хотел это знать, — качает головой Арсений. — У меня сейчас к ПТСР ещё и паранойя добавится. — Вот этого точно не надо, — коротко сжимая Арсово плечо, категорично говорит Дима. — А он мне таким милым человеком показался… Впрочем, он не то чтобы и плохой-то в итоге, — тяжело вздыхает Поз. — Сложно, непонятно. Но в чём он прав точно: тебе нужно работать с головой, Шаст. И если мои советы до тебя так долго не могли дойти, а одна его типа угроза сразу заставила записаться к психтеру на приём, то… Да, пожалуй, он мне нравится, — рассудительно кивает Дима. — Какая ты двуличная, Раиса Васильевна, — кривится Антон, цитируя мем. — Надеюсь, он настолько понимает меня, потому что мы похожи. Потому что, если он вот так всех людей насквозь видит, то он пиздец опасный тип. И лучше бы мне поменять номер… — Я же сказал без паранойи, — вздыхает страдальчески Дима. — Так, всё. Слушайте меня. Сейчас вернёмся в офис, мне Стас написал, что разобрался с вашими отпусками. Единственная проблема: отпускные, ну, бабки придут вам только в начале следующей недели, ибо слишком спонтанно всё оформили. — Дотянем, — мягко улыбается Арсений. — Работники издательства предупреждены, — продолжает Дима. — Ты, Арсений, не волнуйся, я верстальщикам без тебя расслабиться не дам. Не растекутся жопой по креслу после твоего ухода, херню сделать не дам. — Спасибо, — облегчённо выдыхает Арсений, которому действительно было важно это услышать. Всё-таки, думает Антон, Арс и правда относится к каждому их изданию, как к собственному детищу. А тут, получается, воспитание последнего ребёнка они кинули на нянек, а сами собираются свалить на юга. Ну, они, конечно, не поедут никуда особо далеко от Питера, это так, чисто метафорично. Но факт того, что главной нянькой нового Арсового ребёнка будет Дима, Арсения заметно успокаивает. Странно представлять издания, книги детьми. Антон пытается себя осечь, но воображение рисует книжки, бегающие на маленьких ножках, в памперсах, по всему издательству. Недопитый чай идёт носом. — Ты чего? — удивлённо спрашивает Арсений, ежесекундно протягивая к Антону салфетки. — Подавился? — Просто представил одну иллюстрацию для нашего личного издания, — вытерев с лица чай и откашлявшись, посмеивается Антон. — Что за иллюстрация? — с улыбкой любопытствует Арсений. — Там наши издания в виде маленьких книжек в подгузниках бегают рядом с тобой в фартуке, пока ты готовишь им всем есть, а я просто фоткаю это. Ну… Ты бегаешь со всеми нашими изданиями, как с детьми, а я в основном только фотки закидываю. Бля, пока не озвучил, это было смешнее, а теперь… — И этот человек ещё удивляется моему мышлению, — прыскает тихо со смеху Арс. — А сам нарисовал в воображении книги в подгузниках. — В моей голове это было смешно! — Очередное доказательство, что с головой надо работать, — нарочито трагично вздыхает Дима. — Ой, а иди в задницу, Поз, — фырчит Антон, пока Дима заливается ехидным смехом. После того, как Шаст допивает свой чай, они все возвращаются в офис. В моменте оказывается, что отпуск им выдали на целых полтора месяца. Дима говорит, что для Арсения это ещё мало (первый отпуск за пять лет), а для Антона, конечно, многовато. Нет, Поз ему, конечно, друг, но это не значит, что он не будет подъёбывать, едва выпадет возможность. Кажется, Дима считает, что друзей можно подъёбывать в разы чаще, чем всех остальных в окружении. Антон не обижается. Правда. Выслушав от Димы и Стаса провожающую на отпуск речь, Антон с Арсением возвращаются домой. Все материалы они передали флешкой при встрече с Димой, перекидывать ничего не нужно было. По факту получается, что у них прямо сейчас, вот с этой минуты начинается первый день отпуска. А они просто сидят на кухне Антона в каком-то ступоре, не зная, что делать. — Знаешь, что мне вспомнилось? — неожиданно широко улыбается Арсений. — Сдача диплома. Точнее, время после сдачи. Я так много писал, так долго над ним работал, что после сдачи, несмотря на всю усталость, не мог просто посидеть спокойно. Я просыпался с мыслью, что должен писать диплом, а потом только понимал, что я ведь уже его сдал. И когда повторял себе, что всё сдано, оставался с мыслью «И что теперь делать?». Не в плане планов на будущее, а… Вот в моменте. Если не диплом, то чем мне вообще себя занять? — Чувствуешь себя так же? — умильно улыбается Антон, склоняя голову набок. — Словно надо что-то делать, но отпуск же, а что тогда делать-то? — Ага, — смеётся смущённо Арсений, прикрывая лодочкой из ладоней лицо. — У меня так давно не было отпусков… Я понятия не имею, чем заняться. — У нас были планы. Нужно перетащить твои вещи сюда, организовать переезд, разобраться с твоей квартирой. Щенок. Купить щенка. А ещё съездить в какой-нибудь домик на природе, чтобы ты понял, нравится тебе такое или нет. Чтобы узнать, нужна ли нам дача. — Ага, — мечтательно улыбаясь, мычит Арсений. — Планов у нас, кажется, безумно много, — тянет Арс, укладываясь на сложенные на столе руки, прикрывая глаза. — Справимся за полтора месяца? — с хитрой улыбкой спрашивает у Антона, открывая один глаз. — Справимся, — посмеивается тепло Шаст, после целуя в висок. — И с чего начнём? — С ромашкового чая. — Обожаю тебя… — А может, всё-таки ромашку? — смешливо дёргает бровью Антон, выбираясь из-за стола. — И ромашку тоже. Но лишь потому, что ты меня на неё подсадил. Умиротворённо улыбаясь, Антон возится у плиты с чайником и пакетиками ромашкового чая. Сейчас на душе спокойно и хорошо. Нужно сделать всё, чтобы так оно и осталось. И чтобы он мог сохранять такую же атмосферу и для Арсения. Кипяток разливается по кружкам. Арсений обнимает со спины, теперь тепло разливается в груди, успокаивая не хуже ромашки.***
Первая неделя отпуска проходит незаметно. Антон каждый второй день ездит на встречи с Ефимом Борисовичем, и это здорово помогает и в упорядочивании мыслей, что были разбросаны по всей беспокойной Антоновой голове, и в том, чтобы предотвратить бурю. Если ещё неделю назад Шаст чувствовал, что новый всплеск агрессии, после которой накроет волна апатии, дышит ему в затылок, то сейчас он чувствует себя прекрасно. Перенесли в квартиру Антона все Арсовы вещи. Шаст почти не думает о том, что ощущает себя немного странно. Он старается сфокусироваться на том, что ощущает себя ещё как много счастливо. Вещи Арсения в его, нет, в их шкафу. Его книги заняли всё свободное место на полке. Рядом с Шастовыми кактусами. И конечно, теперь в прихожей стоят Арсовы тапочки (у него их, как оказалось, немало, видимо, под разное настроение). Нашлись некоторые предметы мебели, которые стоило бы докупить для удобства, но в целом всё теперь на своих местах. Одежда, книги, тапочки и Арсений. Это не Антоновы мысли, он-то как раз возмущается, что это звучит так, будто бы Арс — какая-то вещь, если он после переезда сюда «на своём месте». Это слова Арсения и на возмущение Антона он реагирует смешливым «дурень». Кажется, он вкладывал в это более глубокий смысл, более светлый, позитивный. А потом всё-таки объясняет, что чувствует себя на своём месте рядом с Антоном, потому что давно хотел оказаться именно здесь. Только не разрешал себе. Засыпать с Арсением в обнимку, иметь возможность целовать и касаться его вот так легко, без страха, что начнётся новый скандал на тему личного пространства, это ощущается безумно приятно. Антон вспоминает то ощущение, когда они с Арсом впервые переспали. Ощущение, будто бы они спаялись друг с другом ранами на сердцах. И с удивлением понимает, что этого чувства больше нет. Они просто рядом, им просто хорошо друг с другом, но их мысли не заняты только друг другом, а близость больше не воспринимается болезненно. Говоря с Арсением по вечерам за кружкой чая, завтракая с ним, целуясь, Антон больше не думает о том, как было когда-то, не сравнивает. Засыпая рядом с Арсом, не думает больше о том, что относительно недавно это всё казалось невозможным. Но от этого не перестаёт ценить то, что нашёл. То, что они с Арсением смогли построить. Или, будет правильнее, начали строить. На первой неделе отпуска они два раза приглашали Диму в гости на чай. Смотреть со стороны за тем, как Арсений всё более открыто общается с Позом, как они обсуждают что-то (опять из литературы!) вовлечённо, — греет Антону душу. На второй неделе Арсений даже предлагает пригласить Серёжу в гости, но в итоге решает, что это будет слишком просто. Почему ему хочется изводить Серёжу, играя в рамках дружбы недотрогу, Антон не понимает, но эта картина его веселит. Чем больше Серёжа становится по-наглому настойчивым в вопросах общения с Арсением, тем больше он ему симпатизирует. Видимо, наглость, настойчивость, неравнодушие, бесцеремонность — это некие качества, которые почему-то Арсений ценит в друзьях. Странновато с его обострённым чувством личных границ, но что-то в этом есть. С партнёром — уважение и понимание, с другом — надо, чтоб ткнул носом в то, что не так. Две недели отпуска уже за спиной. Переезд, продажа квартиры, посиделки на кухне, совместные просмотры фильмов и сериалов, прогулки по Питеру. Полтора месяца пройдут очень быстро… Надо попросить продлить отпуск. Ну, хотя бы Арсению. Кроме жилищного вопроса и отдыха в компании друг друга, продолжают заниматься терапией. Антон регулярно разбирает с Ефимом Борисовичем свою голову, искореняет вину, которую привык глушить алкоголизмом. Работает и с видением себя, с принятием «я не равно оказанная мной помощь», «я не стану плохим человеком, если кому-то не помогу». Возможно, Ефим Борисович с последним даже перестарался, потому что в четверг Антон, качая свои права со словами «я не обязан жертвовать своими планами, если тебе приспичило...», посрался с одним другом. Ну… Может, уже бывшим другом. А может, он и не был Антону другом на самом деле. Приспичило значит другу, который часто просил у Антона его машину, опять куда-то поехать. Позвонил Шасту с этой просьбой. А у Антона с Арсением так-то планы: поездка в Карелию и Выборг. Антон сказал как можно мягче о том, что не может дать сейчас машину, ибо самому нужна. В моменте сам в уме начал ломаться, мол, у Арсения же есть машина, а может, всё-таки другу отдать… Но Антон хотел быть за рулём, а для этого ему нужна его машина, привычная, знакомая и понятная. Друг, видимо, решил, что надо начать уговаривать. Антон упрямо, но всё ещё вежливо повторил, что машина нужна, что у него запланированная поездка, что он едет с ещё одним человеком. И в моменте этот друг ни с того, ни с сего на Шаста начал беситься, мол, не оглох ли там Антон: Шасту нужна машина, чтобы съездить на экскурсию, а у него там важное дело вообще-то! Антон бы преуменьшил, если бы сказал, что он немножко опешил. Он от такой резкой, внезапной наглости охуел, если честно. А потом понесло… Есть машины в аренду, есть вариант поискать у кого-то другого знакомого. Потому что, с какого, спрашивается, хуя, Антон должен менять свои планы? В общем, разговор кончился обиженным «Только попроси что-нибудь, вспомню, как помог». Шаст выпал ещё больше. Он же давал свою машину раз семь минимум, а тут один раз не дал и… «Комплекс спасателя сделал тебя слишком удобным для таких мудаков», — фыркнул Арсений, слышавший весь этот разговор. Антон говорил, сидя на кухне, а Арс готовил ужин. Да уж, походу, теперь надо будет слегка подчистить ряды «друзей». Но Антону кажется, что это даже к лучшему. С такими друзьями — друзей вообще не надо. Вот то ли дело Поз, вот это человек, совсем другое дело. А тут машину не дали в первый раз, и уже чуть не расплакался, блять. Шаст начинает беситься… Впрочем, ужин с Арсением, который очень быстро уводит мысли от раздражающего телефонного разговора, успокаивает Антона весьма действенно. Спит после этого ужина как младенец. Кошмаров давно не было, Шаст ловит себя на мысли о том, что больше не сдерживает себя, чтобы не напиться, ему просто не хочется. Ночью, просыпаясь, Антон начинает думать, что не стоило ему размышлять перед сном о давнем отсутствии кошмаров. Видимо, сглазил. Только вот не самого себя, потому что кошмары явно мучают Арсения. Антон проснулся от возни в кровати, от врезавшейся в его бедро ступни Арсения и нехороших звуков. Дёргая ногами, сбивая одеяло и простынь, Арсений сипит сквозь испуг что-то. И снова хватается руками за шею. Сначала Антон хочет просто словить беспокойные Арсовы руки, обездвижить и успокоить его крепкими объятиями, как уже делал раньше. Арсений от рук Антона со всех сторон, от его запаха и голоса бы медленно успокоился. Но вовремя Шаст вспоминает, что нужно сделать другое. Они с Арсением обговаривали это. Возможно, единственная возможность понять, что именно преследует его во сне, это разбудить в момент кошмара. Картинка будет яркой, Арс не успеет её забыть, сознание не успеет закрыться, защищаясь. И пусть Антону самому страшно, пусть больно и тревожно, но он всё-таки растрясает Арсения за плечи, вместо того, чтобы обнять и успокоить. Будит его настойчиво. Насколько это было верным решением, Шаст начинает сомневаться в первую же секунду Арсового пробуждения. Несмотря на то, что он сел резко в постели, открыл глаза, он всё равно не выглядит проснувшимся. Продолжает хвататься за шею, испуганно задыхаясь, пытается отодвинуться от Антона по кровати, отталкивая от себя ногами. — Это я, Арс, это был сон, — как можно спокойнее, стараясь не пропускать паникёрские нотки в голосе, вкрадчиво говорит Антон. Он включает прикроватный светильник, чтобы Арсений мог разглядеть, где он и с кем, в мягком оранжевом свете. — Мы договаривались разбудить тебя во время кошмара, чтобы ты не успел забыть сон, помнишь? — мягко спрашивает Антон, не предпринимая больше попыток до Арсения дотронуться или пододвинуться к нему. Слёзы, застывшие пеленой в испуганных глазах, медленно отходят, но взгляд остаётся уязвлённым, настороженным. Арсений медленно убирает дрожащие руки от своей шеи, обнимает себя, впериваясь пустым взглядом в смятую простынь. — Ты помнишь, что тебе снилось? — осторожно спрашивает Антон, пытаясь заглянуть в глаза, наклоняя голову. — Нужно озвучить, пока помнишь, иначе психика снова может всё закрыть. — Это невозможно, — едва слышно выдавливает из себя Арсений, сжимает себя руками в разы сильнее, жмурясь. — Это был просто сон, просто кошмар, это не могло быть на самом деле… Просто не могло… Двигаясь медленно, но заметно, чтобы не напугать Арсения внезапным приближением, Антон придвигается по кровати чуть ближе. У него самого сердце заходится перепуганной, ускоренной дробью, на Арсения без боли не взглянешь. — Можно я тебя обниму? — оставаясь на расстоянии вытянутой руки, спрашивает тихо Шаст. Отвечает Арсений не сразу, далеко не сразу. Продолжает буравить шокированно замершим взглядом простынь, тяжело дыша. Вся его мимика невербально кричит о том, что он спорит с чем-то в своей голове, отрицает. Антон не повторяет вопрос, не спрашивает больше ничего, только сидит молчаливо, наблюдая с разрывающимся сердцем за напуганным, смятенным собственной памятью Арсением. И пусть через неизвестное Шасту количество времени Арсений никак не меняется в лице и взгляде, но он всё-таки подползает, утыкаясь лицом в плечо. И руки Антона обхватывают бережно, замыкаясь за спиной. Арсений как будто не дышит, а Антон надеется, что его ладони, гладящие Арса по спине, передадут ему хоть часть тепла. Это необходимо, потому что сейчас Арсений ощущается куском льда. Снова упала температура на фоне сильного эмоционального потрясения. В этот раз в Антоне не появляется малодушное желание отступить, оставить всё, как есть. В прошлый раз он испугался того, как тяжело Арсений это всё переносит, как больно ему вспоминать кошмар из детства и, может, было бы лучше не вспоминать? Сейчас Антон не паникует и не пытается сбежать, отступить. Теперь он чувствует, что это надо пережить, и он должен, нет, он хочет оставаться рядом с Арсением даже в такие тяжёлые моменты. — Это всё он, — с трудом выдавливает из себя Арс, а от злости, гнева в его голосе у Антона внутренности покрываются ледяной коркой. — Это всегда был только он. Никаких уточняющих вопросов задать Антон не решается. — С самого начала, всегда, — тяжело дыша, шипит Арсений. Его пальцы, вжавшиеся Шасту в бока, ощущаются уже болезненно. Антон не знает, насколько честным сейчас можно быть, не разозлит или не расстроит ли Арсения просьба убрать руки ещё сильнее. Но ведь и терпеть Шаст не должен. — Ты больно давишь… — Прости, — тут же убирает свои руки Арсений, но виском жмётся плотнее. — Ничего, — грустно улыбается Антон, поглаживая по спине. — Что ты вспомнил? — Я… Мне всё ещё не верится, что это было на самом деле. Но кажется, это действительно так, — злость замещается испуганной тоской и уязвлённостью. — Тебе необязательно рассказывать это мне, Арс, если не хочешь или не можешь, — успокаивает Антон. — Но лучше бы тебе связаться с Ефимом Борисовичем или Серёжей. — Сейчас ночь, Антон… — Когда у тебя было то шоковое состояние в Орлеане, я звонил Борцову ночью. — Уверен, он не был от этого счастлив, — горько усмехается Арсений, отстраняясь. Объятия размыкаются, но Антон оставляет ладони у Арсения на предплечьях, гладит большим пальцем проступающие на внутренней части запястья венки. Шаст чувствует подушечкой пальца, как быстро у Арсения стучит пульс. — Пойдём на кухню, — просит Антон, коротко сжимая пальцы Арсения. — Выпьешь пустырника, заварю ромашку. — Вряд ли это сильно поможет, — сквозь слёзы улыбается Арс. — Может, нас с тобой успокаивает не столько ромашка на самом-то деле. Может, нас успокаивает атмосфера, — пожимает плечами Антон. — Кухня, мы с тобой вдвоём, в безопасности, пьём чай, разговариваем спокойно. Может, именно в этой атмосфере секретный ингредиент спокойствия, а не в ромашке. — Наверное, так, — с грустной улыбкой кивает Арсений. Антон сползает с кровати, вытаскивает осторожно за руки Арсения из постели и тут же кутает в белый махровый халат. Может, для лета и жарковато, но Арс всё ещё ледяной, его нужно отогревать. — Может, у тебя ярче всего тело демонстрирует суть выражения «кровь в жилах застывает»? — спрашивает тихо Антон, проводя Арсения на кухню. — В смысле? — Ну, тело часто мёрзнет из-за плохого кровообращения, — принимаясь возиться у плиты, бормочет Антон. — Может, при стрессе у тебя происходит именно это, будто бы замедляется кровообращение. Кровь застывает в жилах. — А… Ну, может, — неловко пожимает плечами Арсений, обнимая колени, усевшись в углу кухонного диванчика. Смотрит в окно, но из-за яркого света на кухне видит лишь отражение себя и копошащегося на кухне Антона. — У тебя очень красивые плечи и шея. — Спасибо, — тепло улыбается Шаст, коротко оглядываясь на Арсения. — А ты вообще весь красивый. — Спасибо, — тихо посмеивается Арсений. Да, видимо, всё-таки так. Дело всегда было не в ромашке, а в особенной атмосфере семейности и тихой радости, что раскрывалась особенно ярко почему-то всегда на кухне. — Антон, — зовёт тихо, шёпотом, на усталом вздохе. Шаст тут же усаживается на диване рядом, разглядывает взволнованно лицо. — Когда ты разбил машину Кирова, тебе стало легче? Антон не торопится отвечать, самому надо подумать над этим вопросом, понять, было ли ему легче. — Может, в моменте, — всё же отвечает, медленно кивая. — Когда тебя переполняет злость и ты даёшь себе вот так её выпустить: через разгром — приходит приятное чувство. Но потом становится хреново. Это будто бы взращивает в тебе злость, но ты же не можешь постоянно что-то ломать, приходится остановиться, а потом из тебя то, что ты не можешь выпустить вот так, начинает будто бы энергию высасывать. — Но у тебя так, потому что у тебя это было регулярно, — чуть хмурится Арсений. — Твои пьяные дебоши, драки… Ты себя к такому выходу агрессии приучил. — Справедливо, к чему ты спрашиваешь? — Хочу кое-что разгромить, — шепчет Арсений, опуская взгляд. — В надежде на то, что хоть в моменте станет легче… Взволнованным взглядом Антон бегает по Арсовому лицу, поджимает крепко губы. Чайник свистит, но в этом свисте чудится сирена, предвещающая крупную стихийную катастрофу. — Если тебе это поможет, я поддержу, буду рядом, — обещает Антон, не зная, на что вообще подписывается. Главное, помочь Арсу, остальное — не так важно. Ставятся на стол чашки свежезаваренного ромашкового чая. Антон ловит Арсовы ладони, не даёт обжигать пальцы о горячее стекло, греет своими ладонями. У Арсения снова отсутствующий взгляд, который воткнулся пусто в скатерть стола. Тихий вздох, губы размыкаются, и Антон собирается весь, готовясь слушать, но Арсений снова прикрывает рот, крепко сжимая зубы и жмурясь. Заговорить у Арса получается далеко не с первого раза. Антон не знает, сколько раз ему успело показаться, что Арсений вот-вот начнёт говорить, пока они сидят на кухне с уже остывшим чаем и начинающим светлеть за окном небом. Глаза Арсения смотрят на рассвет устало и будто бы обречённо. На язык уже лезет вопрос, не забыл ли он сон, не замкнулся ли снова в себе, не закрыла ли всё, что тревожит душу, психика. Арсений наконец решается. Начинает говорить, но сил смотреть при этом в глаза Антона не находит. Разглядывает розовеющее небо у горизонта, выглядывающего из-за многоэтажек. — Это повторялось не раз, — шепчет Арсений. — Всё детство… С тех пор, как я начал жить с ним. Когда бабушки с дедушкой не стало, когда некому было меня защитить, а из дома я ещё сбегать не научился. Это повторялось чуть ли не каждый день на протяжении целых месяцев… а может, нескольких лет. Антон гладит непрерывно плавными круговыми движениями большим пальцем по запястью, Арсения это действие вгоняет в спокойный транс. Он не плачет, глаза не раскрыты широко, как то было по пробуждению. В нём не осталось никаких сил, в нём не осталось ничего живого. Сидящий рядом Арсений выглядит мертвее трупа, будучи живым человеком. — Мне сложно поверить в то, что это действительно было, потому что… это так жестоко, — выдыхает тяжело, прикрывая глаза. — Я не хочу вдаваться в подробности. Не хочу, если честно, делиться этим с тобой, потому что ты слишком болезненно сопереживаешь. Но я, видимо, поддаюсь эгоизму, раз всё-таки рассказываю. Антону за Арсения больно, если не постоянно, то очень часто. И когда Шаст понимает ситуацию, обстановку, контекст, да, эмпатия ранит особенно глубоко. Но Антону это нужно, нужно это понимание, чтобы лучше чувствовать человека, которого он любит всем сердцем. И в болезни, и в здравии, да? — Не то чтобы что-то новое, что-то, чего ты ещё не слышал, — шепчет Арсений. — Всё те же побои в самых разных вариациях, но было кое-что особенное у тех, которые я забыл. А ты был прав… Всё из-за него, и ответ был во сне, который я забывал к утру. И шея… Арсений сбивается, мысли путаются, ему сложно составить слова в упорядоченные предложения из-за того, как давит на сознание тревога и боль. Но он старается, упрямо и даже зло, жмурясь и кусая губы. — Он считал, что это я убил её, — дрожаще выдыхает Арсений. — Маму. Она умерла во время родов, он считал, что я… Что она умерла из-за меня, что я убил её. — Это же просто!.. — Я знаю, — прерывает с натянутой улыбкой Арсений. — Бред… Я прекрасно это понимаю, Антон. И не жди разумности и адекватности от этого человека. В целом. А уж тем более в состоянии опьянения. — Он обвинял тебя и бил? — с находящими на глаза слезами, осипло шепчет Антон. — Да, но даже не это самое главное в разгадке, откуда пришло моё заблуждение, — отстранённо, медленно кивает Арсений. — Это и то, как он убил Пирата, это два кусочка, которые были присоединены к невидимой для меня до сих пор последней части. Основной части. Когда во мне не оставалось сил убегать, уклоняться от его рук или брошенных вещей, тогда он меня ловил, прижимал своим телом к полу и… душил, — выжимает из себя едва слышно. — Он говорил, что отпустит меня только после того, как я скажу, что… У Арсения резко истончается голос, дальше говорить не получается. Ему нужно немного времени, хотя бы минута, чтобы выровнять дыхание. Во рту так резко пересохло. Антон гладит дрожащим пальцем по запястью, а Арсений делает небольшой глоток остывшего ромашкового чая. Минуту успокаивает дыхание. — Я должен был признать, что это я её убил, — договаривает едва слышно Арсений. — Должен был сказать ему это, а потом извиняться… Всего на секунду поднимает взгляд к глазам Антона, но тут же прикрывает веки. — Не смотри так, пожалуйста… Шаст не знает, как именно смотрит, но по-другому сейчас точно не может. Никогда ему не было так страшно за кого-то, так больно. Это ощущается настоящим адом. И злость на ублюдка никак не смягчает, не отвлекает от боли и бесконечной тоски. — Мне так жаль, — тихо говорит дрожащим голосом Антон. Вторая ладонь ложится Арсению на щёку, Арс ластится, жмурясь, и от этого ещё больнее, чем от вида брошенного на улице кота, к которому кто-то оказался добр. Антон гладит бережно большим пальцем по щеке, ладонь медленно спускается, пальцы почти невесомо касаются бледной кожи Арсовой шеи, но тут же отстраняются, возвращаются на щёку. А Арсений прижимается виском к груди, и, не сдерживая больше слёз, Антон обнимает за узкие плечи. Арсений больше не плачет. Арсений слишком сильно устал. И для слёз, и для страха.***
Через два дня они летят в Омск. Арсений, которому нужно кое-что сделать. Антон, который обещал быть рядом. И Серёжа, необходимый для некой подстраховки в роли психолога. Арсений продолжает пить антидепрессанты, съездил после той ночи на разговор и к Ефиму Борисовичу, и к Серёже. За последние дни Антон ни разу не увидел Арсовой улыбки, как не видел и слёз. Он будто бы выцвел, перегорел ко всему. Если Антону рассказать далось ему ещё заметно трудно, то при пересказе открывшихся воспоминаний Серёже и Борцову не проявлял вообще никаких эмоций. Серёжа этим дико взволнован, он пытается объяснять Арсению, что апатия может быть тоже защитным механизмом, а может быть побочкой антидепрессантов, тут нужно глубже состояние Арса изучить. Только вот Арсений обещает всем, что после того, как он сделает это «кое-что», для выполнения которого они летят в Омск, всё наладится. Обещает, что к нему вернутся эмоции. Обещает, что он сможет работать со своим расстройством дальше куда более продуктивно. Сейчас им всем остаётся Арсению только на слово поверить. Но Антон с Серёжей, конечно, следят за каждым Арсовым шагом и взглядом. Стараются вытягивать его на разговоры, лишь бы он не впал в это безжизненное состояние окончательно. Страшно его даже на час одного куда-то отпустить. Страшно дома одного оставить. Им с Серёжей страшно, а Арсению, кажется, равнодушно всё, что происходит вокруг. Одиннадцать до полудня, они едут от Омского аэропорта. Арсений так и не сказал, что у него в планах. Одиннадцать тридцать. Арсений просит водителя остановиться у магазина с бытовыми товарами, а Серёжу с Антоном — посидеть в машине. Выходит оттуда Арсений с большой спортивной сумкой. Что в ней — не отвечает. Пол первого. Арсений расплачивается с водителем, благодарит за поездку. Доехали до маленького посёлка у окраины города. Антон с Серёжей идут за Арсом через пустырь к маленькой роще. Не так далеко от крайних домов в Омске, может, здесь Арсений гулял в детстве с Пиратом и хочет навестить могилу? Впрочем, через несколько минут Антон понимает, что они, хоть и пришли к могиле, но явно не к Пирату. Из-за поросли стены кустарников выглядывает маленький ржавый забор с облупившейся красной краской, чешуйками оставшейся местами на металле. За забором — могилы. Какие-то выглядят ухоженными, какие-то немного заросшими, некоторые же в целом заброшенными. Это человеческое кладбище, тут Пирата Арс точно не хоронил… Что-то Антону нехорошо. Пройдя несколько метров по кладбищу, Арсений заворачивает направо, расстёгивая на ходу сумку, висящую на плече. А Антон с Серёжей только переглядываются встревоженно, не говоря ни слова. Антон останавливается в нескольких шагах от могилы, смотрит взволнованно в напряжённую Арсову спину. При взгляде на надгробие с одним лишь именем и датами жизни, на обычную серую плиту у Арсения плечи вздымаются от тяжёлого дыхания. Сумка падает с плеча к ногам. Антона настораживает звук, в сумке явно что-то тяжёлое. Когда Шаст пытается сделать шаг к Арсению, Серёжа ловит за руку, одним только взглядом просит не вмешиваться. Антон отступает, крепко поджимая губы. Может, это только кажется, но у Антона ощущение, будто бы Арсений выговаривает что-то. Даже если не вслух, но читает целую речь перед могилой. И окончание этой речи можно проследить по резко разжавшимся Арсовым пальцам. Глубокий вдох. Звучный выдох. Арсений присаживается на корточки, подтягивая к себе сумку. Отсюда не видно, что достаёт. А потом уже поздно. Антон всё понимает в самый последний момент. Когда уже видит замах кувалдой. А через секунду грохот от врезавшегося в каменную плиту набалдашника, треск сыплющихся гранитных осколков. От резкого шума с криком разлетаются птицы, что были неподалёку. Разбитую на четыре крупных куска плиту Арсений пытается новыми ударами раздробить, кажется, в пыль. Из Серёжи вырывается тихое «твою же мать», а Шаст даже привычный мат из себя выдавить не может. Только смотрит со страхом и сжимающимся от боли сердцем за разгромом могилы отца Арсения самим Арсением. Когда всё уже разнесено в мелкие осколки, Арсений откидывает кувалду в раскрытую сумку. Дышит тяжело, буравя злым взглядом остатки надгробия. — Тяжёлые как удар, — тяжело дыша, шипит Арсений. — А Богу богово. Теперь понимаю, что это значит, — зло выплёвывает Арсений. — Пересмотрю своё отношение к Маяковскому. — Арс… Впервые за последние сутки Арсений смотрит Антону в глаза. Раскраснелся от гнева, волосы встрёпаны, чёрные джинсы с майкой перемазались в белой каменной пыли. — Кажется, ты стал ещё красивее, — вырывается тихо из Шаста. — И всё ещё неуместно, Антон, — тихо усмехается Арсений, подходя ближе. Сам разводит руки, прося объятий, Антон с радостью их даёт. — И… Тебе стало лучше? — В моменте, как ты и говорил, — шепчет Арсений. — И пока эффект ещё действует. Но не хочу подсесть на агрессию, на разгром для отпущения чувств, поэтому... — Арс отстраняется от объятий, смотрит, сведя брови, на Серёжу. — Мне понадобится твоя помощь. Пожалуйста. — Да, да, конечно, — всё ещё смотря на разнесённое надгробие, бормочет Серёжа. — А… Ты это вот так собрался оставить? — Пока да, — косясь на кучу обломков, кивает Арсений. — А может, не пока, а навсегда так. Пока не знаю. Кажется, адреналин отошёл… Я сейчас расплачусь, — резко задрожавшим голосом, сипит Арсений. — Давай отойдём подальше отсюда, сядем где-нибудь на травке, — ведя под руку Арсения, у которого началась гипервентиляция, шепчет успокаивающе Антон. — Отойдём отсюда, а потом я оставлю вас с Серёжей, чтобы он с тобой как специалист об этом поговорил, да? Как только отходят подальше от кладбища, а Антон усаживает Арсения на подстеленную свою ветровку на траве, Арса пробивает. Плачет навзрыд, сжимая волосы на висках. От апатии, которая была трое суток и следа не осталось. Серёжа просит оставить их наедине, и Антон, понимающе кивая, уходит. Уже в пять часов вечера они садятся на обратный рейс в Питер. У Арсения красные, опухшие глаза и сорванный от беззвучного плача голос. В самолёте, стоит Антону начать гладить запястье, Арсений почти сразу засыпает, завалившись Шасту на плечо. Домой они добираются к одиннадцати часам вечера. Путешествие на один день, туда-сюда, из Питера в Омск и обратно. О том, сколько ментальных ресурсов из них это путешествие высосало лучше промолчать. Убедившись в том, что Арсений пришёл в себя, Серёжа уезжает, наставляя отдыхать. Но Арсений, несмотря на адскую усталость, которая отчётливо отображается на его лице, не может сегодня уснуть. Антон сидит с ним всю ночь на полу балкона, подливает из термоса тёплой ромашки в кружку. Арсений ничего не говорит, а Шаст ничего не спрашивает. Сидя под накинутым на голые ноги пледом, жмутся друг к другу боками. Антон закуривает после разрешения, а Арсений перехватывает на пару мгновений сигарету и затягивается неглубоко тоже, тут же возвращая сигарету Шасту. — Теперь всё будет хорошо, — шепчет Антон, утыкаясь губами в макушку лежащего у него на плече Арсения.
