Ad aeternum

Клэр не привыкла сдаваться, но этим вечером была вынуждена признать свое поражение, подняться с колен, отряхнуться, беспомощно оглядеть развал в комнате и потянуться за телефоном. Она умеет стрелять и драться, но терпит поражение в сражении с мебелью. Попытки собрать чертов шкаф у сильной независимой женщины потерпели фиаско, а жить вторые сутки в подобии слесарной мастерской после урагана она не может. Она уставилась на экран со списком контактов. Она может позвонить брату, но совершенно не хочет слушать шутки про грядущую стаю кошек, одинокую старость и нерожденного племяшку дядюшке Крису. Друзья из Террсейф помогут с радостью, но Клэр будет видеть в глазах сочувствие граничащее с жалостью к одинокой женщине, слишком занятой общественными делами, чтобы наладить личную жизнь. Ее палец замер напротив «Леон Кеннеди». Почему из длинного списка людей ее тянет позвонить именно ему? Отстраненному, замкнутому, погруженному в работу агенту Кеннеди? Погруженному настолько, что она, обратившись к Леону пару раз за информацией для Террасейф зареклась, ведь Леон одарил ее отвратительно формальным: — Сожалею, Клэр. Это совершенно секретно.        Они не разговаривали три недели, с того неудачного сюрприза с дня рождения. — С Леоном бывает непросто… — сказала тогда Ингрид. Непросто… Позвонить ему сейчас тоже непросто, но прокручивая список контактов в который раз Клэр останавливается над этим именем. Она вытирает взмокшую ладонь о бедро, выдыхает, откидывает обиду и смущение и наконец нажимает на вызов. Если он не возьмет с третьего гудка, она повесит трубку. А если перезвонит, как обычно, через сутки-двое, скажет, что набрала случайно. — Кеннеди слушает, — обезличенно и холодно. Леон берет трубку после первого гудка, а Клэр вдруг понимает, что он даже не смотрел на имя звонящего. Он не прячется от нее, не злится и не стыдится. Леону все равно. — Буду через час, — Клэр благодарит и вешает трубку. Позже, в метаниях по квартире, в попытках не пропустить висящие трусики на батарее в ванной или бюстик, забытый на спинке стула, она понимает, что не сказала, зачем приглашает Леона. Просто — мне нужна помощь, Леон. Приезжай. А он и не спросил, не съехидничал дескать «опять твой идиотский сюрприз?» Буду через час — и все. Обида на Леона оставила ее сердце.        Леон выглядит по-хорошему обычным молодым человеком. Простой городской парень, в затертых джинсах и простой кожанке, не слишком озабоченный модой и внешним видом, но удивительно ладно скроенный, симпатичный… Вот только глаза — у обычных молодых людей не бывает таких глаз… Все чаще она замечает этот загадочный потусторонний взгляд, словно рядом не Леон, а… проекция человека, а сам он далеко, не здесь… и не с ней. Леон делает шаг в квартиру и Клэр сбивается с мысли. Глаза распахиваются в удивлении — на плече Леона сумка, из которой торчит рукоятка маленькой дрели, отвертка и еще какие-то мелочи. — Как ты догадался? — она не может сдержать эмоцию. Прозрачные глаза напротив наконец оживают, наливаются знакомой по их первой встрече густой голубизной, что так поразила ее. — А зачем еще мужчина в доме? — тихо говорит Леон и уголок рта украшает тончайший полумесяц морщинки. Он почти улыбнулся ей. Зачем еще мужчина в доме…        Позже Клэр сидит на диванчике, кутаясь в безразмерную кофту, и просто смотрит. Леон собирает чертов шкаф за считанные минуты, начиная от скрупулезной раскладки на листе бумаги винтиков, болтиков и креплений, быстрого взгляда на инструкцию — и заканчивая тщательной балансировкой дверей и проверки на прочность полок. Клэр не видит ни одного ироничного взгляда в свою сторону. Зато видит рельефные предплечья, разрезанные шрамами, широкие плечи и… что-то новое. Тусклые металлические звенья цепочки. Ей болезненно интересно — это подарок? Чей? А потом странно легко, но тревожно. Легко от простого ответа: — Это именной жетон. С армии, — спокойно отвечает Леон на ее любопытство. Тревожно от вернувшегося на долю секунды потустороннего взгляда, от своего стеснения — ведь жетона два, чье имя на втором? Она не спрашивает, пронзенная равнодушием от короткой ремарки: — Помогает в опознании до генетической экспертизы. Она забыла о том, что Леон — агент Кеннеди, а не просто симпатичный мужчина, хозяйничающий в ее доме. Клэр вновь смотрит на напрягшиеся бицепсы и четко видные под футболкой мышцы спины. Засмотрелась, но Леон спокойно повторяет: — Куда? — и шкаф занимает законное место. Клэр становится грустно. Сейчас он уйдет, но Леон заправляет растрепавшиеся волосы за уши и очень серьезно интересуется, открывая сумку: — Ты не против, Клэр? Конечно, нет. Ее квартира преображается. Исчезают явные и не очень признаки неустроенности жизни молодой женщины, слишком занятой на работе, чтобы вызвать электрика-слесаря-сантехника, ведь у нее нет… мужчины в доме. Сегодня мужчина в ее доме похож на врача, кто считает своим долгом вылечить каждый симптом болезни запущенного пациента. Клэр знает лекарство от самой болезни, но черта с два признается. Лишь вспоминает теорию подружки, влюбленной в ее брата — может, ты ищешь такого мужчину, как Крис? Нет. Клэр любит брата всем сердцем, но не представляет такого мужчину рядом с собой. Крис слишком правильный, слишком прямолинейный, слишком черно-белый в суждениях. А Леон — Леон Кеннеди словно соткан из полутонов, из игры света и тени, словно балансирует на грани. С ним бывает невыносимо сложно, но… — Повесить? — просто спрашивает Кеннеди, кивая на сложенные на табурете у окна занавески. Больше всего на свете Клэр ненавидит две вещи — коррумпированных чинуш и вешать занавески. Если на первых еще можно найти управу, но занавески… это пытка. И как не старайся, приходится переделывать, так как наверняка не выдержишь верное расстояние между крючками… Неделю назад она кинула новые шторы на табуретку да так и не взялась. У Леона Кеннеди проблем с занавесками нет. Клэр вновь занимает наблюдательный пост на диванчике и смотрит. Возможно, любуется. Рассматривает обнажившуюся из-за задравшейся футболки поясницу, различает пару тонких шрамов на белой коже, а еще — краешек черного белья, торчащий из-под джинсов. Отчего-то стыдливо отводит взгляд и смотрит на крепкие запястья и тонкие пальцы, ловко цепляющие шторы за крючки. Леон вновь выглядит удивительно домашним, но она отмечает едва зажившие костяшки и телесный пластырь на каждом пальце. — Помочь? — робко интересуется, заметив, что пальцы замерли без движения. Леон не отвечает. Странная, неудобная поза. Она видит, что Леон не смотрит на карниз. Сейчас остановившиеся, вновь потерявшие цвет глаза уставились в окно, на темнеющую улицу, рот приоткрылся в коротком вздохе, словно какое-то слово замерло на этих губах. Она не понимает, автоматически кидает взгляд в окно, но с диванчика видна лишь темнеющая улица и теплый свет от окон напротив. — Нет, спасибо, — после долгой паузы глухо проговаривает Леон и быстро заканчивает с занавесками, бесшумно спрыгивает с табуретки и придирчиво разглядывает результат своих трудов. В уголках губ вновь появляются тоненькие полумесяцы, радужки заливает живая голубизна и Клэр хочется верить, что Леону нравится хозяйничать именно для нее. Кеннеди плотно задергивает шторы, не оставляя не малейшей щели, будто хочет отгородить их от того, что увидел сквозь стекло. Клэр хочет спросить, но не успевает: — Итак… — Леон направляется в сторону кухни. — Что тут у нас? Нашел еще один симптом болезни одинокой женщины. Плохой напор воды. Забитый сливной стакан под раковиной. Клэр забывает о странном взгляде и вновь — наблюдает. Зачем еще мужчина в доме…        Они негромко переговариваются, спокойно и легко. Клэр удивляется, откуда Леон знаком с тонкостями сантехники, электрики и слесарного дела, а он по началу до крайности серьезным голосом отвечает, что как специальный агент прошел три интенсив-курса по ведению домашнего хозяйства. Клэр смеется, но не отступает и наконец добивается от Леона редкости — откровенности о личном. — Я из патриархальной консервативной семьи… — Леон проверяет напор и внимательно следит за убегающей в слив водой. — Мужчина — хозяин в доме. Клэр считает себя современной женщиной, но такой патриархат согревает ее этим вечером. — Мужик, который не может починить кран, не мужик, а недоразумение! — явно цитирует отца. Клэр снова смеется и задает очередной вопрос: — Отец тебя научил? — Не успел, — тихо отвечает Леон. Она готова провалиться под землю, она забыла, что Леон рано осиротел, но Кеннеди словно чувствует ее растерянность и стыд. Леон может быть холодным, как ледышка, а может быть таким… чутким, удивительно эмпатичным и легким. А еще не хочет, чтобы его жалели. Он моментом отвлекает ее: — Я жил в убитой общаге при полицейской академии. Не можешь чинить сам, пиши заявку администратору и жди пару месяцев. Леон закончил с раковиной, поднялся с колен и оглянулся — ну-ка, что я еще могу починить? — Мой сосед по комнате смотрел порно, а я читал инструкции по починке сливных бачков, стиральных машинок и электросчетчиков, — бросает на нее трогательно-смущенный взгляд из-под черных ресниц, а Клэр вспоминает времена своей учебы и хиханьки с подружками про «блядские глазки» мальчишки-однокурсника. Да, именно такие — светло-голубые, осененные черными ресницами глазищи. Леон вдруг замирает и губы трогает ностальгическая улыбка. — Знаешь, — задумчиво тянет он, — я как-то… спас всю общагу на рождество. Пришлось залезть в подвал и починить бойлер, иначе мы бы замерзли… Клэр умиляется и в то же время ей немного грустно. Грустно от дрогнувшего на слове «спас» голоса, хотя она и не поняла до конца, от чего Леон запнулся… — Конечно, нас было немного на праздниках, — и от этого ей грустно, тут и гадать не надо — на праздниках в кампусе остаются те, кому некуда уезжать. Одиночки без семьи. — А потом меня чуть не отчислили за вторжение на запретную для студента территорию — в подвал. Я вскрыл замок, — Клэр возмущается, а Леон с деловым видом направляется в комнату. — Меня спасло, что я был лучшим на курсе. Клэр видит почти-игривый взгляд от холодного агента Кеннеди, к которому в дурном настроении и подойти то страшно: — Ко мне вся общага бегала — Леон, у нас свет не включается, Леон, у нас душ протекает… Леон замолкает, а после говорит едва слышно: — Мне нравится, — сердце Клэр сжимается от того, с каким трудом Леон проговаривает это «нравится», будто давно забыл, отказывает себе в удовольствии делать то, что по душе. — Нравится помогать людям, исправлять… — Леон резко обрывает себя. Нашел, углядел симптом болезни дома без мужчины, да. — История моей юности… — а ведь еще нет и тридцати, отчего «юность» звучит таким далеким и пыльным воспоминанием? Неужели он так устал? Клэр вновь отвлекается — Леон будто чувствует ее мысли и не хочет, чтобы она думала так. Находит пару картин, купленных Клэр с оказией. Она сделала карандашом пометки на стене да и все. Сегодня живопись наконец-то занимает положенное место. — Тебе нравится? — с несвойственной робостью спрашивает Клэр. Сейчас яркие абстракции выглядят бесталанной мазней. Ей почему-то становится тревожно, что Леон не оценит иди подумает, что у Клэр нет вкуса… — Я ничего не понимаю в искусстве, — Леон смотрит на разноцветные вихри и буйные переливы цвета. — Но тебе подходит, — она не может сдержать счастливую улыбку и нервно поправляет волосы. Они болтают о ерунде. Например, вспоминают, что и у отца Клэр, и у отца Леона был в гараже тщательно оберегаемый ящик с всякой ерундой — гвоздиками, моточками веревок и проводков, шайбами и винтами… — Гвозди были разложены строго по размеру, — вспоминает Клэр. — Отец даже использованные не выбрасывал, а распрямлял молотком — и в коробочку, — кивает Леон, а Клэр удивляется, как их отцы похожи. — В хозяйстве пригодится, — Леон важно поднимает палец к потолку. Боже, точно ведь. С Леоном бывает непросто… А бывает очень просто и легко, как сейчас. Она тогда ошиблась — Леону не нужен праздник, не нужно много людей, не нужны громкие разговоры и хохот, ему нужно такое — тихое, спокойное, безмятежное, с возможностью делать полезные, мирные дела дома, без крови и выстрелов… Клэр одергивает себя в который раз на робкой мысли: возможно, именно она может дать этому мужчине дом… и себя.        — Там есть чем поживиться? — кивает Леон в сторону закрытой двери. Клэр благодарит саму себя за быструю уборку в спальне и коротко кивает. Она вновь удивляется странной привычке. Первое, что сделал Леон — задернул шторы, снова очень плотно, и лишь потом быстро огляделся. Клэр мается, оценит ли Кеннеди ее интерьеры? Но Леон сразу же находит косяк — противный, мешающий который месяц, шнур от лампы. Надо заделать под плинтус, конечно. Минутное дело, но, поднимаясь с колен, Леон задевает плечом кое-что сияющее, насыщенно медового цвета, торчащее из незакрытого ящика, и тонкий шелк скользит на пол. — Прости, — Леон держит роскошный пеньюар так осторожно, что Клэр посмеялась бы, если бы не стояла красная, как рак. Она купила эту шикарную вещицу, поддавшись на уговоры подружки, и так и не надела ни разу. Они оба смущены. Ей становится легче, когда она понимает, как непривычны рукам Леона такие «женские штучки». — Купила для особенных случаев, — выдавливает из себя Клэр, стараясь быть непринужденной и раскованной, но зачем-то добавляет: — Ни разу не надевала. — О… жаль, что я не особенный случай, — Клэр никогда не видела, чтобы мужчина так серьезно задумывался перед тем, как флиртовать. Если, конечно, это флирт, а не ее фантазии о желаемом… Ей есть чем ответить: — Особенный и это сейчас докажу, — редкость, но именно сегодня она приготовила ужин. Возможно, идея о кулинарных изысках пришла ей в голову одновременно с мыслью позвонить Леону. А может, просто совпадение.        Подростком Клэр не понимала мамину суету на кухне: — Хочу приготовить твоему папе что-нибудь вкусненькое, — Клэр закатывала глаза и убегала, отказываясь учиться кулинарии. Зачем, если любое блюдо можно заказать? Еще она не понимала умильных взглядов матери через стол на отца, крупного шумного мужчину, который лупил ложку за ложкой, нахваливая стряпню жены с набитым ртом. А теперь она беспокоится, чтобы Леон не заметил уже ее взглядов. Зачем еще мужчина в доме… Леон ест медленно, аккуратно, посматривая на нее с тщательно скрываемым удивлением, а потом ее сердце ликует: — Очень вкусно, Клэр. Очень… Домашняя еда явно непривычна ему. Конечно, откуда… сам Леон вряд ли будет возиться с кухней. Ее сердце щемит тихой нежностью к Леону. Не жалостью, нет, простым женским желанием отогреть и получить в ответ… да, то самое, банальное — крепкое плечо. Предложи ему вина, Клэр. Он, конечно, скажет, что за рулем, а ты пригласишь переночевать у тебя, в большой комнате, на диване. Просто так… неважно, что будет или не будет между вами, но… приготовь ему утром завтрак… просто будь уютной, и он, может быть, придет еще раз, и еще… и останется… и вы… Поздно. Она уже видит широкую спину — Леон молча помыл посуду, тряхнул головой, словно настраивая себя на нужный лад, и: — Продолжим.        Ее дом выздоравливает. Каждая розетка и выключатель проверены и перепроверены. Каждый провод, плинтус, полка, шпингалет… Леон даже починил ей маленький столик на колесиках. Клэр хотела было выкинуть это виляющее и скрипящее чудовище, но Леон покопался в сумке, перевернул старичка брюхом вверх, что-то подкрутил, смазал, заменил и: — Ну вот, — Клэр редко слышала такой довольный голос, — еще поживет. Словно этот столик — живой, а Леон его вылечил. Клэр мучительно обдумывает свою идею с вином и корит себя за нерешительность. Черт дери, ты же Редфилд. От тебя чиновники в кабинетах под столом прячутся. В чем проблема? Просто предложи ему, нет так нет… Поздно. Леон уже в дверях, он одет и она может выдавить из себя лишь очередное «большое спасибо».        Клэр поторопилась, растерялась, или просто предбанник ее квартирки слишком мал для двоих, но факт остается фактом — она запнулась, протискиваясь мимо Леона, потеряла равновесие и наверняка упала бы, если бы ее не подхватили сильные руки. Леон легко удержал ее, словно она ничего не весит и прижал к себе автоматическим жестом защиты. Клэр показалось, что они простояли так вечность, на самом деле — и минуты не прошло. Она видит совсем близко отливающие весенним небом глаза, черные стрелки ресниц, приоткрывшиеся губы, различает тончайший шрам на скуле… Она прижата к широкой груди и чувствует себя маленькой и слабой… Это возмутительно приятно, для нее, самостоятельной одиночки, которая привыкла надеяться лишь на себя. Сейчас между ними нет преград — нет решетки ограды полицейского участка, нет бесконечных коридоров и туннелей подземного комплекса Амбреллы… Сейчас они рядом. — Леон… может быть… Она цепляется за свою идею с вином, хотя это чертово «может быть» совсем-совсем не про вино. Она хочет услышать «а почему бы и нет?» На мгновение кажется, что Леон так и скажет. Она замирает, когда губы напротив приоткрываются, когда зрачки расширяются во всю радужку, а взгляд становится мягким и чуть смущенным, совсем как тогда… Руки скользят по талии ниже, еще немного и они перейдут грань дружеских объятий. Она ждет, оглушенная стуком собственного сердца, жмется к сильному тренированному телу, заглядывает в глаза напротив и видит это «да»… их губы так близко… Леон коротко выдыхает, склоняется к ней…        А потом все исчезает. Горячие ладони дергаются, будто Леон обжегся, а потом ее стискивает так, что она едва может дышать. Она вновь видит этот жутковатый потусторонний взгляд. Ей кажется, что ее прижимает к себе мраморная статуя. Каждая мышца застывает в спазме, а ладони на ее спине холодны как лед. Леон прищуривается, подбирается, всматриваясь стеклянными глазами в точку за ее плечом. Клэр не выдерживает и оборачивается.        Они стоят в дверях, в полукруге желтого света квартиры. Дальше — длинный коридор многоэтажки и холодное сияние от длинной лампы под потолком. Дальше — темнота. Экономия владельца — лампы в общих коридорах зажигаются по датчику движения. Она видит лишь горящие мутным огоньком буквы «Лифт», две подсвеченные кнопки вверх и вниз, и совсем далеко едва читаемое «Лестница». Никого. Но глаза Леона смотрят именно туда, в темноту коридора, что сейчас кажется бесконечной дорогой в никуда. Клэр хочет спросить, в чем дело, но слова замирают на ее губах. Ей становится жутковато. Кажется, что в шумной многоэтажке они совсем одни. Рядом, из-за двери соседей слышится смех и музыка, но это вранье. Ловушка. Стучи, звони, кричи о помощи — бесполезно. Ты будешь слышать все тот же смех, одни и те же шутки по кругу, а если выломаешь дверь — увидишь, что живых нет. Изуродованные куклы, застывшие дурной карикатурой на людей, и заезженная пластинка с записью мертвых голосов. И так — за каждой дверью, на каждом этаже. Всех люди исчезли. Пока они с Леоном смеялись и болтали о ерунде, огромный монстр из пустоты уничтожил все живое. Остались лишь они, вдвоем, их оставили на сладкое. Монстр смеется над ними из темного провала коридора и ждет. Она почти видит сгусток черноты, безжалостный и алчный. Им нельзя разделяться, ни в коем случае. Она цепляется за кожанку Леона, хочет сказать, чтобы он остался, не уходил туда, в беспросветную бесконечность, вдвоем безопасно… И одновременно — хочет посмеяться над собой. Какое богатое воображение, Клэр. Там никого нет. Никого… Она так и сделала бы, если бы не Леон.        Это застывшее бледное лицо, эти прозрачные глаза и поджатые губы. Леон тоже чувствует монстра. Возможно, видит то, что не видит она. А потом все заканчивается. Ее поднимает в воздух на мгновение — Леон легко подхватывает ее и ставит за себя, словно прячет от чудовища за свою широкую спину. Морок проходит, Клэр выдыхает и слышит прохладное и оскорбительно деловое: — Звони, если нужна помощь, Клэр, — только так? Просто позвонить нельзя? Поболтать, встретиться… она слишком растеряна сейчас, чтобы возразить или настоять на том, чтобы Леон остался… Тонкие хрупкие нити, что связали их, рвутся во мгновение ока и хлещут крапивой по нервам. Кэр кивает и беспомощно смотрит, как он уходит в темноту. Она нервно вытирает лоб — надо же, испарина. Черт, что с ней? Она ждет с бешено колотящимся сердцем, представляет, как из темноты появляется когтистая лапа, хватает Леона и… нет. С легким треском загорается следующая лампа. Конечно, коридор пуст. Леон стоит у лифта один. Короткий взмах рукой — и они расходятся. Клэр закрывает дверь на все замки, даже на цепочку, чего она раньше никогда не делала, а потом стоит у окна. Ее отпускает, когда она видит внизу одинокую фигуру. Леон идет спокойно, легкой походкой, чуть опустив голову. Еще мгновение — шум мотора мотоцикла и огоньки фар исчезают в вечерней полутьме.        Этим вечером Клэр долго сидит в кухне и пьет вино. Она корит себя за нерешительность и обещает себе быть смелее в следующий раз. Да, нет большой любви, но симпатия, притяжение есть, она не могла ошибиться, верно? Но ее мысли нет-нет и сворачивают на странное. Она вспоминает то, что заметила, но не смогла осознать сразу. Белеющие в темноте тусклыми огоньками кнопки «вверх» и «вниз» у лифта погасли на долю секунды, словно нечто, невидное глазу в темноте, заслонило их на мгновение. Легкий скрип, на грани слышимости, и секундный холодок — сквозняк, как если бы далеко впереди открылась и сразу же закрылась дверь черной лестницы. Самое странное… Леон. Она видела слабую улыбку, тенью пробежавшую по окаменевшему лицу. Если Леон и боялся — то только за нее. Он был готов отдать всего себя алчной пустоте. Клэр ругает себя за истеричные фантазии, но тем вечером нет-нет и подойдет к входной двери, на цыпочках, и посмотрит в глазок. Просто так.        — Из-за тебя я даже в бар не хожу, — ворчит Леон на мертвого человека, нажимая на истертую кнопку с цифрой «1» в лифте дома Клэр. — Неужели я не могу помочь Клэр? Он выходит из дома в прохладный вечер засыпающего города и запрещает себе смотреть по сторонам. — Я не собирался оставаться на ночь… — маленькая ложь, Кеннеди. Ты и твой невидимый мертвый дружок знаете это. Ты едва не приступил черту в попытках побыть нормальным человеком. — Ты и Аду называл сучарой, хотя ты ее совсем не знаешь… как и я, конечно… Насмешка судьбы. Та ночь подарила юному мальчишке двух женщин, в секунду ставших неимоверно важными в его жизни, а потом — забрала навсегда, отравив его душу вечным дождем и холодом. Он просто не может… Вы, ребята, встречаетесь? — он помнит свой смущенный смех и лукавый взгляд Клэр. Тогда, на рассвете, это казалось реальным. Тогда Леон улыбался, не понимая, что с ним сделал Раккун-сити и что с ним сделают позже, отняв последний шанс просто… жить. Да, приходить с работы в уютный дом к любимой женщине и просто жить.        — Не понимаю, почему я должен отчитываться именно перед тобой. Мы были просто напарниками. Еще одна маленькая ложь. Леон Кеннеди удивительное создание. Извечно тянется к тому, что сжигает душу в пепел, но избегает того, что может просто согреть замершее сердце.        Он усаживается на мотоцикл и надевает очки. Поворот ключа — и рычание мотора перекрывает его слова, звучащие в голове: — Или ты меня ревнуешь?.. Черта с два он сказал бы такое живому Джеку Краузеру. Он едет по пустым улицам, разгоняется, проскакивает под красный, нахально пользуясь полномочиями специального агента, пролетает мимо своего дома, хочет погонять за городом, насладиться острым, как лезвие ножа, чувством игры на скорость со смертью, но тормозит на следующем перекрестке и медленно возвращается домой. — Как скажете, сэр. Спать так спать. Леон устало поднимается к себе. Подсчет ступеней не помогает от тяжелого гнета рук мертвеца на плечах. Сегодня призрак недоволен его поведением. Леон и сам недоволен. Расслабился. Позволил себе согреться сердечным теплом Клэр, едва ли не совершил непростительную ошибку… Леон не хочет инфицировать собой прекрасную женщину, отчаянно смелую, добрую… слишком здоровую для него. Нельзя. У квартиры Леон не выдерживает, ведет ноющим фантомной болью плечом и оглядывается. Никого нет. Лишь внизу далеким эхом хлопнула входная дверь. Сквозняк. Странно. Неужели мертвецы меняются так же, как живые? Да, черти дери, Джек Краузер никогда не был хорошим парнем, но сегодня… Душная волна едва сдерживаемой ярости и жажды крови от призрака опалила его душу, как раскаленный ветер пустыни в полдень. У нас есть только мы. Тогда рекрут Кеннеди предпочел не заметить то, что почувствовал — в очередной раз. Если уж он умеет делать что-то в своей гребаной жизни идеально — так это избегать, игнорировать, не замечать очевидного. — Мы оба знаем, что это невозможно, — ответил агент Кеннеди, предпочитая не замечать искренности в темном взгляде загадочной женщины и разочарования его ложью. — Ну да, конечно… Ада слишком сложна, чтобы кинуть простое: — Ты лжешь, Леон. Просто боишься сорваться с цепи на свободу. Не замечать трепета прижавшейся к нему Клэр, такой близкой и открытой, готовой ждать агента Кеннеди с работы каждый вечер, зная, что он может не вернуться. Не замечать тяжелого взгляда серых глаз и поджатых губ: — Какого черта ты трешься с этим? Тебе даже имя его нужно. Только позывной, — когда напарник майора Краузера осмеливался сделать шаг в сторону, за границу очерченного командиром дозволенного, и просто поговорить с случайным солдатом перед операцией. Вот другие это прекрасно замечали, оставляя его занимать почетное место фаворитки майора и нести тяжелое бремя избранного в одиночестве. Быть любимчиком майора Джека Краузера нелегко, можем только посочувствовать, парень. Беги к папочке под крылышко. Леон мог бы прочитать это в каждом взгляде, если бы не был так избирательно слеп. Предупреждение и намек. Только мы. И больше никого, новичок.        Леон слабо улыбается своему душевному нездоровью. — Надеюсь, ты доволен, — шепчет он, вытягиваясь в холодной кровати. — Я один.